ли, что они сюда не пойдут.
– Похоже, у них достаточно машин, – сказала Мэриголд. – Что ж, по крайней мере, мы все отлично увидим.
Голос ее звучал на удивление бесстрашно. Да и сам Гарри почти не чувствовал страха: может быть, он исчерпал все его запасы, а может, просто переутомился.
Южная группа разделилась: один отряд свернул налево, к побережью, другой направился к военной верфи на Ист-Ривер, третий – к густонаселенным районам в нижнем Ист-Сайде. Там не было высоких зданий, и марсиане играючи сносили дома тепловым лучом.
Центральный отряд тем временем достиг делового квартала. Гарри видел, как под их натиском пала ратуша; теперь, когда здание, где заседали городские власти, оказалось разрушено, все организованное сопротивление, если таковое и имелось, должно было рассыпаться. Вулворт-билдинг – построенное десять лет назад и все еще самое высокое в мире здание, в семь раз выше боевых машин, – привлекло их особое внимание. У Мэриголд в кармане жакета нашелся маленький бинокль, похожий на театральный. Она передала его Гарри, и тот увидел, как многорукие машины вскарабкались на стены здания и начали разрушать его с верхних этажей, спускаясь все ниже и ниже, а обломки каменным водопадом сыпались на улицы.
– В этом даже есть своеобразная красота, – сказал Гарри. – Словно цветок распускается.
– Похоже, они намеренно выбрали его своей целью. Может, Вулворт-билдинг было видно с Марса, и они приняли его за какой-то военный штаб.
– Я когда-то пил там кофе, – мрачно сказал Гарри.
– Мы его восстановим. Будет еще выше и еще лучше.
Но на самом деле после всего увиденного Гарри не испытывал подобной уверенности.
Марсиане наконец подошли к южному краю острова. Крупные военные укрепления на входе в гавань – форт Томкинс на побережье Нью-Джерси и форт Гамильтон в Бруклине – тоже открыли по ним огонь. Однако было похоже, что еще один отряд марсиан прошел через Бруклин и уже атаковал форт Гамильтон тепловыми лучами – оружием настолько дальнобойным, что можно было достать и до форта Томкинс.
Гарри увидел, что одна из машин направилась на остров Свободы и выбралась на берег. Она была примерно втрое ниже статуи Свободы и какое-то время стояла рядом, наблюдая сражения на суше и воде. Гарри услышал потусторонний крик:
– Улла!
Затем, видимо решив, что на статую не стоит тратить время, машина развернулась и направилась прочь.
Мэриголд тронула Гарри за руку.
– Нужно уходить. Они скоро будут здесь.
– Улла! Улла!..
Гарри подумал, что в этот жуткий день такой крик звучит по всему земному шару. Растерянный, оторопелый, он не возражал, когда Мэриголд взяла его за руку и потащила по лестнице на первый этаж.
– Улла! Улла!
15. Уолтер Дженкинс в Далеме
Через восемнадцать часов после вторжения на Лонг-Айленд Уолтер Дженкинс все еще был в своем импровизированном наблюдательном пункте в Далеме. На его часах было одиннадцать вечера. Жажду и голод он кое-как утолил двумя флягами кофе и печеньем, подготовленными еще перед нападением. Он не спал уже больше суток, но все же надеялся, что это не повлияло ни на его сосредоточенность, ни на способность здраво рассуждать.
Уолтеру казалось, что он понял стратегию марсиан. Пока прибывали все новые цилиндры и на Землю лился дождь из огня и металла, Уолтер думал не об астрономии, а о географии, не о межпланетных пространствах, а о точках высадки на Земле. Взгляд его часто обращался к карте мира, на которой он ярко-красными чернилами обозначил все места, где, согласно сводкам, приземлились марсиане. Теперь для него было очевидно, что, как он и предполагал, первые цилиндры падали ровно в полночь по местному времени, после чего за ними следовали корабли с экипажами. Он представил себе эти цилиндры в космосе, готовые обрушиться на Землю, – словно пули, выпущенные из гигантского пулемета.
Но этот залп явно был направлен на первостепенные для людей объекты. Казалось, марсиане нацелились на все густонаселенные районы, от Азии до Австралии. И в каждом случае они приземлялись почти вплотную к наиболее важным городам. Первая волна пустых цилиндров подготавливала почву, за ней следовала вторая волна, и в течение шести часов большие боевые группы отправлялись в наступление – они слаженно и быстро проводили крупномасштабные атаки на города и ключевые объекты их обслуживания, топливные склады, транспортные узлы. Казалось, что, уничтожая все многовековые достижения индустриальной цивилизации и тем самым обезглавливая человеческое общество, марсиане рассчитывают на скорую победу в этой войне.
И все же человечество, как думал Уолтер, не имело права ее проиграть. Ведь если весь мир падет, как два года назад пала Англия, где склады опустели, фабрики были разрушены, а правительство распалось, то мы вскоре утратим способность сопротивляться, и нам никогда не удастся накопить достаточно ресурсов, чтобы нанести ответный удар. Существование человечества как независимого вида может завершиться уже в этом поколении. И детей будущего ждут миллионы лет рабства – как тех несчастных из марсианских цилиндров.
