и кантоны – на полки. Специальных названий кантоны первоначально не получили и различались только по порядковым номерам. На службу призывали молодых людей в возрасте от 20 до 50 лет, от 4–5 дворов поочередно выставлялся один человек.
Башкирско-мещерякское войско участвовало в Отечественной войне 1812 года, потом в Заграничном походе 1813–1814 годов, 28 башкирских полков дошли до Парижа. Мещеряки и башкиры сражались в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов, участвовали и в Крымской войне, и в покорении Туркестана. За смелость при защите Балтийского побережья от англо-французских десантов личному составу 1-го и 3-го Башкирских полков войска была объявлена благодарность, а многим воинам вручены медали «В память войны 1853–1856 годов».
Военное руководство башкиро-мещерякского войска комплектовалось из армейских штаб-офицеров, местное, или кантонное, руководство – из видных башкир, мишарей и тептярей. Чиновники же в войске (напомню, что войско в данном случае – это не просто армия, это административно-территориальная единица) были представителями башкирских и мишарских феодалов. Подчинялось башкиро-мещерякское войско генерал-губернатору Оренбургского края. Что интересно, если войско отправлялось в поход в составе российской армии, то по штатному расписанию в нем предусматривался войсковой имам. Для подготовки специалистов в Оренбургском Неплюевском кадетском корпусе было отведено 30 мест для детей офицеров войска. О службе мещеряков и башкир по защите рубежей Российской империи проведено немало исследований, и надо сказать, службу свою на Оренбургской пограничной укрепленной линии они несли отменно и были надежным щитом своей страны. Пример показательный, в частности для тех, кто любит рассуждать про «Россию для русских». Так же как и жизнь Виткевича – наглядный пример для тех, кто любит поговорить о том, в каких случаях можно предать Родину и в чем подвиг генерала Власова, якобы обиженного властями.
Сосланный в солдаты мальчишкой, Виткевич никогда, ни разу в жизни не помышлял о предательстве, и свой долг он видел в службе Отечеству. Летом 1837 года Виткевич прибыл в Персию, где разворачивались масштабные события. Шах, по совету Ивана Симонича, решил взять под контроль Герат.
Английские колониальные власти в Индии, правительство в Лондоне понимали – вот он становится реальным, их ночной кошмар. Персы могут взять Герат, за шахом стоят русские, а они, эти русские, уже сделали Османскую империю практически своим вассалом, и вот теперь последний шаг. Но дело в том, что помочь персам укрепиться в Герате русские, конечно, собирались, но никаких планов захвата Индии у военных в Петербурге так и не появилось. Что делать после взятия Герата, никто не понимал. И, скорее всего, вообще не думал об этом. Для России было важно надавить на англичан тут, чтобы они прекратили лезть в Среднюю Азию. Война за Герат стала полем боя двух империй. Как много лет спустя в Афганской войне 1979–1989 годов СССР поддерживал афганских коммунистов, а США и Англия – моджахедов и боевиков Талибана[178], так и тогда в Герате две империи стали воевать на чужом поле и не всегда своими руками.
18 августа 1837 года в Герат прибыл лейтенант Элдред Поттинджер из политической службы Компании, он в итоге провел в городе больше года. Профессиональный разведчик до этого побывал в Пешаваре, посетил Кабул – все это под видом паломника, он всегда восхищался и брал пример со своего дяди, ветерана разведки полковника Генри Поттинджера, того самого, что когда-то пересек Афганистан под видом торговца лошадьми. Элдред Поттинджер фактически и руководил обороной Герата от персидской армии в течение года. Владыка Герата Камран-мирза получал оружие и деньги от англичан. Английский посланник в Персии Макнейл объявил поход на Герат враждебным Великобритании актом. Город находился в осаде, но не сдавался. И не только потому, что так хотели англичане, но и потому, что афганцы не хотели власти персов. Вот в этот период Виткевич и ехал с конвоем казаков в Кабул. Перед отъездом он написал Владимиру Далю последнее письмо, уже из лагеря персидского шаха.
«Лагерь Шаха при Нишабуре.
Вчера еще, сей час по приезде, я представился шаху. Он словоохотлив, любит блеснуть своими географическими познаниями, а наружностью похож на Кусяб Султана. Он был в восторге от моего казацкого мундира и говорил, что велит одеть по этому образцу одну сотню своей кавалерии.
Войско шаха состоит из 20 Башлюков полурегулярной пехоты, 80-ти орудий и около 60-ти сотен кавалерии, очень похожей на наших мещеряков.
Я сегодня надеюсь пуститься в путь – через Турмез и Каип в Кандагар. Тут начинаются мои Геркулесовския труды. Ежели успею их перебороть, то, возвратившись, похвастаю, – а нет, так поминайте, как звали! Предприятие мое, как можете себе представить, тяжко, но я вполне вознагражден за труды тем, что удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям и новым впечатлениям.
