их вины перед Римом. Одних продали в рабство (кроме дочерей, вышедших замуж перед войной и уехавших в другие города), а имущество конфисковали. Другим была сохранена свобода, но, в зависимости от уровня благосостояния, также проводилась конфискация. Все движимое имущество, кроме лошадей и взрослых рабов-мужчин, возвращалось владельцам. Тех кампанцев, решение по которым затруднились вынести, поместили в тюрьму. Всем кампанцам, ателланцам, сабатинцам и калатийцам (кроме тех, кто лично или чьи родители воевали у Ганнибала) возвращалась свобода, но отказывалось в правах римского гражданина или латинского союзника. Всем им предстояло переселение в строго определенные области к северу от Тибра либо от Волтурна, при этом они не могли вести морскую торговлю и приобретать больше пятидесяти югеров земли (Ливий, XXVI, 33, 4–14; 34).
Так посольство кампанцев привело только к ухудшению их и без того незавидной участи.
Испания, 211 г. до н. э
После падения Капуи римские сенаторы сосредоточили свое внимание на стабилизации обстановки в Испании. Осенью 211 г. до н. э. туда переводился пропретор Гай Клавдий Нерон с шестью тысячами пехотинцев и тремястами всадников из римских легионов, а также шестью тысячами пехоты и восемьюстами всадниками из латинских союзников. Отплыв из Путеол, он высадил свою армию в Тарраконе, где оставил флот, и, вооружив матросов, пошел в направлении Ибера. По пути к нему примкнул отряд Тиберия Фонтея и Луция Марция. Гасдрубал Баркид в тот момент находился у Черных Камней, в области авсетанов, между городами Илитургисом и Ментиссой (определить точное местоположение невозможно). Умелым маневром Нерон занял горное ущелье, отрезав тем самым Гасдрубалу путь к отступлению. Тот сдаваться не спешил, хотя и биться в неблагоприятной для себя ситуации у него желания не было (Ливий, XXVI, 17, 1–4).
Иберийские фалькаты.
Рассчитывая выиграть время, Гасдрубал предложил Нерону выпустить его при условии, что все карфагенские войска покинут Испанию. Перспектива очистить страну от врага, не вступая с ним в сражение, показалась Нерону заманчивой, и он тут же согласился. Тогда Гасдрубал попросил следующий день посвятить решению всевозможных технических вопросов, таких, как сроки вывода войск и конкретные условия передачи римлянам городов и крепостей. Нерон согласился, а когда настала ночь, карфагеняне стали всеми возможными тропами уходить из ущелья. Все сошло благополучно, а так как большая часть армии еще оставалась на месте, на следующий день переговоры продолжились. Карфагеняне умело затягивали обсуждение деталей, и на протяжении нескольких дней окончательный вариант соглашения так и не был утвержден, а каждую ночь из их лагеря уходили все новые отряды. Большая часть пехоты покинула ущелье, когда однажды на рассвете поднялся густой туман. Гасдрубал не мог не воспользоваться этим шансом и сообщил Нерону, что в этот день переговоры не продолжатся, так как у карфагенян праздник и им запрещено что-либо делать. Нерон и на этот раз поверил, и Гасдрубал беспрепятственно вывел из ущелья оставшуюся конницу и слонов. Когда же туман рассеялся, взорам римлян предстал пустой вражеский лагерь. Осознав, наконец, что произошло, Нерон бросился в погоню, но единственное, чего ему удалось достичь, – это несколько стычек с пунийским арьергардом (Ливий, XXVI, 17, 5–15).
Между тем, так как римское командование стало считать испанский театр боевых действий приоритетным, пришло время решить, какого военачальника туда назначить – пропретор Нерон не мог являть равноценную замену проконсулам Сципионам, да и дела его шли не лучшим образом. Выбор предоставили специально созванному народному собранию. Ждали желающих заранее выставить свои кандидатуры, но таковых не находилось – выправлять положение в Испании после гибели двух армий казалось слишком сложным заданием. На собрании римляне только оглядывались друг на друга, когда вдруг на возвышение поднялся сын погибшего Публия Корнелия Сципиона (Старшего), соответственно племянник Гнея, Публий Корнелий Сципион, впоследствии прозванный Африканским. Он заявил, что готов занять вакантную должность полководца в Испании. Несмотря на то что претендент был очень молод (по Ливию, ему тогда было двадцать четыре года, по Полибию – двадцать семь (Ливий, XXVI, 18, 7; Полибий, X, 6, 10), присутствовавшие с радостью приняли его инициативу и единогласно проголосовали за вручение Сципиону проконсульских полномочий (Ливий, XXVI, 18). Некоторые сенаторы, которым новый полководец был не по душе, посчитали его скорее безрассудным и опрометчивым, чем храбрым. Когда Сципиону стало об этом известно, он предложил любому из своих критиков занять его должность, от которой он в таком случае готов отказаться, но равных ему по храбрости (или безрассудству?) не оказалось (Аппиан, Испания, 18).
Будущий герой
Кем же был этот молодой человек, готовый взять на себя то, от чего отказались более опытные и именитые государственные мужи?
