И вот пунийцы вновь пошли на штурм, на этот раз сразу с нескольких направлений. Это дало результат, у сагунтийцев попросту не хватало сил, чтобы одинаково успешно отражать все атаки. «И вот тараны ударили в стены; вскоре там и сям началось разрушение; вдруг сплошные развалины одной части укреплений обнажили город – обрушились с оглушительным треском три башни подряд и вся стена между ними. Пунийцы подумали было, что их падение решило взятие города; но вместо того обе стороны бросились через пролом вперед, в битву, с такой яростью, как будто стена до тех пор служила для обеих» (Ливий, XXI, 8, 5–6). Между развалинами стены и городскими домами вспыхнула упорнейшая рукопашная схватка. Небольшое ровное пространство, на котором построились противники, не могло вместить всех спешащих к пролому воинов, и бой проходил в большой тесноте. Здесь сильные неудобства для карфагенян вызвало применение сагунтийцами своего особого оружия – фаларики. Она представляла собой метательное копье с необычайно длинным, около трех футов, железным наконечником, способным поражать человека даже сквозь щит. Кроме этого, фаларика была снабжена горючим веществом, которое поджигали непосредственно перед броском. Щит, в который вонзалось такое копье, приходилось бросать, поскольку он мог загореться от огня на древке фаларики (Ливий, XXI, 8, 10–12).
Постепенно стало ясно, что карфагеняне не смогут одолеть отчаянно сражавшихся сагунтийцев, которые оттеснили их вначале к пролому, а потом и за линию городских стен. Здесь воодушевленные горожане еще усилили натиск и, обратив врагов в бегство, гнали их до самого лагеря.
Именно в этот момент Ганнибала оповестили о прибытии римского посольства Валерия Флакка и Бебия Тамфила, которое Пуниец благополучно переправил в Карфаген. Как уже упоминалось, время, которое римлянам потребовалось на дорогу в Ливию и сами переговоры, Ганнибал использовал, дав своим воинам небольшую, но столь желанную передышку. Чтобы повысить моральный дух армии, он обещал, что вся захваченная в Сагунте добыча будет поделена между осаждавшими. Горожане на это время тоже прекратили вылазки, а все силы бросили на строительство новой стены на месте проломленного участка.
Следующий штурм опять начался с разных направлений и был еще более массированным, чем предшествующие. Решающий удар должна была нанести колонна под командованием самого Ганнибала. Здесь находилась огромная передвижная осадная башня, своей высотой превосходившая крепостные стены. Когда ее подвели вплотную к городским укреплениям, то расположенные на ее ярусах баллисты и катапульты своей стрельбой очистили стену от защитников, после чего по приказу Ганнибала около пятисот ливийских наемников с топорами проделали новые бреши, через которые пунийцы вошли в Сагунт.
Но и это еще не означало победу. Сагунт не сдавался, и все, чего удалось добиться Ганнибалу, ограничивалось лишь захватом некоего холма в пределах городской черты, на который были свезены метательные машины и окружены частоколом. Сагунтийцы, будучи уже не в силах отвоевать пунийский форпост на своей территории, ответили строительством новой стены, прикрывающей городские кварталы с этого направления.
Положение осажденных становилось безнадежным. Помощи от римлян все не было, а собственные ресурсы неумолимо таяли. Единственным эпизодом, который мог бы несколько облегчить их положение, были вспыхнувшие в тылу карфагенян волнения иберийских племен оретанов и карпетанов. Поводом к нему послужила жестокость, с которой проводился набор в войско Ганнибала. Очередные карфагенские вербовщики были схвачены, и дело шло к вооруженному выступлению, но здесь Ганнибал не дал событиям выйти из-под контроля и, оставив руководство осадой на Магарбала, сына Гимилькона, стремительно вторгся с частью войск на земли потенциальных мятежников, полностью их усмирив. Магарбал отлично справился с возложенными на него обязанностями, и отсутствие под стенами Сагунта Ганнибала прошло совершенно незамеченным. Более того, за это время пунийцам удалось добиться определенных успехов: несколько стычек окончились в пользу осаждавших, а главное, в стене был сделан новый пролом. Ганнибал сразу же начал очередной штурм города, а именно его самой укрепленной части – акрополя. Бой стоил больших потерь обеим сторонам, но в результате часть акрополя осталась в руках карфагенян.
Дни Сагунта были сочтены, но большинство из его граждан не думало о сдаче и продолжало защищаться с упорством отчаяния. Вероятно, именно это объясняет то, что, когда некий сагунтиец Алкон по собственной инициативе решил уговорить Ганнибала пойти на мирное соглашение, он не поставил в известность о своем намерении никого из осажденных. Со слезами на глазах он умолял пунийского полководца о пощаде города, но Ганнибал, чувствуя себя неоспоримым хозяином ситуации, выдвинул условия, которые сагунтийцы не приняли бы даже в своем нынешнем положении. Он требовал удовлетворить все претензии турдетанов, отдать им все золото и серебро, а самим, взяв лишь по одной одежде на человека, покинуть свой город и поселиться там, где он им укажет (Ливий, XXI, 12, 5).