Проехал я страну историческую и весьма интересную по правилам и обычаям ея обитателей, видел развалины древней столицы Тартов Hecatopolis, ныне Дамган, маленький городок с 200 жителей, но развалины простираются на 14 верст в длину.
Пора перстать[179], зовут к шаху, это прощальная аудиенция, часа через два я уеду – и Бог весть, увидимся ли когда…
Прощайте, Владимир Иванович, кланяйтесь всем хорошим знакомым и не забывайте истинно Вам преданного Виткевича»[180].
Сохранить миссию Виткевича в тайне не удалось. Недалеко от Герата лейтенант Генри Роулинсон, советник политической службы, прикомандированный к британскому посольству в Персии (он потом станет председателем Королевского географического общества Великобритании), встретил отряд казаков. Командовал ими «молодой человек, изящного телосложения, с прекрасным цветом лица, яркими глазами и очень живым взглядом». Они немного поболтали, Роулинсон узнал, что русский офицер везет подарки персидскому шаху. Но в лагере он выяснил, что шах не ждет подарков, а на самом деле везут их Дост Мухаммеду. Роулинсон тут же сообщил, что русские казаки едут в Кабул, об этом проинформировали и английского посла в Тегеране, и резидента в Кабуле. Лорд Окленд, генерал-губернатор Индии, получив сообщение о таинственном русском посланнике, тоже забеспокоился. И лорд Окленд отправил афганскому правителю письмо. Там он сообщал, что если тот будет вести какие-то дела с русскими без его личного предварительного одобрения(!), то афганцы могут получить проблемы со стороны армии Ранджита Сингха, который давно считает, что границу Пенджаба нужно подвинуть западнее. Также в послании говорилось, что если Дост Мухаммед не поймет степень проблем, то Александр Бернс, который вот уже почти год как находился в Кабуле, растолкует афганцу, что все может плохо кончиться. Лорд Окленд, видимо, не очень хорошо понимал, что не стоит афганцу, причем любому, не только эмиру, указывать, что делать и как себя вести.
Это был канун Рождества 1837 года, Виткевич прибыл в Кабул. Александр Бернс встретил его в высшей степени доброжелательно. Им обоим было интересно посмотреть друг другу в глаза. Давние соперники, они заочно были, по сути, знакомы – во всяком случае, каждый был наслышан о достижениях противника. Бернс пригласил русского офицера присоединиться к его рождественскому ужину. Виткевич произвел на англичанина хорошее впечатление, а как еще могло быть, ведь русский разведчик бегло говорил на тюркском, на фарси, а часть беседы они вели на французском. Бернс был озадачен, узнав, что Виткевич в Бухаре побывал трижды, причем один раз официально, тогда как он сам – всего лишь раз. Вообще, где еще бывал Виткевич и что он делал в азиатских степях – это по сей день большая тайна. Есть версия, что он смог проникнуть и в Хиву, опять же под видом купца.
Когда Виткевич только прибыл в Кабул, Дост Мухаммед встретил его довольно прохладно. Ни почестей, ни особых церемоний, его поначалу содержали фактически под домашним арестом. Более того, Дост Мухаммед спрашивал у Бернса, как тот полагает – бумаги Виткевича, например письмо от царя Николая I, настоящие или нет. Но потом в Кабул пришло письмо лорда Окленда. Дост Мухаммед был оскорблен, публицист середины 19 века Карл Фридрих Нейман в книге «Афганистан и англичане в 1841 и 1842 годах» описывает это послание и реакцию на него так:
«Если эмир хочет сохранить дружбу Англии, он должен доверяться единственно ей только и разорвать всякую связь с чужеземными государствами. Подумайте о средствах, сказано в заключении письма, установить постоянный мир между вами и сейками; иначе я в скором времени отзову английское посольство из Кабула, где оно будет совершенно бесполезно.
Не только содержание, но и самая форма этого государственного письма, довольно неуважительная, глубоко оскорбили князя Баракси; хотя в присутствии одних верных и преданных ему людей, но тем не менее очень резко высказал эмир свои угрозы франкистанским неверным. “Я вижу, сказал он Бернсу, что Англия не дорожит моей дружбою. Я стучался к вам в дверь, но вы меня отвергли. Правда, Россия слишком далеко: но через Персию, которая также принадлежит Царю, как вам Индия, может мне помочь Россия. И если мы, афганы, еще раз должны будем подчиниться кому-нибудь, то лучше же нам повиноваться Мухаммеду-Шаху, который все-таки мослим”. Бернс убедился окончательно, что в Афганистане должен быть сделан решительный удар и что на главу нельзя никак рассчитывать»[181].
Шах стал встречаться с Виткевичем чаще. Наконец 21 апреля 1838 года русского посланника со всеми знаками уважения и почестями приняли в Бала-Хиссаре. Бернсу оставалось только покинуть Кабул. 27 апреля он тепло попрощался с Дост Мухаммедом – тот все же понимал, что Бернс не сам это письмо составлял и не влияет на всю политику Компании, – и выехал в Индию, чтобы вскоре вернуться в Кабул в другой ситуации.