На следующий день карфагеняне, получив подкрепления (по словам Аппиана, теперь они даже численно значительно превосходили нумидийцев (Аппиан, Ливия, 71), спустились на равнину, и противоборствующие армии построились в боевой порядок. Находившийся в это время в нумидийской армии Публий Корнелий Сципион Эмилиан, который, будучи легатом воевавшей в Испании армии Лукулла, приехал попросить у Масиниссы слонов, имел возможность наблюдать последовавшее за этим сражение, как в театре. Впоследствии Сципион не без юмора говорил, что, хотя сам он участвовал во многих битвах, никогда так не наслаждался, потому что лишь на это сражение, где сошлось сто десять тысяч человек, он мог смотреть совершенно беззаботно. И только двое, добавлял он, видели ранее подобное зрелище: Зевс с горы Иды и Посейдон с Самофракии во время Троянской войны (Аппиан, Ливия, 71).
Побоище длилось до вечера, его подробности неизвестны, но в конечном итоге победителем из него вышел, «по-видимому» (Аппиан, Ливия, 72), Масинисса. Узнав о том, что Сципион находится у нумидийцев, карфагеняне попросили его о посредничестве в заключении мира. Переговоры состоялись, и пунийцы предложили отдать Нумидии земли вокруг Эмпории, борьба за которые шла уже десять лет, двести талантов серебра сразу и восемьсот позднее, но когда Масинисса потребовал выдать перебежчиков, ему было отказано, и стороны разошлись, ничего не достигнув. Сципион, получив слонов, уехал в Испанию, а Масинисса, окружив холм, где обосновались пунийцы, рвом, отрезал их от возможного подвоза продовольствия. Положение нумидийцев тоже было не из легких, поскольку припасов им доставлялось мало, а у карфагенян еще имелся запас. Попыток прорыва Гасдрубал не предпринимал, так как пока не испытывал нужды в продовольствии, а еще узнал, что для улаживания конфликта прибывает римское посольство. Но переговоры не состоялись, так как им недвусмысленно сказали (насколько можно интерпретировать слова Аппиана (Аппиан, Ливия, 72), именно карфагеняне), что если дела Масиниссы плохи, то они могут договариваться о перемирии, а если хороши, то пусть только сильнее побуждают его к войне. По-видимому, послы должным образом оценили обстановку, да и вряд ли в их интересах было спасать карфагенян, и они уехали.
Между тем время работало на нумидийцев. Боев не было, в карфагенском лагере продовольствие скоро закончилось, в пищу пошли вначале вьючные животные, потом лошади, потом кожаные ремни. Дрова тоже подошли к концу, и вместо них стали жечь деревянные части оружия. Из-за большой скученности людей начались эпидемии, которые еще больше усиливались, потому что трупы умерших было невозможно ни сжечь, ни вывезти. О том, чтобы принимать сражение, теперь не могло быть и речи. Доведенные до крайности, карфагеняне запросили мира, разумеется, на гораздо более тяжелых условиях, чем сразу после битвы с нумидийцами. Они теперь не только выдавали перебежчиков, платили пять тысяч талантов серебром в течение пятидесяти лет, в нарушение ранее данной клятвы принимали обратно изгнанников, но и должны были покинуть лагерь безоружными, пройдя колонной по одному сквозь строй врагов. На этом пути, в отместку за нападение во время своего посольства в Карфаген, их атаковали всадники Гулуссы, учинив среди безоружных и ослабленных пунийцев жестокую резню. В итоге из всей карфагенской армии, численность которой Аппиан на этот раз определяет в пятьдесят восемь тысяч человек (Аппиан, Ливия, 73), до города добрались совсем немногие, среди них сам Гасдрубал и другие знатные пунийцы.
Тщетная капитуляция
Теперь карфагенянам было впору самым серьезным образом подумать о том, как спасти свою страну от гибели. Поражение от Масиниссы означало не только проигрыш очередного этапа затяжной борьбы с Нумидией. Ведь, вступив в войну без санкции Рима, Карфаген нарушил договор и мог ожидать любой кары с его стороны. Тактика защиты была выбрана далеко не самая удачная. Пунийцы не придумали ничего лучше, как свалить всю вину за поход против Масиниссы на его непосредственных исполнителей, и осудили на смерть боэтархов Гасдрубала (ему удалось бежать) и Карталона, а также остальных его участников. Кроме этого, в Рим отправили посольство, которое должно было как-то оправдаться перед сенатом.
