и из Мегар в Бирсу, а вместе с ними бежали и воины из внешнего лагеря.
Но здесь Сципион остановился. Дело в том, что район Мегар, куда пробились римляне, был занят садами и огородами, пересечен всевозможными каналами и изгородями, и Эмилиан побоялся, что наступающие легионы попросту завязнут в этом лабиринте, а бой с хорошо знающими местность горожанами будет стоить слишком больших потерь. Он решил не рисковать и приказал отступить (Аппиан, Ливия, 117).
Сейчас вряд ли можно сказать, насколько оправданной была сдача столь легко завоеванной позиции, во всяком случае, Гасдрубал уже на следующий день по-своему отомстил римлянам за их ночное нападение. По его приказу на городскую стену, так, чтобы римским солдатам было хорошо видно, вывели пленных и подвергли самым страшным мучениям – им вырывали глаза, языки, жилы и половые органы, отрезали пальцы, подрезали подошвы ног и сдирали кожу, а остававшихся в живых сбрасывали со стен вниз.
Цель таких действий Гасдрубала очевидна. Мучительная смерть боевых товарищей должна была разозлить римлян и лишить карфагенян надежды на сколько-нибудь мягкие условия капитуляции, принуждая этим к самому отчаянному сопротивлению. Отчасти достичь этого удалось, по крайней мере, от римлян пощады уже никто не ждал. Но и популярность Гасдрубала сильно пошатнулась, ведь даже теперь далеко еще не все горожане стремились сражаться до последнего. Результатом этого стала новая вспышка борьбы за власть в городском совете, закончившаяся победой Гасдрубала, который арестовал и убил нескольких своих противников, став тем самым, по сути, единоличным правителем города. Таким образом, следует признать, что если на поле боя Гасдрубал и не проявил выдающегося таланта, то в качестве политического лидера был далеко не так бездарен, как его пытался показать Полибий.
Между тем Сципион, воспользовавшись тем, что карфагеняне накануне оставили свой внешний лагерь, захватил его и сжег, а затем приказал перекопать перешеек, соединявший Карфаген с материком. Пока шли работы, карфагеняне устроили вылазку, но были отбиты и помешать римлянам не смогли – город был отделен от большой земли двумя рвами длиной в пять километров каждый, которые дополнялись по флангам еще двумя. В итоге римский лагерь находился внутри четырехугольника, стороны которого образовывали рвы с частоколом. По направлению к Карфагену ров был дополнен почти четырехметровой высоты стеной, а в середине всего сооружения была воздвигнута высокая башня, с которой можно было наблюдать за тем, что происходит в городе. Теперь, впервые за все время осады, Карфаген оказался полностью блокирован с суши.
Когда перешеек был перекрыт, начальник карфагенской конницы Битиас, отвечавший за снабжение продовольствием, мог посылать его только морским путем, да и то лишь когда на берег с моря дул сильный ветер, позволявший транспортным судам прорывать цепь римских кораблей, блокирующих Карфаген. Поскольку Гасдрубал распределял еду только между тридцатью тысячами воинов, не заботясь об остальном населении, в городе скоро начался голод, от которого жители умирали сотнями, а многие бежали к римлянам (Аппиан, Ливия, 120). Сам Гасдрубал при этом устраивал пиры с дорогостоящими лакомствами и «вел жизнь не правителя государства, к тому же удрученного неописуемыми бедствиями, но откормленного быка, помещенного где-нибудь на рынке» (Полибий, 38, 2, 7).
После этого Сципион решил отрезать карфагенянам и выход в море. Для этого он приказал построить дамбу, закрывавшую гавань. Поначалу карфагеняне не верили, что римлянам удастся чего-либо достичь в этом деле, но все солдаты сутки напролет работали с таким напряжением, что дамба была завершена достаточно быстро. Теперь Карфаген оказался окончательно отрезанным и от моря (Аппиан, Ливия, 121).
Горожане осознали все отчаяние своего положения еще до того, как римляне достроили дамбу. Но отчаяние и подсказало им выход. В глубочайшей тайне, днем и ночью мужчины, женщины и дети копали новый выход из гавани, там, где уже глубина и ветер не позволили бы построить новую дамбу. Работа велась настолько скрытно, что даже захваченные римлянами пленные ничего определенного не могли сказать о том, что происходит в гавани. Одновременно с этим они строили боевые корабли, и, когда все было готово, пунийцы открыли выход из гавани и, к огромному удивлению римлян, вывели в море целый флот, насчитывавший пятьдесят квинкверем, трирем и более легких судов. Быть может, этот в самом деле ошеломляющий успех вскружил карфагенянам голову настолько, что они не сумели им должным образом распорядиться. Если бы они в тот же день атаковали стоявший на приколе и совершенно не охраняемый римский флот, то, безусловно, могли бы его полностью уничтожить. Однако среди пунийских военачальников не нашлось человека, который бы оценил такой редкий шанс, и карфагенский флот вернулся обратно в гавань, ограничившись только демонстрацией силы (Аппиан, Ливия, 121–122).
