И такой момент действительно настал, причем достаточно скоро. Один из перебежчиков, пришедших в римский лагерь, сообщил, что через несколько дней в Сиракузах будет справляться традиционный праздник Артемиды. При этом, хотя город находился в осаде и периодически испытывал недостаток в продовольствии, вина должно было с избытком хватить на все три дня веселья. Теперь Марцелл кроме места атаки установил ее время, а с военными трибунами разработал план операции (Полибий, VIII, 37, 2; Ливий, XXV, 25, 14–15).
Были изготовлены, а потом до времени спрятаны лестницы, с помощью которых предполагалось подняться на стену. Людей, которые должны были это сделать, Марцелл отбирал и инструктировал лично, обещая в случае успеха щедрую награду. Кроме них были выделены солдаты, в чью задачу входило донести лестницы до стен и потом поддержать штурмовую группу. Всего численность обоих отрядов составила около тысячи человек. Накануне операции Марцелл приказал им поесть и выспаться, а ночью, когда праздник в городе шел уже полным ходом, был подан сигнал к началу штурма (Полибий, VIII, 37, 3–5; Ливий, XXV, 25, 15–16).
Все шло, как и было задумано: никем не замеченная, первая группа легионеров дошла до стены и приставила лестницы, по которым сразу начали взбираться солдаты отборного отряда. Их пример подбодрил товарищей, которые тоже последовали за ними. Вскоре первая тысяча римлян была на стенах, а по лестницам поднимались уже воины остальной армии, которую Марцелл вывел из лагеря через некоторое время после выступления штурмовой группы. Враг был уже в городе, а сиракузяне об этом даже не догадывались. Те караульные, которые попались за это время римлянам, или уже спали пьяным сном, или пировали в башнях и были в большинстве своем перебиты. По-прежнему не поднимая шума, легионеры дошли до Гексапил и выломали небольшую дверь, находившуюся поблизости. Через нее в город стали входить основные силы во главе с Марцеллом. Когда римляне дошли до границ района Эпипол, где находилось слишком много постов и их нельзя было пройти незаметно, трубачи наконец подали первые сигналы, так как «…притворяться уже было не к чему, надо было пугать. И перепугали» (Ливий, XXV, 24, 4).
Звуки вражеских труб в стенах города всполошили сиракузян, вызвав подлинный хаос. В ближних к Эпиполам районах сонные, зачастую не протрезвевшие люди пытались спастись, думая, что захвачен уже весь город. В других местах горожане узнали о случившемся только на рассвете, когда римляне выломали и Гексапилы. Все, кто был в состоянии, брались за оружие и пытались организовать сопротивление. Эпикид, когда до него дошли страшные известия, поначалу просто отказывался им верить. Он предполагал, что в город из-за оплошности караульных проникло какое-то количество римлян, но справиться с ними будет нетрудно. Совсем не такую картину увидел он, когда вывел с Ортигии свой отряд. Вначале сиракузским воинам пришлось пробиваться сквозь охваченную паникой толпу горожан, а когда они дошли до Эпипол и Эпикиду открылось истинное положение дел, он не решился атаковать римлян. Теперь предводитель сиракузян не был уверен даже в том, что среди граждан города не найдутся предатели, которые, воспользовавшись общей неразберихой, закроют ему ворота на Ортигию или в Ахрадину. Отступив, Эпикид стал принимать меры к обороне тех районов города, куда римляне еще не вошли (Ливий, XXV, 24, 5–10).
Хотя в руках Марцелла оказался только один городской район, судьба Сиракуз казалась ему предрешенной. Тит Ливий и Плутарх постарались описать, какие чувства испытал римский военачальник, осознав, насколько близок он к цели, которой пытался добиться вот уже в течение восьми месяцев: «Марцелл поднялся на стену, и с высоты его глазам открылся город, пожалуй, красивейший по тем временам; говорят, он заплакал, и радуясь окончанию столь важной военной операции, и скорбя о городе и его старинной славе. Вспоминался потопленный афинский флот, два огромных войска, уничтоженных вместе с их славными вождями, столько таких трудных войн с карфагенянами, столько мужественных тиранов и царей, и особенно Гиерон, недавно царствовавший, и все, что даровала ему судьба и личная доблесть; он прославлен своими благодеяниями римскому народу. Все предстало перед его умственным взором, и тут же мелькнула мысль – сейчас все это вспыхнет и превратится в пепел…» (Ливий, XXV, 24, 11–14).
Думал ли так Марцелл на самом деле – почему бы нет? – но из сентиментальных или сугубо прагматических соображений он попробовал уговорить сиракузян без боя сдать удерживаемые районы. Однако на подобный подарок рассчитывать не приходилось: стены Ахрадины охраняли перебежчики, которые не могли рассчитывать на пощаду и ни на какие переговоры не шли. Попытка штурма Ахрадины провалилась, и Марцелл направил все свои усилия на захват Эвриала, хорошо укрепленного холма в западной части Эпипол, с которого можно было контролировать дорогу, ведущую в глубь острова. Марцелл и здесь пустил в ход дипломатию, но Филодем, командовавший обороной Эвриала, затягивал с окончательным ответом, явно надеясь на подход армий Гиппократа и Гимилькона. Ничего не добившись переговорами и видя безнадежность приступа, Марцелл вновь отступил и устроил лагерь между сиракузскими районами Неаполь и Тиха. Его положение становилось все менее надежным – Марцелл боялся, что ему не удастся удержать в повиновении солдат, начнется повальный грабеж города, чем могут воспользоваться враги, которых оставалось еще более чем достаточно. Бесчинств, естественно, опасались и сиракузяне, особенно жители Неаполя и Тихи, от которых к Марцеллу прибыли послы с просьбой не допустить убийств и поджогов. На военном совете было постановлено запретить убийства и пленение граждан города, но все их имущество объявлялось военной добычей. После этого удержать солдат было невозможно, и толпы мародеров хлынули в город. Остановились они только тогда, когда грабить стало уже нечего (Ливий, XXV, 25, 1–9).
