В конце концов я снова взяла письмо Уолтера и сосредоточилась на словах, обращенных лично ко мне.
«Пожалуйста, приезжай… Как и два года назад, ты, Джули, – единственный человек из всей моей семьи, которому я смело могу написать. Конечно, выбор у меня невелик с учетом того, что мой брат, твой бывший муж, пропал за марсианским Кордоном…»
Это подействовало на меня отрезвляюще. Какие бы мотивы им ни двигали, в каком бы состоянии ни пребывала его психика после длительного общения с Фрейдом и его коллегами, в трудную минуту он все еще искал поддержки именно у меня.
У меня были силы ему ответить, и на тот момент меня ничто не отягощало. Элис довольно легко влилась в мрачную жизнь побежденного Парижа и даже нашла достойное занятие – она помогала беднякам оккупированного города. Если марсиане не вздумают пересечь канал, решила я, она сможет какое-то время пожить без меня. Сама я – при активном посредничестве Гарри Кейна – писала для нью-йоркских изданий, что обеспечивало неплохой, пусть и нестабильный уровень жизни. Хоть я и не была военным корреспондентом, Гарри сказал, что у моих сводок о жизни в оккупированном городе во всех ее проявлениях, от неуклюжих попыток немцев поддерживать порядок до отчаянных попыток парижан развивать моду и искусство, была своя аудитория на Манхэттене, в Квинсе и в Нью-Джерси, читающая мои тексты с мрачным восхищением. Но я не была привязана к месту, и – как знать? – новое приключение могло бы лечь в основу неплохого материала.
Вы, думаю, уже догадались: мне не слишком верилось в то, что я стану частью некой хитроумной стратегии, которая позволит нам прогнать марсиан.
Я решила откликнуться на призыв Уолтера. Вскоре после завтрака я уже паковала рюкзак, искала путеводитель и звонила в железнодорожные компании, чтобы купить билет в Берлин. Затем я позвонила по номеру, который мне дал Уолтер, – его доверенному лицу в Берлине: он, как меня уверили, подыщет номер в отеле.
Когда позвонил таксист, Элис только проснулась: она была еще в халате, со спутанными волосами. Но прежде чем такси тронулось с места, мы весьма сердечно попрощались – она одобряла мое решение.
Конечно, если бы я знала истинную подоплеку своей поездки – или, вернее, Большую Ложь, которая за ней стояла, – я бы, наверное, осталась в постели.
2. Встреча в Берлине
Новая железная дорога, построенная немцами – из Парижа в Берлин, из столицы завоеванного государства в столицу завоевателя, – была прямым, но не слишком быстрым путем в пункт моего назначения. Так что путешествие завершилось лишь ранним утром следующего дня – преодолев около шести сотен миль, я вышла из поезда на новом просторном вокзале имени Альфреда фон Шлиффена на западе Берлина, вызывающе названном в честь вдохновителя недавней войны в Европе.
Я взяла такси до отеля. В салоне царила безупречная чистота, равно как и на улицах, по которым мы проезжали. И если мой парижский таксист был неопрятным малым в мятой шляпе и поношенном пиджаке, разве что слишком обходительным, когда я садилась в машину и выходила из нее, то в Берлине за рулем сидела женщина – молодая, элегантная, с ловко забранными под форменную фуражку волосами. Она поговорила со мной о погоде и спросила, впервые ли я в Берлине, – на четком, ровном английском. Я почти ожидала, что сейчас она повернется и предложит мне сыграть в шахматы, как знаменитый механический турок.
Стоило мне ступить на мостовую возле отеля, как меня взял в оборот другой человек в униформе: он оживленно меня поприветствовал и едва ли не вырвал из рук рюкзак. Я быстро поняла, что британский консул, хлопотавший о моем размещении, не пожалел денег: мне заказали номер в отеле «Адлон», который располагался в очень престижном месте – в доме номер один по Унтер-ден-Линден.
На месте не сиделось, к тому же в поезде удалось как следует выспаться, так что я быстро заселилась, приняла душ, переоделась и вышла на улицу, навстречу берлинскому утру. Я знала, что Уолтер ждет меня, но не могла отказаться от небольшой прогулки.
Я прогулялась по Унтер-ден-Линден, постояла в толпе на Потсдамской площади, свернула на Лейпцигскую улицу и ненадолго заглянула в Вертхайм, огромный магазин, где, как мне показалось, уместилась бы вся Оксфорд-стрит, если бы ее уложили в два-три уровня. Был будний день, однако в магазине царило весеннее оживление: толпы людей суетились, шумели и сорили деньгами. И повсюду мелькали униформы: в них были облачены и лифтеры Вертхайма, и военные из разных уголков мира – среди прочего, я заметила британского офицера в фуражке и темном кителе цвета хаки, который выделялся на фоне остроконечных шлемов и ярких мундиров солдат с континента.
И даже здесь, в сердце Берлина, богатого, современного, сияющего электричеством города, я видела раненых – в основном мужчин, но не только – в щегольских мундирах и с перевязанными руками и лицами. Кто-то сидел в инвалидных колясках, у кого-то недоставало конечностей. Они выглядели храбрецами – как любые ветераны. Война, развязанная немцами в 1914 году, продолжалась до сих пор, невзирая на то, что в нескольких сотнях миль отсюда по земле бродили марсиане. На восток посылали все новое и новое пушечное мясо, по мере того как немцы все глубже вгрызались в ослабевшее тело Российской империи. По крайней мере так говорили: с фронта приходило мало новостей. Выбитые глаза и оторванные конечности этих берлинских ветеранов были свидетельствами далеких боев.