Возвращаться Алкон не рискнул: он был уверен, что если попытается изложить своим согражданам эти условия, то его сразу же убьют. Взять это непростое дело на себя вызвался один из пунийских воинов, ибериец Алорк, который был связан с сагунтийцами союзом дружбы и гостеприимства и поэтому мог рассчитывать на гарантии неприкосновенности. Он беспрепятственно прошел в город, сдал оружие и был отведен в городской совет. Простые жители, которые шли вслед за Алорком в надежде узнать то, что он хотел сказать, были вначале оттеснены от здания совета, но постепенно подошли ближе и вот уже стояли вместе со старейшинами, слушая жестокие условия Ганнибала. Алорк постарался использовать все свое красноречие, чтобы убедить сагунтийцев пойти хотя бы на такой мир, поскольку сопротивляться далее становилось уже невозможным.
Старейшины города не колебались с решением: «Вдруг первые в городе лица, прежде чем Алорку мог быть дан ответ, отделились от сената, начали сносить на площадь все серебро, как общественное, так и свое собственное, и, поспешно разведши огонь, бросили его туда, причем многие из них сами бросались в огонь» (Ливий, XXI, 14, 1). В огонь летело все, что могло бы стать добычей для неприятеля, а чтобы даже переплавленный металл не представлял ценности, в общий костер бросали также медные и свинцовые вещи.
В это самое время один из пунийских отрядов обрушил башню акрополя и проник внутрь, поскольку из-за происходившего на городской площади стены уже никто не охранял. Узнав об этом, Ганнибал тотчас бросил свою армию на последний штурм, приказав убивать без разбору всех взрослых жителей. Судьбу родителей разделили и многие сагунтийские дети, сгорев в домах или погибнув от рук разъяренных пунийских воинов или своих же матерей, не желавших для них пожизненного рабства (впрочем, даже после такой резни уцелело достаточно жителей, чтобы впоследствии римляне могли вернуть их на руины города для поселения (Ливий, XXIV, 42, 10).
Когда последние очаги сопротивления были подавлены, победители занялись грабежом и дележкой пленных. Несмотря ни на что, добыча была весьма внушительной, значительная часть ее была отправлена в Карфаген.
По окончании осады, длившейся, «по свидетельству некоторых», восемь месяцев (Ливий, XXI, 15, 3), Ганнибал отвел свои войска на зимние квартиры в Новый Карфаген. Целью его следующего похода должна была стать Италия, дорога на нее была теперь открыта.
Война объявлена
Известие о падении Сагунта достигло Рима вскоре после возвращения из Карфагена посольства Флакка и Тамфила. Ответным ходом могла быть только война, которая и была объявлена на народном собрании, причем, как подчеркивает Полибий, никаких предварительных совещаний по этому поводу не проводилось, поскольку решение было очевидным для всех (Полибий, III, 20).
Первый приблизительный план боевых действий был уже готов. Войну предполагалось вести на чужой территории. По итогам жеребьевки консулы Публий Корнелий Сципион и Тиберий Семпроний Лонг получали в качестве провинций Испанию и Африку соответственно. Очевидно, будущая военная кампания не внушала римскому руководству особенных опасений, и мобилизация проводилась в обычных масштабах. Было сформировано шесть легионов общей численностью в двадцать четыре тысячи пехотинцев и тысячу восемьсот всадников, а от союзников по решению консулов было призвано сорок тысяч пехоты и четыре тысячи четыреста кавалеристов. Двести двадцать квинкверем и двадцать легких посыльных судов были спущены на воду (Ливий, XXI, 17, 1–3).
Из этих сил Публию Корнелию Сципиону выделялось два легиона, четырнадцать тысяч союзнических пехотинцев и тысяча шестьсот всадников и, кроме того, шестьдесят квинквирем. По расчетам сенаторов, их должно было быть достаточно, чтобы удерживать армию Ганнибала в Испании, по крайней мере, не допустить ее проникновения на Апеннинский полуостров. То, что пунийцы могут выбрать для нападения на Италию морской маршрут, казалось заведомо невероятным и полностью оправдалось впоследствии. Помогать Сципиону должен был претор Луций Манлий, которому назначалась провинция Галлия и подчинялись два легиона, десять тысяч пехоты и тысяча конницы союзников, а также шестьдесят римских всадников. Семпроний Лонг во главе двух римских легионов, шестнадцати тысяч пехотинцев и тысячи восьмисот союзных всадников должен был базироваться на Сицилии, откуда, в случае успешных действий против Ганнибала в Испании, должен был переправиться в Африку. Для этого ему выделялось сто шестьдесят квинкверем и двадцать посыльных судов (Ливий, XXI, 17, 3–9).
Теперь, когда для войны было уже все готово, оставалось лишь завершить необходимые, по обычаям тех времен, дипломатические формальности. В Карфаген было направлено посольство из наиболее почтенных граждан: Квинта Фабия Максима, Марка Ливия Салинатора, Луция Эмилия Павла (два бывших консула предыдущего, 219 г. до н. э.), Гая Лициния и Квинта Бебия Тамфила. Им была поставлена задача спросить у карфагенского правительства, были ли им санкционированы действия Ганнибала, в частности захват Сагунта. В случае отрицательного ответа они должны были потребовать выдачи Ганнибала и находившихся при нем членов совета, в противном случае, что изначально ка