Вся Земля вторит: Мы не забудем.
В голосе Неба они видят мою руку.
Они видят железный обруч с надписью на языке Бездны.
Они видят вечную метку, навсегда сделавшую меня чужаком.
1017.
Еще один шанс
Затишье
Паника и ужас в Шуме Брэдли невыносимы.
Громко…
Боже, как громко…
Симона с Виолой смотрят на меня, как на умирающего…
Я умираю?
Высадились посреди войны…
55 дней до прибытия каравана…
Может, полететь в другое место?
55 дней до того, как здесь появятся нормальные лекарства…
55 дней ждать смерти…
Я умираю?
– Ты не умираешь, – говорю я, лежа на койке, пока Симона вкалывает мне лекарство для сращивания костей. – Брэдли…
– Нет. – Он вскидывает руки, останавливая меня. – Я чувствую себя таким…
Голым, голым, голым…
– Словами не передать, каким голым я себя чувствую.
Симона устроила в спальном отсеке разведчика импровизированную палату. Я лежу на одной койке, Брэдли на другой, его глаза широко распахнуты, руками он зажимает уши, а Шум становится все громче и громче…
– Он точно здоров? – напряженно шепчет Симона, начиная перевязывать мне лодыжки.
– Я только знаю, что мужчины в конце концов привыкли и что…
– …было лекарство, – перебивает меня она. – Но мэр уничтожил все запасы.
Я киваю.
– Главное, что оно существует. Это вселяет надежду. Хватит обо мне шептаться, звучит в Шуме Брэдли.
– Прости, – говорю я вслух.
– За что? – переспрашивает он, но тут же все понимает. – Вы не могли бы оставить меня одного, хотя бы ненадолго? – просит он.
А в его Шуме: Черт, убирайтесь отсюда и дайте мне спокойно подумать!
– Я только закончу с Виолой. – Голос у Симоны по-прежнему дрожит, и она старается не смотреть на Брэдли, оборачивая целебный пластырь вокруг моей лодыжки.
– Можешь прихватить еще один? – тихо спрашиваю я.
– Зачем?
– Скажу на улице, не хочу больше его расстраивать.
Она бросает на меня подозрительный взгляд, но достает из ящика еще один пластырь, и мы выбираемся на улицу. Шум Брэдли заполняет отсек доверху, от стенки до стенки.
– Я все же не понимаю, – говорит Симона на ходу. – Я вроде бы слышу этот Шум ушами… И не только слышу, но и вижу. Какие-то картинки, образы…
Она права, Брэдли уже начал показывать картинки: они могут появляться в голове, а могут висеть в воздухе перед глазами…
На этих картинках сначала мы, стоящие в дверях, и он сам на койке…
Потом – проекция битвы и что случилось, когда горящая стрела спэклов угодила в зонд…
Потом – виды на мониторах корабля-разведчика, когда он спускался с орбиты: огромный синевато-зеленый океан, бескрайние леса и река, вдоль которой маршировала, полностью сливаясь с берегом, незримая армия спэклов…
А потом…
Симона…
Симона и Брэдли вместе…
– Брэдли! – в ужасе восклицает она, пятясь.
– Прошу вас! – кричит он. – Оставьте меня в покое! Это невыносимо!
Я тоже слегка ошарашена: картинки, на которых Брэдли и Симона вместе, очень четкие, и чем усерднее Брэдли пытается их прогнать, тем яснее и отчетливей они становятся. Я хватаю Симону за руку и тащу прочь, захлопывая за нами дверь люка, – толку от этого почти никакого, все равно что пытаться заглушить громкий крик.
Мы выбегаем на улицу.
Жеребенок? – спрашивает Желудь, выходя из зарослей, в которых он пасся.
– И у животных Шум! – восклицает Симона. – Да что это такое?!
– Информация, – говорю я, вспоминая слова Бена. Однажды – кажется, что это было давным-давно, – он рассказал нам с Тоддом, каково пришлось первым переселенцам, высадившимся на Новом свете. – Бесконечный поток информации, который невозможно остановить, как бы ни хотелось.
– Брэдли так напуган, – дрогнувшим голосом произносит Симона. – Но его мысли, господи…
Она отворачивается, а мне неловко спросить, правду мы видели в Шуме Брэдли или только его фантазии.
– Он все тот же Брэдли, – говорю я. – Помни об этом. Представь, что все вокруг увидели бы твои сокровенные мысли?
Она со вздохом поднимает глаза к двум лунам.
– На кораблях каравана две тысячи мужчин, Виола. Две тысячи. Что произойдет, когда мы разбудим всех?
– Они привыкнут, – отвечаю я. – Со временем все мужчины привыкают.
Симона фыркает сквозь слезы:
– А женщины?
– Ну, с этим тут определенные проблемы.
Она снова качает головой, а потом замечает пластырь в своей руке:
– Так для чего он?
Я прикусываю губу.
– Только не падай в обморок.
Я медленно задираю рукав кофты и показываю ей железный обруч. Кожа вокруг опухла и покраснела еще сильней, чем раньше. В свете двух лун ясно виден мой номер: 1391.
– О, Виола! – едва слышно выдавливает Симона. – Это дело рук того негодяя?
– Не совсем. Он сделал это со всеми остальными женщинами, но не со мной, – отвечаю я и откашливаюсь. – Обруч я надела сама.