Утро еще не закончилось, когда я оторвалась от этого зрелища и снова вызвала такси, чтобы отправиться на встречу с Уолтером.
Мы ехали на восток. Вскоре мы оставили позади исторический центр – вернее, то, что в Берлине называется этим словом, – и вокруг нас раскинулись пригороды, усеянные глыбами заводов. Я смотрела на строгие линии железнодорожных путей и каналов – почти марсианских. Неудивительно, что Уолтера так влекло сюда!
По адресу, который дал мне Уолтер, находилась, вопреки моим ожиданиям, не квартира, а перекресток напротив завода. По сравнению с этим исполинским сооружением под изогнутой крышей, с широкими окнами на фасаде и с кирпичными колоннами, все казалось крошечным – и несколько деревьев, высаженных напротив него, и люди, которые входили в двери завода и выходили наружу.
Крошечным казался и человек, сидевший на скамейке через дорогу, закутанный в огромное пальто явно не по размеру и что-то торопливо чертивший в блокноте. Это, конечно, был Уолтер.
Я расплатилась с таксистом и нерешительно приблизилась к деверю. Когда я присела рядом с ним на скамейку, он слегка склонился ко мне, но ничем более никак не показал, что узнал меня и рад видеть. Он продолжал что-то судорожно рисовать куском угля, но я не могла разобрать, что именно.
Наконец он закрыл блокнот и повернулся ко мне.
Уолтеру было уже сорок шесть. Кое в чем он не изменился: все та же растрепанная шевелюра, которая когда-то, по словам моего мужа, брата Уолтера, была рыжей – наследие уэльских предков, – но стала совсем седой после Первой войны. Все та же необычайно крупная голова с широким лбом, из-под которого смотрели синие глаза. На нем были белые перчатки, которые защищали обожженные руки. Лицо, покрытое густым слоем какой-то мази, ничего не выражало. Он посмотрел на меня, и глаза его странно блеснули: в них плескался испуг, как у загнанного зверя.
– Джули. Спасибо, что проделала ради меня такой путь.
С тех пор как Уолтер надышался дыма, его голос остался сиплым.
Я осторожно коснулась его израненной руки.
– Я тоже рада тебя видеть, Уолтер. Но я до сих пор не знаю…
И тогда он сказал:
– Мне нужно, чтобы ты поехала в Англию. И исполнила мой план. За Кордон, к марсианам.
У меня перехватило дыхание. В этом весь Уолтер: то нагоняет туману, то рубит сплеча.
– Об этом, конечно, все знают. И Эрик тоже. Все, вплоть до самого Черчилля – так мне сказали. И считают, что это неплохая идея, – чего я, признаться, не ожидал, – он внимательно на меня посмотрел. – Тебя это шокирует?
– Я… я не знаю. Возможно, на каком-то уровне я это предчувствовала – на подсознательном, как, возможно, сказал бы твой приятель Фрейд. Военное министерство не стало бы просто так селить меня в отель на Унтер-ден-Линден, правда же?
Уолтер рассмеялся.
– Не думаю. Но у нас по-прежнему есть выбор. Я, например, выбрал для нас это место встречи.
– Под открытым небом, напротив завода? Хорошо, хоть дождя нет, – язвительно проговорила я.
Он поглядел на меня.
– Я об этом даже не подумал. Знаешь, марсиане, до того как прилететь сюда в 1907 году, и не слышали о дожде – они выращивали посевы на своей благословенной сухой планете. Если ты никогда не видел дождя, наверное, трудно предугадать его заранее. Если бы в то лето им не повезло с погодой, дождь мог бы прибить их черный дым, не дав ему унести ни одной жизни. Иногда мне кажется, что я и сам наполовину марсианин.
– Чушь, – твердо сказала я. – Ты просто слишком много времени провел в одиночестве. Или в компании венских умалишенных – что немногим лучше.
Он попытался выдавить улыбку.
– Что до этого дворца промышленности – это турбинный завод, и он принадлежит Всеобщей электрической компании.
– Да, я слышала о них. Их акции пользуются в Нью-Йорке большим спросом, особенно со времен войны в Европе.
– И все-таки зрелище впечатляет, правда? Все эти постройки на северо-востоке, весь этот промышленный район. И вот его жемчужина. Здание называют модернистским – что бы это ни значило.
Я встала и прошлась по улице, чтобы лучше рассмотреть громаду завода.
– Он мог бы служить ангаром для цеппелина, такой гигант. Но где здесь модернизм? Мне этот завод не кажется современным. В нем есть что-то римское. Напоминает огромные светские здания – термы, например.
Уолтер кивнул:
– Удачное сравнение. Светское здание, не религиозное, не собор вроде тех, что возводили наши предки, – вот в чем выражается дух нашей эпохи. Конечно, это современное здание. Новое, как и весь Берлин. Всего пятьдесят лет, всего пару поколений назад здесь была просто столица Пруссии; теперь это столица Срединной Европы