Когда стало поспокойнее, Ганнибал обратился через глашатая к гражданам города с предложением собраться безоружными на городской площади. Одновременно с этим по городу ходили заговорщики, призывая тарентинцев не бояться и говоря, что пунийцы пришли их освободить. Большинство горожан восприняло это с радостью и пришло на площадь, а те, кто сочувствовал римлянам, бежали на акрополь, где уже собрались остатки гарнизона. Ганнибал приветствовал своих сторонников и после уверений в своем хорошем к ним отношении распустил собрание, посоветовав тарентинцам пометить собственные жилища и под страхом смерти не делать этого с домами, где жили римляне, – они должны быть разграблены и разрушены (Полибий, VIII, 33; Ливий, XXV, 10, 6–10).
День и следующую ночь пунийцы провели на улицах города, а наутро Ганнибал повел воинов штурмовать акрополь. От этой мысли он, впрочем, сразу же отказался, как только увидел, что крепость находится на скалистом полуострове и отделена от города стеной и глубоким рвом. Тогда Ганнибал решил отрезать римлянам путь на большую землю. Для этого тут же начались работы по возведению вала, параллельного крепостной стене и рву. Ожидая, что римляне наверняка сделают вылазку, он подтянул поближе лучшую часть войска. Расчеты Ганнибала оправдались, и когда римляне вышли из крепости, их не особенно старались сдерживать, но как только большая их часть перешла ров, на них напал запасенный для этого отряд. После упорного боя римляне отступили, при этом большую часть погибших среди них составили те, кто упал в ров (Полибий, VIII, 34, 7; Ливий, XXV, 11, 1–6).
Теперь, когда защитники акрополя были значительно ослаблены, Ганнибал закончил строительство вала, а за ним приказал вырыть новый ров и возвести насыпь с частоколом. Но даже этого ему казалось недостаточно, и за этой двойной линией заграждений было оставлено место для еще одной стены, чтобы тарентинцы могли, контролируя римлян, полагаться только на собственные силы. Пока же стена не была готова, для их поддержки был оставлен лучший конный отряд, а основные силы карфагенян расположились лагерем в пяти милях к востоку от Тарента, у реки Эвроты (в римской традиции – Галес) (Полибий, VIII, 35, 1–9; Ливий, XXV, 11, 7–9).
Стена была вскоре закончена, и Ганнибал даже поддался искушению все-таки попробовать взять тарентинский акрополь штурмом. Для этого было приготовлено все необходимое, но буквально за день до начала приступа в акрополь на кораблях прибыло подкрепление из Метапонта. Приободренные, римляне следующей же ночью пошли на вылазку и уничтожили все осадные машины. После этого Ганнибал решил взять осажденных измором, но и это сделать было очень проблематично, так как акрополь, находившийся на полуострове, мог беспрепятственно снабжаться по морю, а тарентинские суда оказались запертыми в небольшой городской гавани. И все же Ганнибал был уверен, что горожане могут сами, без помощи Карфагена, блокировать римлян с моря. Тарентинцы недоумевали, как это может получиться, но Ганнибал предложил воспользоваться одной из улиц, ведущих от гавани за город, и по ней на повозках перетащить корабли к морю. Так и сделали, и по прошествии нескольких дней акрополь оказался окруженным со всех сторон. Благополучно завершив эту операцию, Ганнибал, оставив в городе гарнизон, увел остальную часть армии в свой зимний лагерь (Полибий, VIII, 35, 9; 36, 1–13; Ливий, XXV, 11, 9–20). Взятие Тарента стало крупнейшей удачей Ганнибала со времен перехода на его сторону Капуи. Теперь ему было гораздо удобнее получать регулярные подкрепления из Карфагена, и он, наконец, завладел базой, которую можно было использовать для высадки войск Филиппа V. Правда, неудача с захватом акрополя омрачала радость победы, да и то, что римляне продолжали владеть Брундизием, позволяло им контролировать подходы к Таренту. Вскоре оказалось, что и морская блокада акрополя весьма ненадежна – легат Гай Сервилий сумел на нескольких кораблях пробиться сквозь нее и доставить осажденным продовольствие (Ливий, XXV, 15, 4–5). Тем не менее какое-то время казалось, что инициатива в войне снова вернулась к карфагенянам.
Для Ганнибала ценность захвата Тарента, как, впрочем, и любой сколько-нибудь крупной победы, заключалась еще и в том эффекте, который она оказывала на италийские племена и полисы, недовольные правлением римлян, но до сих пор не решившиеся от них отделиться. Теперь же примеру тарентинцев поспешили последовать жители Фурий, чьи граждане также были среди казненных заложников. Они обратились за помощью к пунийским полководцам Ганнону и Магону, располагавшимся в Бруттии. Те сразу откликнулись и, приблизившись к городу, решили выманить гарнизон, состоявший большей частью из самих фурийцев. Ганнон с пехотой направился к городским стенам, а Магон с конницей занял позицию за ближайшими холмами. Комендант Марк Атилий, не зная о засаде, вывел свой отряд навстречу Ганнону, который вскоре начал отступать к холмам. Когда из-за них появились всадники Магона, фурийцы бежали, а немногие римляне продолжали сражаться, пока тоже не пробились к городским воротам. Фурийцы впустили внутрь только самого Марка Атилия с несколькими солдатами, которым, после споров, выделили корабль и дали уйти. Карфагеняне же вошли в город (Ливий, XXV, 15, 7–17).