Когда на третий день карфагеняне вновь вывели свои корабли в море, фактор внезапности был утерян и им противостоял уже полностью готовый для битвы римский флот. В последовавшем затем полномасштабном сражении обе стороны дрались с огромным упорством и мужеством, и до конца дня победитель оставался неясен. Наконец, когда уже близился вечер, карфагеняне начали отводить свои корабли в гавань, надеясь продолжить бой на следующий день. Именно этот неудачно выполненный маневр и решил исход битвы. Более легкие и быстроходные суда опередили остальные корабли и, скопившись у входа в гавань, совершенно его загородили, в результате чего большие корабли были вынуждены выстроиться у тянувшегося вдоль берега мола и отражать атаки наседавшего римского флота. Карфагенские суда были лишены возможности маневрировать, но и в таком положении наносили противнику заметный урон, пользуясь тем, что для каждой новой атаки римлянам приходилось отступать, а во время разворота, который они делали перед самым строем пунийцев, их корабли оказывались особенно уязвимы. Однако моряки пяти кораблей из союзной римлянам греческой колонии Сида в Памфилии придумали, как усовершенствовать тактику нападения. Они бросили якоря на некотором расстоянии от неприятельского строя и после очередной атаки просто подтягивали к ним по канату свои корабли, не подставляя под удар борт, а затем вновь атаковали. Вскоре их примеру последовали и римские экипажи, и к наступлению ночи карфагенский флот был окончательно разгромлен. Немногие уцелевшие корабли укрылись в гавани (Аппиан, Ливия, 123; Ливий, Содержание, 51).
На следующий день Сципион предпринял атаку на мол, находившийся рядом с входом в гавань. На нем располагались укрепления, часть из которых римлянам вскоре удалось разрушить, а на самой насыпи установить осадные машины. Но когда наступила ночь, карфагеняне ответили им настолько дерзкой вылазкой, что, рассказывая о ней столетия спустя, Аппиан не скрывал уважения к жителям города. Раздевшись догола, с оружием и незажженными факелами в руках, карфагеняне двинулись к молу по мелководью, откуда их никто не ждал, кто вплавь, кто по шею в воде. Когда они его достигли и зажгли факелы, вспыхнула ожесточенная схватка, в ходе которой осадные машины были уничтожены, а римляне в страхе перед безумной отвагой пунийцев бежали. Паника среди них была такой, что Сципион, лично пытавшийся навести порядок в своей армии, приказал убивать бегущих, и несколько человек действительно поплатились жизнью, пока дисциплина не была восстановлена.
На следующий день карфагеняне починили и усилили оборонительное сооружение на насыпи, но римляне, восстановив осадные машины, вскоре сделали напротив него вал, с которого зажигательными снарядами сильно повредили укрепление пунийцев, а потом и вообще очистили его от врагов. На отвоеванной насыпи римляне построили кирпичную стену не ниже городской стены, и размещенные на ней четыре тысячи солдат подвергали карфагенян непрерывному обстрелу, благо до врага было близко (Аппиан, Ливия, 124–125). Более за все лето 147 г. до н. э. активных действий у города не предпринималось.
В начале зимы 147 г. до н. э. Сципион решил, наконец, покончить со всеми союзниками карфагенян, рассеянными по Ливии, и захватить остальные города. Основные силы были направлены против памятного римлянам двумя позорными отступлениями Нефериса, обороной которого теперь руководил Диоген. Его лагерь неподалеку от города и подвергся непрерывным атакам, которые Сципион поручил Гулуссе. Сам римский военачальник в течение некоторого времени ездил между Неферисом и Карфагеном, следя за обстановкой, а когда часть стены лагеря Диогена была разрушена, Эмилиан уже лично возглавил операцию. Поставив в засаду тысячу отборных бойцов, он бросил в пролом стены несколько отрядов общим числом в три тысячи человек, а когда бой был в разгаре, ввел в действие и засадный отряд, который проник в лагерь со стороны, которую никто не охранял. Разгром карфагенян был полным: по словам Аппиана, они потеряли до семидесяти тысяч убитыми, десяти тысяч пленными, и около четырех тысяч было рассеяно (Аппиан, Ливия, 126). Вскоре после этого в результате двадцатидвухдневной осады был взят Неферис, а затем сдались либо были захвачены и остальные ливийские города (Ливий, Содержание, 51). Карфаген лишился даже теоретической возможности получить помощь со стороны.
Скорее всего, именно в это время Гасдрубал предпринял попытку договориться со Сципионом о капитуляции города на приемлемых условиях. Ему каким-то образом удалось лично встретиться с Гулуссой, которого он и попросил передать свои предложения самому римскому военачальнику. Гасдрубал был согласен на любые требования римлян при условии пощады города. Но римляне не для того сражались два года, чтобы согласиться на условия, которые они не приняли еще до войны, о чем Гулусса и сказал Гасдрубалу. Тем не менее, надеясь на помощь союзников, Гасдрубал настоял на том, чтобы его предложения передали Эмилиану, который, в свою очередь, тоже не воспринял их всерьез. И все-таки осаду надо было так или иначе заканчивать, потому что близились очередные консульские выборы и Сципион рисковал отдать всю славу за победу над Карфагеном своему преемнику. Со своей стороны он через Гулуссу предложил Гасдрубалу гарантии жизни ему самому с женой, детьми и десятью родственными или дружественными семействами и возможность взять с собой десять талантов серебра или всех слуг. Но пуниец, «призвав богов и судьбу в свидетели, объявил, что никогда не наступит тот день, когда бы Гасдрубал глядел на солнечный свет и вместе на пламя, пожирающее родной город, что для людей благомыслящих родной город в пламени – достойная могила» (Полибий, XXXVIII, 2, 8). Гасдрубал тогда еще не знал, что помощи от иноземных союзников ждать нечего, а остальные ливийские города подчинены римлянами.