Публий Корнелий Сципион мог похвалиться богатой родословной. Его предки по отцовской линии, патриции Корнелии, многократно занимали консульские и цензорские должности. Еще в Первую Пуническую войну в свою бытность консулами римскими войсками командовали дед Сципиона Африканского Луций Корнелий Сципион и его брат Гней Корнелий Сципион Азина. Дядя Сципиона Африканского, Гней Корнелий Сципион Кальв, вместе с двоюродным братом Публием Корнелием Сципионом Азиной в 222 и 221 гг. до н. э. соответственно воевали против кельтских племен за обладание Северной Италией. Наконец, брат Сципиона Кальва, Публий Корнелий Сципион, чьим сыном и являлся непривычно молодой проконсул, с самого начала участвовал в войне против Ганнибала, был разбит им при Тицине, прославился успешными действиями в Испании, пока не нашел там свою гибель. Хотя Сципионы были патрициями, они поддерживали хорошие отношения с лидерами римского демократического движения, в частности Гаем Теренцием Варроном и Гаем Фламинием. Вероятно, этим не в последнюю очередь объясняется та готовность, с которой простой народ утвердил Публия Корнелия в пропреторской должности. (Любопытно отметить, что его дочь Корнелия была матерью народных трибунов Тиберия и Гая Гракхов, возглавивших в последующем столетии движение плебеев.)
Со стороны матери он происходил от рода Помпониев, чьи представители тоже внесли свой вклад в укрепление могущества Римской республики: в 30-х гг. II в. до н. э. братья Маний и Марк Помпонии Мафоны участвовали в подчинении Сардинии.
Помимо лояльного отношения к плебеям, семейство Сципионов отличалось приверженностью к староримским добродетелям и стоическим нормам поведения, но, кроме того, одним из первых в Риме восприняло увлечение греческой культурой и образованием. Таким образом, молодой Сципион мог считаться одним из самых просвещенных римлян своей эпохи.
Бронзовый медальон с портретом Сципиона Африканского. Музей Боде, Берлин, Германия.
Приблизительной датой рождения Публия Корнелия Сципиона считается 235 г. до н. э. Его античные биографы и историки не преминули окутать это событие соответствующими легендами, призванными отчасти объяснить достигнутое им величие. Гай Оппий и Гай Юлий Гигин, жившие в эпоху Цезаря и Августа, рассказывали, что Помпония, мать Сципиона, долго считалась бездетной, так что ее муж уже не надеялся обрести потомство. Однажды, когда его не было поблизости, в постели рядом с женой обнаружили огромного змея, который бесследно исчез, когда подняли тревогу. Сципион Старший попросил жрецов-гаруспиков истолковать это чудо, и ему сказали, что у него будет ребенок. Вскоре Помпония действительно почувствовала себя беременной и на десятом месяце родила сына, названного, как и отец, Публием (Геллий, VI, 1, 2–4). Заимствование этого сюжета из биографии Александра Македонского отметил в свое время еще Тит Ливий (XXVI, 19, 7). Несомненно, однако, что у многих современников он вызывал доверие, тем более что сам Сципион вовсе не стремился его опровергать (хотя прямо и не подтверждал), поддерживая, таким образом, слухи о своем божественном происхождении.
По другой, более реалистичной легенде, приводимой Плинием Старшим, Сципион появился на свет благодаря хирургической операции, так как мать его не могла родить самостоятельно. В поэме Силия Италика «Пуника» упоминалось о смерти матери Сципиона во время родов (Силий Италик, Пуника, 634–645). Это, впрочем, опровергается Полибием, упоминавшим, что она была еще жива в начале Ганнибаловой войны, когда ее сыновья получили должности эдилов (Полибий, X, 4–5).
Хотя юность свою будущий полководец провел в обычных для его возраста и окружения кутежах, достигнув совершеннолетия, Публий стал отдавать все силы созданию успешной карьеры. Для этого у него были все данные. Еще с ранней молодости Сципион выделялся среди своих сверстников незаурядными качествами и тем, что целенаправленно стремился выставлять их напоказ, как никто другой, работая над созданием имиджа божественного избранника. Так, с самого начала своей политической деятельности он взял в привычку каждый день подниматься на Капитолий и проводить некоторое время в храме Юпитера (Геллий, VI, 1; Ливий, XXVI, 19, 5). Это, как и легенда о змее, также укрепляло веру простых людей в связь Сципиона с божеством. Он, в свою очередь, старался внушить окружающим, что действует, руководствуясь вещими сновидениями и божественным наитием (Ливий, XXVI, 19, 4; Полибий, Х, 2, 9–10). Но, конечно, никакие подобные уловки не смогли бы обеспечить Сципиону популярность сами по себе, не обладай он трезвым расчетом и недюжинной храбростью, позволявшими ему разрабатывать и успешно осуществлять свои планы.
В семнадцать или восемнадцать лет Публий получил первый чин, став жрецом-салием, служителем Марса, однако начавшаяся вскоре война с Ганнибалом заставила его покинуть Рим и мирную деятельность. Молодой человек был зачислен в армию к своему отцу, консулу Публию Корнелию Сципиону Старшему, получил под команду небольшой конный отряд и при Тицине впервые участвовал в бою. В тот день консул Публий, лично ведший своих всадников, едва не погиб, окруженный нумидийцами. Сразу двое или трое врагов атаковали его, но его сын, увлекая за собой собственных воинов, так рьяно бросился на выручку, что нумидийцы бежали (Полибий, X, 3, 3–7; Ливий, XXI, 46, 7). Нужно, впрочем, иметь в виду, что это рассказ Полибия, жившего в доме Сципионов, а ссылался он на слова Лелия, друга и спутника Сципиона Африканского. По другой версии, консула спас тогда его раб-лигур, но она исходит от Целия Антиратра, следующего мнению Фабия Пиктора, враждебно относившегося к Сципионам (Ливий, XXI, 46, 10). Несомненно, впрочем, что тех, кто верил в подвиг Сципиона-сына, было гораздо больше.