Удивительно, но Гимилькон и Гиппократ все это время бездействовали, в результате чего Филодем, охранявший Эвриал, потерял всякую надежду на помощь и, добившись от Марцелла клятвенного заверения, что ему дадут беспрепятственно провести своих людей к Эпикиду, сдал выгоднейшую позицию римлянам (Ливий, XXV, 25, 10). Теперь Марцелл мог не опасаться нападения извне города и приступил к более планомерной осаде Ахрадины. Вдоль ее границ были расположены три лагеря, которые должны были мешать подвозу продовольствия (Ливий, XXV, 26, 1–2).
Тем временем положение сиракузян никак нельзя было назвать безнадежным. Тот факт, что римляне близки к захвату города, повлек за собой усиление антиримских настроений по всей Сицилии. Многие общины сикелов дали друг другу клятвы не заключать мира с римлянами без всеобщего согласия, снабдили армию Гиппократа продовольствием и подкреплениями общей численностью до двадцати тысяч пехотинцев и пяти тысяч всадников (Аппиан, Сицилия, IV; цифра кажется несколько завышенной). Помочь Сиракузам поспешили и карфагеняне. Командующий стоявшим в городе пунийским флотом Бомилькар, воспользовавшись бурной ночью, не позволившей римлянам продолжать блокаду с моря, вышел из гавани и с тридцатью пятью кораблями прибыл в Карфаген. Там он описал правительству бедственное положение сиракузян, получил под командование эскадру в сто кораблей и через несколько дней вернулся в город. Теперь вместе с прежними Эпикид мог располагать ста пятьюдесятью судами (Ливий, XXV, 24, 11–12).
Возможно, что именно получение подкреплений от сикелов побудило, наконец, Гиппократа и Гимилькона к активным действиям. После нескольких дней затишья они, предупредив сиракузян, напали на старый римский лагерь, которым командовал Тит Клавдий Криспин. Одновременно с этим Эпикид атаковал стоянки, которыми Марцелл окружил Ахрадину, а карфагенский флот занял позицию у берега между римскими войсками в лагере и в самом городе. Однако эта операция, начать которую следовало бы гораздо раньше, никак не облегчила положение горожан. Криспин не только успешно отразил атаку Гиппократа и Гимилькона, но и обратил их воинов в бегство, а солдаты Марцелла отбили сиракузян (Ливий, XXV, 26, 3–6).
К этому времени (был конец лета или начало осени) сложность ситуации для обеих сторон усугубилась еще больше, так как из-за жары и нездорового климата болотистых окрестностей Сиракуз началась эпидемия чумы, и о боевых действиях пришлось забыть. Римлянам, впрочем, в этом отношении повезло больше – они находились в городе, дальше от источника заражения, да и к местной воде привыкли лучше. Кроме того, Марцелл вывел солдат из лагеря и распределил по городским домам, уменьшив тем самым скученность. В войске Гиппократа и Гимилькона чума свирепствовала гораздо сильнее. Погибли оба полководца и все или почти все (это уже не имело значения) карфагеняне, а сицилийцы, спасаясь от эпидемии, разбежались по окрестным городам. Те воины, что уцелели от армии Гиппократа, заняли два небольших укрепленных городка неподалеку от Сиракуз, куда стали свозить продовольствие и призывать подкрепления (Ливий, XXV, 26, 6–15).
Весной 211 г. до н. э. Бомилькар вновь отправился в Карфаген добиваться помощи для Сиракуз и получил ее. Снарядив флот в сто тридцать боевых и семьсот транспортных кораблей, он направился к берегам Сицилии. Но и на этот раз природа сыграла в пользу римлян: прочно установившийся восточный ветер не давал Бомилькару обогнуть Пахинский мыс и добраться до Сиракуз. Эпикид, обеспокоенный тем, что карфагеняне могут повернуть назад, так ничего и не сделав, оставил управление обороной Ахрадины на командиров наемников, а сам отплыл к Пахину убеждать Бомилькара не уходить и принять морское сражение, если до этого дойдет (Ливий, XXV, 27, 2–8).
Марцелл понимал, что, когда Бомилькар все-таки преодолеет неблагоприятный ветер и свою нерешительность, его собственное положение станет еще хуже, чем до эпидемии, так как к тому времени к Сиракузам подойдут новые войска, собираемые сицилийскими городами. Нужно было действовать решительно и разбить вражеские силы до того, как они объединятся, поэтому Марцелл вывел в море флот и тоже подошел к Пахинскому мысу. Теперь надо было только дождаться подходящей погоды, чтобы корабли могли выйти в открытое море. Но вот ветер стих, и Бомилькар, снявшись с якоря и обойдя мыс, увидел идущий на него римский флот. И тут карфагенский флотоводец принял совершенно неожиданное решение. Отправив гонцов в Гераклею Минойскую, где стояла его транспортная эскадра, с приказом возвращаться в Карфаген, он взял мористее и, не принимая боя, повел корабли в Италию, к Таренту (Ливий, XXV, 27, 9–12).