Был он, впрочем, не такой уж и привычный. Это было заметно еще из машины и стало очевиднее, когда мы пошли пешком. Придорожные живые изгороди давно никто не подстригал. Повсюду пышно разрослись кусты куманики и остролиста. Некоторые дома, мимо которых мы проходили, явно были заброшены, иные – сгорели или были разорены. Кое-где на земле лежали оборванные провода. У меня кольнуло сердце при виде плаката на покосившемся телефонном столбе. Он зазывал на сельскохозяйственную выставку, которая должна была состояться осенью 1920 года, но осень прошла, и никакой выставки, конечно, не случилось, и только выцветший плакат остался висеть там же, куда его прибили.
Фрэнк достал из сумки фляжки с водой, и мы с Тедом жадно к ним прильнули.
Тед понемногу приходил в себя, и к нему возвращались наблюдательность и практичность.
– Где вы берете бензин? – спросил он.
– Из запасов, сделанных еще до вторжения, – ответил Фрэнк и указал на небо, где вдалеке осой кружил аэроплан. – Еще нам сбрасывают грузы. Но, к сожалению, марсиане сбивают изрядную часть самолетов, так что на это надеяться нельзя. У нас все строго нормировано – вы увидите. В конце концов, конечно, запасы кончатся, – он взглянул на меня. – Но, может быть, до этого момента что-то изменится? Мне сказали, что ты приедешь, но не сказали зачем…
Я знала, что с теми, кто находится внутри Кордона, худо-бедно поддерживается связь, так что в том, что Фрэнк ожидал меня, не было ничего особенно удивительного. До этого мне казалось, что, увидев Фрэнка, я сразу же захочу все ему выложить – в том числе о своей миссии, о крови и о Большой Лжи – и положиться на его помощь, его здравомыслие и силу духа.
Но сейчас, когда я оказалась внутри Кордона, где расхаживали марсиане и валялись брошенные машины, я вдруг почувствовала тревогу. Я жила во Франции, на оккупированной территории, и видела, как это печальное обстоятельство влияет на решения и поступки людей, как само общество трещит по швам. Эти смутные мысли не давали мне покоя и заставляли чувствовать тревогу даже рядом с Фрэнком. В итоге я решила держать мою истинную миссию в секрете, пока не изучу обстановку как следует.
Мы свернули за угол и наткнулись на перевернутую повозку со сломанным колесом. Рядом лежал скелет лошади. Кости были начисто обглоданы, запах выветрился, и уже трудно было представить, что когда-то это было живое существо.
Фрэнк указал на скелет.
– Она сломала ногу, видите? Вот место перелома, а вот дырка в черепе от пули – извозчик решил избавить животное от страданий.
Тед посмотрел на него.
– А человеческие останки тут тоже есть?
– Иногда попадаются, – ответил Фрэнк. – В канавах, в заброшенных домах, куда мы забираемся, чтобы пополнить запасы, – конечно же, с разрешения Комитета бдительности. Тех, кого мы находим, мы хороним по всем правилам. Викарий произносит над могилой несколько слов и записывает себе имена и даты жизни, если они известны. Обычно таких людей убивают голод и болезни – от тех, у кого отняли жизнь марсиане, как понимаете, ничего не остается. Пойдемте, уже недалеко. Скоро вы увидите наши посевы.
18. Картофельные поля
Дорогу пересекала речушка. Мы остановились на каменном мостике, заглядевшись на необычное зрелище: вода тонким ручейком текла по руслу, устланному пышной алой порослью.
– Я видела такое в седьмом году, – заметила я.
– Кто ж не видел, – отозвался Тед Лейн. – Красная трава… А я было думал, что она погибла вместе с марсианами.
– В прошлый раз так и было, – кивнул Фрэнк. – Похоже, марсиане умудрились привить ей иммунитет к земным бактериям – точь-в-точь как они укрепили собственную кровь. Вот теперь трава и заводится во всех водоемах, а то и на суше, если грунтовые воды залегают неглубоко…
Я спустилась с моста, чтобы присмотреться поближе. Под ногами хлюпала грязь, а все вокруг заросло пышной травой. В ручье тут и там виднелись перистые листья, круглые наросты, стебли и что-то похожее на стручки. Растения по форме напоминали кактусы: на глубоко уходящих в землю корнях гнездились пучки набухших шипастых лопастей. И все это в насыщенных багряных тонах – краснее крови.
После поражения марсиан в 1907 году об этой ботанической диковинке ходило немало толков. Ланкастер из Музея естествознания, к примеру, полагал, что схожее с кактусами строение ничуть не удивительно для столь засушливой планеты, как Марс, где растениям перепадают лишь скудные капельки воды: им приходится закапываться корнями глубоко в землю, хранить драгоценную влагу в защищенных от испарения сосудах с плотной кожицей, а колючками отгонять страдающих от жажды марсианских животных – или же гуманоидов. Теперь я в который раз убедилась, что одно дело – успокаивать себя теориями, но совсем другое – столкнуться с чужеродной жизнью воочию, вблизи, поскольку разум пасует перед такой фантасмагорией.
