Григорий медленно распрямился. Тяжело дышащий, со сверкающими из-под кустистых бровей глазами, лохматый, с отросшей до груди бородой, он напоминал чудовище, вылезшее из лесной берлоги, чтобы сожрать незваных гостей. Повернувшись, он резко остановился, наткнувшись на взгляд огромных девичьих глаз.
Она стояла напротив чудовища. Хрупкая девчонка с дрожащими бесцветными губами, с мокрыми, то ли от слез, то ли от дождя, щеками и с распахнутыми огромными глазами. Григорий замер, не в силах оторвать взгляда от девчонки, похожей на разбитую фарфоровую куклу. Потом рывком подался к машине, тяжело облокотился о крышу, уткнулся в руки лохматой головой. И тихо завыл.
Это длилось секунду, не больше. Вой перешел в стон, а потом сменился тяжелым всхлипом. Когда Григорий поднял голову, его волосы снова стали нормальными. Борода резко укоротилась, вернувшись к прежнему состоянию. А седина осталась — в самом центре, словно небрежный маляр ткнул кистью в подбородок. Глубоко запавшие глаза покраснели от лопнувших сосудов, а на щеках проступили желтые пятна.
Даша стояла рядом. Мрачная, с синяками под глазами, с расцарапанной губой. Она медленно протянула тонкую руку и потрепала Григория по плечу. Тот тяжело вздохнул, обернулся, окинув взглядом трупы на асфальте. Это вам не машины у входа в банк. Скоро тут станет людно, если только Рыжий не распорядился перекрыть улицы.
— Что? — спросил он и тут же сглотнул пересохшим горлом. — Что дальше?
Даша повернулась к дороге, кивнула на авто с мигалкой.
— Надо подождать, — хрипло сказала она.
— Чего? — слабо осведомился Гриша.
— Кого, — сказала Даша. — Кобылин. Теперь все зависит от него.
Она сунула руку в карман, достала помятую пачку сигарет, непослушными пальцами выудила из нее тонкую белую палочку. Ухватила ее бледными губами и защелкала зажигалкой. Ее хрупкие длинные пальчики тряслись, ходили ходуном. Зажигалка сыпала искрами, но не загоралась.
Борода протянул вперед огромную руку. Нацелился было на мятую сигарету, но потом передумал. Выхватил зажигалку из холодных пальцев предсказательницы, щелкнул. Даша прикурила от вспыхнувшего огонька, глубоко затянулась — без всякого удовольствия — и выдохнула сизое облако.
— Так что Кобылин? — мягко спросил Григорий, пытаясь не спугнуть редкое откровение. — Что он должен сделать?
Предсказательница, не отводя взгляда от здания банка, снова затянулась, глубоко, спалив за раз чуть ли не половину сигареты.
— Если он выйдет из дверей, мы все умрем, — резко сказала она.
— Чего? — хрипло каркнул Борода. — А?!
— Если он сейчас выйдет, мы все умрем, — медленно повторила пророчица. — Некоторые прямо сегодня. Другие — позже. Остальные намного позже. Но мы все умрем. Все.
Борода перевел взгляд броневик, закрывавший вход в банк и сдавленно булькнул. Он уже ничего не понимал. Все это… Не укладывалось в его голове. Совсем. Никак. Но холодок страха полз по спине мокрым ручейком.
— Знаешь, в индийской мифологии есть один перец, — совершенно спокойно сказала Даша, прикуривая вторую сигарету от первой. — Аватар Калки, воплощение одного из богов. Он, типа должен начать конец света. Когда-нибудь. Спустить с неба на огромном белом коне, истребить всех погрязших в грехах, очистить мир. Чтобы можно было все начать заново. И знаешь что? Некоторые индусы верят, что воплощением этого божества будет не человек, а тот самый белый конь, а символом конца света будет лошадиная пасть, пожирающая мир.
Гриша покачнулся, словно получил удар кувалдой. Мысли прыснули в разные стороны, беспорядочно заскакали, пытаясь охватить необъятное.
— Это ты сейчас о чем? — хрипло, севшим голосом, спросил Борода, цепляясь враз заледеневшими пальцами за мокрую крышу жигуленка. — О Лехе?!
— Да это я так, — откликнулась Даша, дрожащими руками вынимая новую сигарету, хотя предыдущая еще тлела в ее пальцах. — Просто прикинула… Вот лет через пятьсот, когда все успокоится, кто-то вспомнит о человеке-лошади. О Кобыле. Он нес на себе, а вернее, внутри себя седока, грубо говоря — наездника, который начал конец мира. Типа похоже на легенду, да?
— Млять, — выдохнул Гриша, скребя ногтями белую краску. — Млять…
Его била крупная дрожь, боль отступила на второй план, скрылась в глубинах тела, уступая место ледяному ужасу, заворачивающего тело в мокрую простыню.
— Когда он должен выйти? — выдавил Гриша, стуча зубами. — Или не выйти? Когда?!
Даша вскинула руку, взглянула на крохотные часики, спрятавшиеся среди грозди разноцветных браслетов, резко затянулась тонкой сигаретой.
— Сейчас, — сказала она.
Ослепительная молния расколола свинцовые небеса, фотовспышкой выхватив из сумрака здание из стекла и бетона. Пришедший следом громовой раскат обрушился на притихшую улицу. Сотрясая окна, прижал загустевший воздух к земле, встряхнул листья с качнувшихся деревьев, рассыпался эхом по мокрым каменным домам.
В город пришла гроза.