Но война еще не была проиграна.
Уолтер сосредоточился на текущей ситуации. Первые цилиндры падали в самых разных уголках мира – в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Мельбурне, Пекине и Бомбее – по одной группе в сутки. Теперь же тактика изменилась – буквально за последний час, пока он слушал сводки из Пекина по радио. Три мишени, не меньше, были выбраны на одном меридиане: Санкт-Петербург в России, Константинополь в Османской империи и Дурбан в Южной Африке – первая марсианская цель на этом континенте.
Затем Уолтер увидел зеленую вспышку в темном небе и взглянул на часы. В Берлине была полночь.
Он стал ждать, когда грянет гром.
16. Игра теней
– Улла! Улла!
Когда забрезжил тоскливый, печальный рассвет, Эмре услышал зловещий крик над Константинополем, в котором тонули даже голоса муэдзинов.
По призванию Эмре Сахин был солдатом и прошел боевую подготовку. Десять лет назад в одной из войн против Балканского союза ядро, выпущенное из греческой пушки, оторвало ему левую ногу и часть правой. Ему было всего двадцать. Теперь Эмре время от времени писал репортажи, и ему предстояло оставить одно из самых захватывающих свидетельств о пришествии марсиан в Константинополь – на пользу мне и многим другим историкам.
Однако за несколько дней до прибытия марсиан Эмре, предвкушая скорое завершение Рамадана, готовился к представлению театра теней.
Он всегда любил последние дни Рамадана, три дня празднеств после месяца поста: когда родственники приходили друг к другу в гости и дарили сладости, табак, духи или фарфор, когда друзья собирались в кофейнях, когда на открытом воздухе устраивали ярмарки со всевозможными развлечениями для детей. Получив ранение, Эмре, пытаясь чем-нибудь себя занять, начал ставить сценки театра теней – собственные переложения народных легенд для племянников и соседских детей и пикантные истории для взрослых. Искусство это было незамысловатым, но Эмре был хорошим рассказчиком, а потому это увлечение оказалось в радость ему и семье. И, по сути, помогло ему заново открыть для себя жизнь.
Теперь Эмре вынужден был много времени проводить в родительском доме, в самом сердце той ветхой и обшарпанной части Константинополя к югу от Золотого Рога, который иностранцы называли Стамбулом. Жить после ранения было, разумеется, нелегко, но кое-что приносило ему утешение. Жизнь даровала Эмре преданных старших братьев, сестру и юных племянников. Так он и начал писать; помимо кукольных сценок, он помогал племянникам делать домашние задания и записывал рассказы, которые для них сочинял. Некоторые из этих историй он публиковал в одной стамбульской газете, редактор которой всячески призывал его писать еще. Мать Эмре, пережившая своего мужа, вероятно, считала этот замысел ребячеством и пустой тратой времени. Но у ее сына, по большей части прикованного к постели, этого времени теперь было в избытке, так что он волен был тратить его как угодно.
Быть выездным репортером он, разумеется, не мог. Зато мог путешествовать во времени с помощью книг, одолженных у родственников. Он писал очерки по истории города и вскоре стал писать для туристических путеводителей, за что платили лучше. Иностранцы толпами ходили по Стамбулу, пытаясь таким образом показать, что они друзья, а не враги османов, – все дело, конечно, было в нефти.
Сейчас Эмре беспомощно следил за новостями. Война Шлиффена грозила нарушить порядок в Османской империи так же, как и в Российской, но Эмре казалось, что в последнее время все как будто бы наладилось. Султана вернули, хоть это и не встретило всеобщего одобрения. Британцы настаивали на своем «протекторате», чтобы обеспечить себе доступ к Суэцкому каналу и нефти с Ближнего Востока, но в остальном не вмешивались во внутренние дела. Что до немцев, те оказались полезными союзниками, пусть и временно: помогали умерить пыл русских, которые намеревались прибрать Константинополь к рукам. Временные союзники. Должно быть, на большее надеяться не стоило.
И вот посреди всего этого бурного исторического водоворота приземлились марсиане.
Во время Второй войны Константинополь отличился тем, что первые марсианские цилиндры упали в пределах города, а именно в более современной его части, которую местные пренебрежительно называли Франгистаном – «городом иноземцев». Тамошние гостиницы, деловые здания и посольства были разрушены подчистую, но мало кто из уцелевших турок об этом скорбел.
Однако вскоре марсиане двинулись дальше.
Они прошли через районы Пера и Галата. Затем боевые машины попросту пересекли вброд Золотой Рог к северу от построенного немцами нового моста и вышли к старому городу. Несколько веков назад древние стены Римской империи не устояли против турецких пушек, а сейчас не смогли остановить тепловой луч. Остается только гадать, ощущали ли марсиане, по какому старинному городу они шагают, высоко вздымая бронированные колпаки над пыльными улицами, рынками и блестящими куполами мечетей. Но могу предположить, что для такой древней расы, как марсиане, даже Константинополь ничем не отличался от наскоро разбитой палатки на обочине.