Очевидно, удивительные свойства этой травы не сводились лишь к экономии воды. Она была упорнее любого сорняка. Присев на корточки, чтобы приглядеться получше, я рассмотрела, как она растет. В самом что ни на есть буквальном смысле: прямо на моих глазах листья тянулись ввысь и вширь; набухали пузырьки воздуха. Как описать эти жутковатые колыхания? Трава шевелилась быстрее, чем обычная зелень, что растет незаметно для глаз, но медленнее, чем животные, чьи энергичные движения подпитываются кислородом. Нечто среднее. Словно смотришь ускоренную кинопленку.
– Неземное зрелище, – вслух проговорила я.
– Это уж точно, – подтвердил Фрэнк. Он протянул мне руку. – Не стоит там засиживаться.
Поднявшись на ноги, я почувствовала странное головокружение; у меня перехватило дыхание, и когда я снова ступила на мост, то с благодарностью оперлась на протянутую руку.
– Согласись, увидеть все своими глазами – совсем другое дело, – заметил Фрэнк. – Тот викарий, о котором я говорил, полагает себя в некотором роде натуралистом. Он мне рассказывал, что некогда коллекционировал жуков.
Я улыбнулась, хотя меня все еще немного мутило.
– Идет по стопам Дарвина?
– Сейчас он расширил область своих изысканий. Он говорит, что в местах, где заводятся марсианские растения – красные вьюнки и трава, – местная флора и фауна не может с ними тягаться. Зелень, что некогда устилала русло этого ручья, земляные черви на берегу, божьи коровки, мухи и пауки, а следом и птицы, которые ими питались, – все гибнет. Он говорит, что мы воочию наблюдаем вымирание видов. Ссылается на какого-то француза Кювье, хотя мне это имя ни о чем не говорит. Сколько бы они ни щеголяли боевыми машинами, как бы зловеще ни скользили тени их летательных аппаратов, а на самом-то деле вот какой удавкой марсиане нас душат. Вот она – арена войны миров. Природа против природы.
Я пыталась отдышаться.
– А что с воздухом? Почему у меня такое ощущение, будто я пробежала олимпийскую гонку с препятствиями?
– Я и сам задался этим вопросом, когда в мою операционную хлынули пациенты, которые после работы на речных полях жаловались на спертое дыхание.
– На каких речных полях?
Тед Лейн кивнул в сторону пологой речной долины:
– Вероятно, на таких же.
Проследив за его взглядом, примерно в четверти мили от нас я различила несколько силуэтов, копошившихся кто в грязи, кто на мелководье. Некоторые показались мне солдатами – по мешковатой одежде и неуловимой нотке военной дисциплины в движениях; кроме того, один или двое не работали, а расхаживали туда-сюда, надзирая за другими, как заведено у сержантов и офицеров. Но были меж ними и другие, более загадочные силуэты. Я различила две разные группы: одни высокие и худощавые, а другие – коренастые и сгорбленные, причем их согнутые спины густо заросли шерстью. Но что самое странное, издалека казалось, будто на них вовсе нет одежды… Во мне пробудилось любопытство, и в то же время смутное ощущение нереальности происходящего только усилилось.
Впрочем, после кошмара в туннеле весь этот день казался сном.
Фрэнк тем временем продолжал довольно отрешенным тоном рассказывать об изменениях воздуха:
– Я хоть и не ученый, но все же провел пару нехитрых опытов. Школьная химия, не более того. Над этими зарослями – по крайней мере, там, где они гуще всего, – состав воздуха отличается от обычного. Я полагаю, что трава собирает из атмосферы азот с кислородом и удерживает их в каком-то подземном резервуаре посреди корневой системы, в точности как некоторые из наших растений захватывают азот. Таким образом марсианские растения вытягивают из воздуха самые распространенные вещества, отчего прочие остаются в излишке: водный пар, углекислый газ и так далее. Кроме того, я подозреваю, что там повышенная концентрация аргона – Рэлей определил, что это следующий по значимости компонент. Но, чтобы в этом удостовериться, мне бы потребовались уже более серьезные приборы, которые на коленке не соберешь. Это планомерное наступление. Каким бы иным целям ни служила эта трава – а оба вида марсианского народца, в отличие от нас, могут ей питаться, – она на редкость быстро истощает воздух! А если представить этот процесс в масштабах целого поля, или пары акров, или даже квадратных миль…
Я уставилась на него:
– Марсианского народца? Оба вида? Какого еще народца?
Фрэнк указал на рабочих вдоль ручья.
– Пойдемте, я вам покажу.
Мы двинулись вниз по течению.
Само собой, Теду больше хотелось пообщаться с солдатами, а не любоваться на марсианскую экзотику. Пришлось сделать небольшой крюк и направиться к ним. И вот уж чего я никак не ожидала увидеть в этом оккупированном уголке Англии, так это немецких солдат, окучивающих картошку.
Встретили нас весьма по-джентльменски. Один из тех, кто прохаживался вокруг, надзирая за работой, оказался старшим офицером, хотя одет он был так же, как и остальные: в бесформенной соломенной шляпе, без кителя и в штанах с подтяжками. Когда Фрэнк нас представил, офицер пожал нам с Тедом Лейном руки.
– Новенькие, что ли? Добро пожаловать в дурдом. Я Боб Фэрфилд. Подполковник, если это кому-то еще важно, – он оглядел меня с нескрываемым интересом, явно удивившись моему неряшливому виду, и я задумалась, много ли ему известно о моих целях – будь то легенда или настоящее мое задание. Как ни прискорбно, я начинала осознавать, что понятия не имею, кому здесь можно доверять.