Но судьба Карфагена была уже предрешена. Как только римляне узнали об итогах войны, по Италии объявили набор в армию – причем цель его заранее не разглашалась, – чтобы обеспечить внезапность дальнейших действий. Как это не раз уже бывало, для задумавших воевать римлян главным оставалось только найти благовидный предлог (Аппиан, Ливия, 74). Поэтому вряд ли карфагенские послы имели шансы отвести угрозу, тем более что их оправдания в сенате звучали достаточно неуклюже. Они одновременно обвиняли Масиниссу и своих полководцев, представляя военную кампанию их частной инициативой и результатом излишней ретивости в защите города, который сам договор не нарушал. В ответ один из сенаторов спросил, почему же карфагеняне осудили виновных в войне не в начале событий, а после поражения, и почему их посольство прибыло в Рим не раньше, а только теперь. Послы не нашлись, что на это сказать, и сенаторы заявили, что карфагеняне недостаточно оправдались перед римским народом. Римляне явно тянули время и старались подольше продержать пунийцев в неведении относительно своих планов, и когда послы спросили, как же они смогут смыть обвинение, «сенат дословно ответил так: «Если удовлетворите римлян» (Аппиан, Ливия, 74). Разумеется, для карфагенян вовсе не было очевидным, что именно должно удовлетворить римлян. Понимая, что им придется пойти на большие потери, они все же надеялись, что до самого страшного не дойдет. Кто-то предполагал, что дело ограничится увеличением суммы контрибуции, другие считали, что римляне хотят новых территориальных уступок Масиниссе. Было снаряжено новое посольство, которое попыталось доподлинно узнать римские требования, но его отослали обратно, заявив, что карфагенянам они и так хорошо известны.
В это время, когда римляне полным ходом готовились к войне, находившимся в смятении карфагенянам был нанесен удар с неожиданной стороны. Граждане крупнейшего союзного Карфагену города Утики решили, как когда-то во времена Ливийской войны, сменить покровителя и направили посольство, передавшее город в распоряжение римлянам. Теперь всем стало ясно: у Карфагена не осталось друзей и в успех его дела не верит уже никто.
После отложения Утики римляне, наконец, решили официально оформить свои намерения, по крайней мере частично. Собравшись на Капитолии, где обычно решались военные вопросы, сенат постановил объявить Карфагену войну за то, что, вопреки договору, они завели флот, вышли с войсками за свои границы, повели войну против Масиниссы, друга римского народа, и не допустили в свой город сына его Гулуссу, сопровождавшего римское посольство (Аппиан, Ливия, 75). Впрочем, в соответствии с ливианской традицией посольство из Утики явилось уже после объявления войны (Ливий, Содержание, 49). Теперь готовящийся поход приобрел невероятную популярность, ведь всем казалось, что он станет легкой прогулкой, и в надежде на поживу в армию шли охотно. Всего римский экспедиционный корпус составил восемьдесят тысяч пехоты и четыре тысячи конницы во главе с консулом Манием Манилием, а также флот из пятидесяти квинкверем, ста легких боевых кораблей (гемиолиев) и большого количества торговых судов под командой консула Луция Манция Цензорина. Консулам были выданы тайные инструкции не прекращать боевых действий до полного разрушения Карфагена.
В Карфаген известие об объявлении войны и выступлении римской армии принес один и тот же гонец. О том, чтобы организовать сопротивление, никто пока не думал, ведь у Карфагена не было ни флота, ни запасов, ни союзников, а недавняя война с Нумидией стоила слишком больших жертв. Не зная о тайном приказе консулам, карфагеняне все еще надеялись, что как-то удастся уладить дело миром. Они направили в Рим новое посольство из тридцати человек, дав ему полномочия действовать по ситуации, но добиться примирения. Послы пошли на все, что было возможно в их положении, – отдали город в полное распоряжение римлян, а это, по сути, означало безусловное рабство. Но для римлян этого было уже мало. Чтобы еще потянуть время, сенат заявил, что если для начала пунийцы выдадут им в течение тридцати дней триста детей из знатнейших семей в качестве заложников, а потом исполнят новые требования римлян, то Карфаген сохранит не только свободу, но также самоуправление и земли. В то же самое время консулам тайно подтвердили конечную цель похода – разрушение Карфагена.
Конечно, неопределенность римских условий настораживала, но та ложная надежда на мирный исход, которую сенаторы оставили карфагенянам, заставила их пойти и на это, хотя многие в городе были убеждены, что выдача заложников нисколько не облегчит их судьбу. Родители и домашние оплакивали детей, матери «…хватались за корабли, везущие их, и полководцев, их сопровождавших, бросались к якорям, разрывали снасти, обвивали моряков и препятствовали плаванию. Были среди женщин и такие, которые плыли за кораблем далеко в море, проливая слезы и смотря на детей» (Аппиан, Ливия, 77). Детей перевезли на Сицилию, куда уже переправилась римская армия, а оттуда претор Квинт Фабий Максим отправил их в Рим, где их поместили в док шестнадцатипалубного корабля (Полибий, XXXVI, 5, 8); скорее всего, этот док предназначался для огромного корабля македонского царя Филиппа V. Тогда же карфагенянам было сказано, что остальные требования римлян станут известны после высадки их армии в Утике.
Пунийцам нечего было на это возразить, и римляне беспрепятственно ввели флот в гавани Утики и разбили лагерь рядом с городом, на том же месте, где когда-то был лагерь Сципиона Африканского. Прибывшим туда вскоре карфагенским послам устроили торжественную и в то же время унизительную встречу. Прежде чем дойти до консулов, восседавших в окружении легатов и военных трибунов, пунийцам пришлось миновать весь строй стоявшей при полном параде римской армии и остановиться перед натянутой веревкой, ограждающей консульское место.