– Сама?!
– На то была веская причина. Слушай, позже объясню, а сейчас мне бы совсем не помешал пластырь.
Симона немного выжидает, а потом, не сводя с меня взгляда, осторожно оборачивает пластырь вокруг моей руки. Приятная прохлада тотчас снимает боль.
– Милая… – с такой невыносимой нежностью в голосе спрашивает Симона, что я отворачиваюсь, – у тебя точно все нормально?
Я кое-как выдавливаю улыбку, чтобы хоть немного ее успокоить.
– Я столько всего должна тебе рассказать.
– Да уж, – говорит Симона, затягивая бинт. – Может, начнешь?
Я качаю головой:
– Не могу. Мне надо найти Тодда.
Симона хмурит лоб:
– Что? Сейчас? – Она распрямляет плечи. – Только не говори, что полезешь в это пекло!
– Сражение закончилось, мы же видели своими глазами.
– Мы видели, как две огромные армии разбили лагеря друг против друга, а потом кто-то подстрелил наш зонд! Нет уж, я тебя туда не пущу.
– Там Тодд, – говорю я. – Я еду за ним.
– Не едешь! Как командир корабля, я тебе запрещаю, и точка.
Я моргаю:
– Запрещаешь?
У меня в груди начинает подниматься удивленный гнев.
Симона видит выражение моего лица и смягчается:
– Виола, ты очень многое пережила за последние пять месяцев, но теперь мы с тобой. Я слишком люблю тебя и не могу подвергать такому риску. Ты не поедешь. Я не позволю.
– Если мы хотим мира, войну надо остановить, – твердо говорю я. – Как можно скорее!
– И вы с другом сделаете это вдвоем? – удивляется Симона.
Тогда гнев вспыхивает во мне с новой силой, но я пытаюсь напомнить себе, что она ничего не знает: не знает, сколько всего мы с Тоддом пережили и добились вдвоем, не знает, что все запреты «взрослых» остались для меня в далеком-предалеком прошлом.
Я хватаю поводья, и Желудь опускается на колени.
– Виола, нет! – вскрикивает Симона, бросаясь ко мне.
Сдавайся! – испуганно вопит Желудь.
Симона от неожиданности пятится. Я перекидываю через седло еще больную, но уже заживающую ногу.
– Больше мне никто не указ, Симона, – тихо и как можно спокойней говорю я, невольно поражаясь своему властному голосу. – Будь мои родители живы, возможно, все было бы иначе. Но их нет.
Симона как будто хочет подойти, но всерьез опасается Желудя.
– Да, твоих родителей нет в живых, но ты не меньше дорога и другим людям.
– Пожалуйста, – говорю я. – Ты должна мне доверять.
Она смотрит на меня с грустью и досадой:
– Ты слишком рано повзрослела…
– Может быть. Но меня никто не спрашивал.
Желудь встает и уже хочет тронуться в путь.
– Я постараюсь вернуться как можно скорее.
– Виола…
– Я должна отыскать Тодда, этим все сказано. Госпожу Койл тоже надо найти, пока она не взялась за старое.
– Давай я поеду с тобой!
– Брэдли ты нужна больше, чем мне. Как бы тебя ни расстраивали его мысли, ты ему нужна.
– Виола…
– Думаешь, мне самой хочется лезть в пекло? – чуть мягче спрашиваю я, пытаясь таким образом извиниться. Меня постепенно охватывает страх. Я оглядываюсь на корабль: – Нельзя послать за мной еще один зонд?
Симона на минуту погружается в раздумья, а потом говорит:
– Есть идея получше.
– В близлежащих домах удалось добыть одеяла, – отчитывается мистер О'Хара перед мэром. – И провизию. Скоро все будет доставлено в лагерь.
– Спасибо, капитан, – говорит мэр. – Не забудьте хорошенько накормить Тодда.
Мистер О'Хара резко поднимает глаза:
– Провизии крайне мало, сэр…
– Накормите Тодда, – перебивает его мэр. – И про одеяло не забудьте. Холодает.
Вздохнув, мистер О'Хара с досадой чеканит:
– Так точно, сэр.
– И для моей лошади тоже одеяло прихватите, – добавляю я.
Мистер О'Хара переводит на меня злобный взгляд.
– Вы все слышали, капитан, – говорит мэр.
Тот кивает и в ярости уносится прочь.
Солдаты мэра расчистили для нас небольшую площадку на краю лагеря. Здесь есть костер, пара скамеек вокруг и несколько палаток для мэра и офицеров. Я сижу в стороне, но не очень далеко – не спускаю с мэра глаз. Ангаррад стоит рядом, по-прежнему свесив голову к земле, и молчит. Я без остановки глажу ее по гриве и бокам, но она не произносит ни слова – ни единого словечка.
Мы с мэром тоже не особо разговариваем. Доклады следуют один за другим: мистер Тейт и мистер О'Хара отчитываются то об одном, то о другом. Да и простые солдаты заглядывают робко поздравить мэра с победой, хотя именно он устроил весь этот кошмар.
Я прижимаюсь к Ангаррад.
– Что мне теперь делать, милая? – шепчу я.
Ну правда, что мне теперь делать? Я освободил мэра, и вот он уже выиграл первое сражение, чтобы сделать этот мир безопасным для Виолы, то есть в точности выполняя мои условия.