Кроме Фурий к карфагенянам перешел и Метапонт, чьи жители воспользовались тем, что стоявшие у них римляне ушли на помощь защитникам тарентинского акрополя, а также Гераклея (Ливий, XXV, 15, 6; Аппиан, Ганнибал, 35). Таким образом, к началу 212 г. до н. э. Ганнибалу удалось значительно укрепить свои позиции на юге Италии.
Сражение под Беневентом
После взятия Тарента военное счастье очень недолго гостило у карфагенян. Как только в 212 г. до н. э. римляне продолжили боевые действия, серьезнейшая угроза нависла над Капуей. Город голодал, потому что кампанские поля еще со времен консульства Фабия Максима Старшего подвергались разорению, а теперь римляне еще и помешали произвести сев. Опасаясь худшего, капуанцы отправили послов к Ганнибалу с самой настойчивой просьбой как можно скорее помочь им, пока находившиеся в Самнии римские консулы не перекрыли все подходы к городу. Пуниец, конечно, не мог не отреагировать на призыв своих самых ценных союзников, но почему-то не счел возможным идти самому, а выслал к Капуе армию Ганнона, контролировавшего Бруттий. Тот дошел до Беневента, поставил лагерь на некоей высотке в трех милях от города и приказал союзникам собрать в окрестностях весь хлеб, а в Капую сообщил, когда за ним нужно будет приехать. Но присланный капуанцами обоз (около четырехсот телег) оказался совершенно недостаточным, и Ганнон назначил новый день, рекомендовав снарядиться получше (Ливий, XXV, 13, 1–7).
Между тем обо всех этих приготовлениях стало известно в Беневенте, о чем горожане тотчас дали знать римским консулам в Бовиане. Было решено, что Ганноном займется Квинт Фульвий Флакк, которому были поручены действия в Кампании. Стараясь сохранить секретность, он ночью выступил к Беневенту. На подходе к городу ему стало известно, что сам Ганнон отправился на фуражировку, а в пунийский лагерь прибыл новый обоз из Капуи, всего около двух тысяч телег, сопровождаемых соответствующим количеством погонщиков и приставших мирных жителей. Вся эта толпа лишила вражеский стан какого-либо порядка, и время для нападения казалось идеальным (Ливий, XXV, 13, 8–10).
Фульвий Флакк назначил выступление на ночь, под утро римляне подошли к пунийскому лагерю и с рассветом начали атаку. Задача легионеров оказалась непростой: им нужно было вначале взобраться на достаточно крутой холм, после чего преодолеть еще ров и вал, который пунийцы отчаянно обороняли. Хотя через некоторое время в нескольких местах римлянам удалось дойти до верха, их потери были достаточно ощутимы, и консул, созвав легатов и военных трибунов, решил отказаться от попыток разбить врага самостоятельно. Будет проще, планировал Флакк, поставить свой лагерь вплотную к вражескому, вызвать вторую консульскую армию и уже совместными усилиями справиться с Ганноном. Трубачи подали сигнал к отступлению, но легионеры были до того воодушевлены желанием победить, что просто проигнорировали его, продолжив штурм. К тому моменту наибольшего успеха добилась когорта самнитского племени пелигнов. Перед ними оставался еще лагерный вал, и префект когорты, Вибий Акакий, перебросил через него свое знамя со словами: «Будь я проклят и моя когорта со мной вместе, если неприятель овладеет этим знаменем». Потеря знамени во все времена считалась высшим позором для воинов, и пелигны с удвоенной яростью бросились на врага, перебрались через вал и сражались уже в самом лагере. Видя, что союзники успели добиться большего, чем римляне, первый центурион (примипил) третьего легиона Тит Педаний тоже выхватил знамя у своего аквилифера и со словами «это знамя и этот центурион будут в неприятельском лагере; кто не хочет, чтобы враг завладел знаменем, следуй за мной» перепрыгнул через ров, вслед за ним ринулись вначале солдаты его манипула, а потом и всего легиона. Теперь консул, видя, что дела идут успешнее, отменил свой приказ об отступлении, хотя легионеры, пожалуй, в этом уже не нуждались. После скоротечной, но ожесточенной схватки пунийский лагерь был окончательно взят, а армия Ганнона фактически ликвидирована – погибло более шести тысяч человек, захвачено в плен более семи тысяч. Добычей римлян стало все то, что карфагеняне награбили в окрестностях, а также капуанский обоз. Сам Ганнон избежал гибели или плена, так как находился в то время в Коминии Окрите, откуда по получении неприятных новостей с несколькими бывшими при нем фуражирами бежал в Бруттий. Уничтожив лагерь, легионы Фульвия Флакка вернулись в Беневент, куда к тому времени подошла и армия Аппия Клавдия (Ливий, XXV, 13, 11–14; 14).
О поражении карфагенян под Беневентом сохранилась и абсолютно другая версия, излагаемая Аппианом. В соответствии с ней, когда Капуе стали угрожать консульские войска, Ганнибал прислал ей подкрепление из тысячи всадников и тысячи пехотинцев во главе с Ганноном. После этого римляне разорили поля Кампании, собрав еще не сжатое зерно, и капуанцы вновь по