Огромная белая дверь, напоминавшая железную плиту с круглым блестящим колесом, медленно дрогнула и, бесшумно скользя на невидимых петлях, приоткрылась. А миг спустя, словно получив хороший пинок, плавно распахнулась, открывая широкий темный проем. Из него, в коридор, залитый мертвенным светом мощных ламп, шагнул человек в обрывках костюма.
Кроссовки были залиты бурой жижей, белые брюки лопнули по швам и выглядели так, словно на них плескали чернилами. Рубашка, бывшая когда-то ослепительно белой, покрыта пятнами свежей крови, среди которых затерялись пара мелких дыр от пуль. Пуговицы отлетели, и сквозь распахнутый ворот проглядывала загорелая грудь. Тонкий черный галстук был оборван и больше напоминал ошейник с обрывком поводка.
Лицо человека, худое и обветренное, заляпанное мелкой россыпью черных пятен, казалось, светилось от радости. На бледных узких губах играла улыбка, глаза, отливавшие черным, довольно щурились. В левой руке человек держал большой армейский нож, а в правой — обрубок чьей-то руки.
Охотник бросил взгляд на свой трофей, брезгливо поморщился. Да, замок отозвался и на прикосновение мертвой плоти. Это было не так уж сложно, хоть и не слишком приятно. Разжав пальцы, он швырнул обрубок на пол. Мертвая кисть с тихим шлепком упала и замерла. Растопыренные белые пальцы напоминали лапки раздавленного бесцветного насекомого, но на бесцветной коже не было и следа крови.
Человек медленно обернулся, бросил взгляд назад. Там, внутри огромного зала из полированного металла, остались только безжизненные тела. Недалеко от входа, на ребристом полу, лежала груда гниющего мяса, начинавшая потихоньку расползаться зловонной лужей. Лишившись магической поддержки, мертвая плоть вернулась к своему обычному состоянию. В этом слизистом комке уже нельзя было узнать мускулистого киллера, ставшего прибежищем для духа с другой стороны.
Охотник помотал головой, прикоснулся к пистолету, небрежно засунутому за пояс брюк, провел пальцем по черной рукояти. Потом отбросил нож, заплясавший по плитке на полу, и шагнул вперед — к «стакану».
Мутноватое стекло было покрыто сетью трещин, разбегавшихся от двух пулевых отверстий, красовавшихся прямо в центральной панели. Хватило пары ударов ногой, чтобы стекло рассыпалось крошкой, мелкой и на вид совсем не острой.
Миновав «стакан», охотник вышел в длинный коридор и осторожно двинулся к лестнице, переступая через трупы. На его губах, как приклеенная, застыла странная улыбка. Черные глаза, напоминавшие дыры в простыне, суетливо перебегали от тела к телу. Волосы стояли дыбом, плечи подрагивали, словно пытаясь совладать сами с собой. Этот человек был похож на охотника Кобылина, но любой из его друзей, только взглянув на это существо, взялся бы за осиновый кол.
Кох пребывал в состоянии сладостного восторга. Мир, наполненный забытыми ароматами и яркими красками, медленно вращался перед его глазами, суля новые удовольствия. Он чувствовал себя прекрасно. Шульц, проклятая тварь, навеки упокоен. А он снова стоит на ногах, ощущает тепло, чувствует запахи. И наслаждается каждым движением этого тела.
Хрипло рассмеявшись, Кох прошелся по мягкому трупу в черном костюме, пнул мертвую крысу, валявшуюся у лестницы и, пританцовывая, вскочил на первую ступеньку. Весь мир расстилался перед ним, готовый покориться, стать его новым домом. С этим удивительным телом, и с этими соседями, шепчущими из-за плечей, он мог взять этот мир себе. Весь. Целиком. Память подсказывала чернокнижнику, что его знания пригодятся и здесь. Человеческое общество, как обычно, агрессивно, нетерпимо и уважает только грубую силу. Этот мир населен жестокими и властолюбивыми негодяями. Такими же, как он сам. Они найдут общий язык. Легко.
Мурлыкая себе под нос древнюю считалочку, с которой начиналось обучение любого заклинателя, Кох, перескочив через пару ступенек, добрался до двери. Потянул ее на себя. Заперто. Рядом, на стене, маленький квадратик, очень напоминающий тот, что отпер для него замок на бронированной плите.
Нахмурившись, чернокнижник обернулся, бросил взгляд на труп, лежавший внизу. Руки. Слишком большие. Этот замок поменьше.
Прищурившись, Кох рассмотрел около тела пластиковый квадратик с ленточкой, которую можно было нацепить на шею. Напевая про себя, чернокнижник быстро спустился, подхватил карточку, приложил к панели. Дверь тихо щелкнула замком и на этот раз — поддалась.
Распахнув ее настежь, Кох вышел на широкую лестницу из белого мрамор с полированными деревянными перилами. Чудесно! Просто чудесно!
Перешагивая через ступеньку, чернокнижник, продолжая улыбаться, начал подниматься вверх. Внутри все пело и светилось. Он чувствовал неутоленную жажду действий. Ему хотелось бежать, прыгать, петь, кричать — чтобы как-то использовать полученное тело. Да, кричать — это подойдет. А еще лучше помахать руками, хорошенько отдубасить кого-нибудь, разорвать надвое чужую плоть…
Нет, сначала надо найти убежище — одернул сам себя Кох. Обустроиться. Потом найти общий язык с местными. Надо только разобраться в воспоминаниях этого тела. Найти властьимущих. Оказать пару услуг тем, кто обладает властью. А потом они и сами не заметят, как окажутся в его руках. Жаль, его книги потеряны. А что книги? Он напишет новые, по памяти! А лучше — создаст свои, вкладывая в них знания, почерпнутые у тех шепотков, что вертелись за спиной, не в силах приблизиться к его пылающей огнем персоне.