Мэр морщится и снова поворачивается к холму:
– Так вот, значит, как они решили играть.
– И что это значит? – не понимаю я.
– Они атакуют с южного и северного холмов. Первый шаг к неизбежному, – вздыхает мэр.
– Это к чему? – Я оглядываюсь вокруг.
Мэр приподнимает брови:
– Они нас окружат, разумеется.
Жеребенок, радостно встречает меня Желудь. Я даю ему яблоко, которое стащила с продуктового склада. Его стойло находится на краю леса, где Уилф разместил всех животных «Ответа».
– От него не слишком много хлопот, Уилф?
– Не, мэм, – отвечает он, подвешивая торбы с кормом к мордам быков, что стоят рядом с Желудем.
Уилф, говорят они за едой, Уилф, Уилф.
– А где Джейн? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.
– Помогает целительницам делить еду, – отвечает он.
– Похоже на нее. Слушай, а ты Симону не видел? Мне надо с ней поговорить.
– Она ушла на охоту с Магнусом. Я слышал, как госпожа Койл ей предложила.
С тех пор как в лагере начали появляться горожане, добыча еды стала самой животрепещущей проблемой. Госпожа Лоусон, как обычно, следит за продовольствием и налаживает систему выдачи еды вновь прибывшим, но запасов «Ответа» надолго не хватит. Чтобы хоть как-то их восполнять, Магнус собирает охотничьи отряды и уходит с ними в лес.
Госпожа Койл тем временем занялась своими непосредственными обязанностями и лечит женщин, у которых началось воспаление от железных лент. Состояние у всех разное. Некоторые едва держатся на ногах, других беспокоит разве что сыпь. Но, так или иначе, пострадали все. Тодд сказал, что в городе мэр тоже оказывает медицинскую помощь женщинам; он якобы страшно озадачен, взволнован и твердит, что это не входило в его планы.
Мне становится еще хуже.
– Наверно, я была в палате, когда она ушла, – говорю я. Рука опять начала гореть, и лихорадка, похоже, возвращается. – Тогда придется поговорить с Брэдли.
Я ухожу обратно к разведчику, но успеваю расслышать напутствие Уилфа. «Удачи!» – говорит он мне вслед.
Подходя к кораблю, я прислушиваюсь к Шуму Брэдли – он по-прежнему громче, чем у всех здешних мужчин. Наконец я замечаю его ноги, торчащие из переднего отсека корабля: рядом лежат инструменты и лист обшивки.
Двигатель, думает он. Двигатель, и война, и ракеты, и еды мало, и Симона на меня даже не смотрит, и кто здесь?
– Кто здесь? – спрашивает он вслух, вылезая наружу.
– Всего лишь я.
Виола, думает он.
– Чем могу помочь? – спрашивает Брэдли. Куда формальней, чем мне бы хотелось.
Я рассказываю ему новости от Тодда: про спэклов и убитых разведчиков мэра. Возможно, враг начал действовать.
– Я попробую что-нибудь придумать с зондами, – со вздохом говорит Брэдли и обводит взглядом лагерь, который теперь полностью окружил корабль-разведчик и простирается во все стороны от поляны: самодельные палатки из подручных материалов стоят даже в чаще леса. – Мы теперь должны защищать этих людей. Это наш долг, раз уж мы сами повысили ставки.
– Прости, Брэдли, – говорю я. – Я просто не могла поступить иначе.
Он вскидывает голову:
– Нет, могла! – Он поднимается на ноги и еще решительней повторяет: – Могла! Сделать выбор порой бывает невероятно трудно, но не невозможно.
– А если бы там была Симона, а не Тодд? – спрашиваю я.
Симона и его чувства к ней тотчас занимают весь Шум Брэдли. Похоже, эти чувства все-таки не взаимны.
– Ты права, я не знаю, как поступил бы на твоем месте. Надеюсь, я сделал бы правильный выбор, но все равно это был бы выбор, Виола. Говорить, что выбора у тебя не было, – значит снимать с себя всякую ответственность, а так взрослые люди, люди с принципами, не поступают.
Ребенок, звучит в его Шуме. Всего лишь дитя.
– А я в самом деле верю, что у тебя есть принципы, – смягчается он.
– Правда?
– Конечно! Но ты должна научиться нести ответственность за свои решения. Учиться на своих ошибках. Использовать свой опыт, чтобы все исправить.
И я вспоминаю слова Тодда: «Рано или поздно мы все падаем. Но вопрос в другом: сможем ли мы снова подняться?»
– Знаю, – вздыхаю я. – Я и пытаюсь все исправить.
– Верю, – кивает Брэдли. – Я тоже пытаюсь. Ты ударила по спэклам, но ведь мы тебе позволили. – Я снова слышу Симону в его Шуме, но вокруг ее имени острые шипы какого-то недопонимания. – Пусть Тодд передаст мэру, что мы будем помогать только в спасении жизней и действуем исключительно во имя мира.
– Я уже сказала.
Видимо, у меня настолько искреннее лицо, что Брэдли наконец улыбается. Я так давно этого ждала! Сердце радостно подпрыгивает в груди. Потому что его Шум тоже улыбается. Чуть-чуть.
Из палатки-лазарета выходит госпожа Койл. Ее халат перепачкан кровью.
– Увы, – говорит Брэдли, – путь к миру лежит через нее.
– Да, но у нее всегда такой занятой вид, – замечаю я. – Ей не до разговоров.
– Может, тебе тоже заняться делом? – предлагает Брэдли. – Если ты, конечно, в силах.
– Неважно, в силах я или нет. По-другому просто нелья. – Я оглядываюсь на Уилфа, который продолжает кормить животных. – И кажется, я знаю, кого спросить.
«Мой ненаглядный сын, – читаю я. – Мой ненаглядный сын…»
Этими словами моя ма начинала каждую страницу своего дневника – ими она обращалась ко мне еще до моего рождения и сразу после, рассказывая обо всем, что происходило с ней и па. Я сижу в палатке и пытаюсь читать ее записи.
Мой ненаглядный сын.
Увы, почти все остальное для меня темный лес. Я вожу пальцами по строчкам на одной странице, потом перехожу на следующую, вглядываясь в вереницы написанных от руки слов.
Это моя ма, говорит и говорит…
Но я ее не слышу.
Кое-где встречается мое имя, его я узнаю. И еще имя Киллиана. И Бена. Сердце начинает тихонько ныть. Мне хочется узнать, что моя ма говорит про Бена – Бена, который меня вырастил, и которого я потерял – дважды! Мне хочется услышать его голос.
Но я не могу…
(клятый идиот)
И тут до меня доносится: Еда?
Я откладываю дневник и высовываю голову из палатки. На меня смотрит Ангаррад. Еда, Тодд?
Я тут же вскакиваю, тут же подлетаю к ней, тут же соглашаюсь на все просьбы.
Потому что Ангаррад впервые назвала меня по имени с тех пор…
– Конечно, милая, – говорю я. – Сейчас принесу.
Она тычет носом мне в грудь – почти игриво, – и у меня от облегчения даже глаза мокреют.
– Я мигом!
Джеймса нигде не видно. Я прохожу мимо костра, возле которого мэр хмуро выслушивает очередной доклад мистера Тейта.
Лишних людей у мэра нет, но после утренних нападений на разведчиков он распорядился отправить на юг и на север по небольшой роте солдат: им приказано двигаться вперед до тех пор, пока они не услышат РЁВ спэклов, и разбить на этом месте лагерь, достаточно далеко от Нью-Прентисстауна, чтобы спэклы поняли: мы не позволим им так просто войти в город и раздавить нас. Даже если эти роты не смогут остановить врага, нас хотя бы предупредят о готовящемся вторжении.
Я иду в глубь лагеря, глядя через площадь туда, где над продуктовым складом виднеется самый кончик цистерны с водой – эти две постройки я даже не замечал, пока от них не стали зависеть жизнь и смерть.
И тут я вижу Джеймса: он идет как раз оттуда.
– Привет, Джеймс! – улыбаюсь я. – Ангаррад просит еще овса.
– Еще? – удивленно переспрашивает он. – Так ведь ее сегодня уже кормили!
– Да, но она выздоравливает после ранения и все такое. К тому же, – добавляю я, почесывая ухо, – она впервые сама попросила.
Джеймс понимающе улыбается:
– Ты смотри, Тодд, лошади умеют давить на жалость. Начнешь кормить ее по первому требованию – она будет просить постоянно.
– Да, но…
– Она должна понимать, кто здесь хозяин. Скажи ей, что сегодня ее уже покормили, а новую порцию она получит завтра утром, как и положено.
Он все еще улыбается, и Шум у него по-прежнему добродушный и открытый, но я начинаю выходить из себя:
– Покажи, где хранят овес, я сам ей принесу.
Джеймс слегка морщит лоб:
– Тодд…
– Ей нужно поесть, что тут непонятного? – Я повышаю голос. – Она выздоравливает…
– Я тоже. – Джеймс задирает рубашку. Весь его живот покрыт ожогами. – Но ел сегодня только один раз.
Я понимаю, что он имеет в виду, а также то, что он хочет всем только добра, но у меня в Шуме без конца звучит жалобное: Жеребенок? Я вспоминаю, как страшно кричала Ангаррад, когда ее ранили, и как она потом замолкла, и как трудно сейчас вытянуть из нее хоть слово, а ведь раньше она болтала без умолку… в общем, раз она хочет есть, будь я проклят, если не раздобуду ей корм, а этот недомерок пусть принесет мне его, потому что я – круг, круг – это я…
– Сейчас принесу, – вдруг выпаливает Джеймс.
Он смотрит на меня…
Не мигая…
И я чувствую в воздухе какой-то невидимый извивающийся шнур…
Он тянется от моего Шума к его…
И тихо гудит…
– Я побежал, – говорит Джеймс, по-прежнему не мигая, – принесу прямо сейчас.
Он разворачивается и уходит обратно на склад.
А гул все извивается в моем Шуме – его движения нельзя проследить, он неуловим, точно тень, которая ускользает от тебя, стоит обернуться…
Но важно другое…
Я хотел, чтобы Джеймс согласился…
И он согласился…
Я управлял им. Прямо как мэр.
Джеймс шагает к складу как ни в чем не бывало, будто по своей воле.
А у меня начинают трястись руки.
Вот черт!
– Вы больше всех нас знаете о мирном договоре, – заявляю я. – Вы тогда были главной в Нью-Прентисстауне и…
– Я была главной в Хейвене, дитя, – перебивает меня госпожа Койл, поднимая голову от кастрюли с едой, которую мы раздаем горожанам, выстроившимся в длинную очередь. – А к Нью-Прентисстауну я не имею никакого отношения.