Он не помнил, когда взял карту, которую держал в руках. Взгляд пробежался по всем путям и тропам, которыми смог бы проехать отряд: он сам и люди, которых Маати назвал сбродом. Не в первый раз Ота пожалел, что в городе нет Синдзи. Взгляд опытного воина сейчас пришелся бы очень кстати. В ратном деле Ота был новичком, и чувствовал, что для новичка это дело гиблое. Отложив карту, он взял списки с именами и принялся изучать их так, будто в них скрывалась тайнопись. Он даже не заметил, как в покой вошли Киян и Эя. Просто поднял взгляд, а они уже были здесь.
Его жена держалась тихо и сдержанно, и все-таки он заметил, что губы у нее плотно сжаты, а подбородок словно бы окаменел. Седины в ее волосах стало больше, чем он себе представлял, когда о ней думал. И лицо стало как будто старше. На мгновение Ота очутился в Удуне, на постоялом дворе, который достался ей в наследство. Он сидел в трактире, слушал, как неуклюжая флейта наигрывает старинные, всем знакомые напевы, и размышлял, случайно ли красивая женщина с лицом, как у лисички, тронула его за руку, наливая вино. Из таких мелочей складывалась жизнь. Должно быть, что-то мелькнуло в его глазах, потому что лицо Киян смягчилось, а щеки порозовели. Эя повалилась на кушетку. Ота заметил, что с пальцев девочки пропали все перстни, а одета она скорее как дочь торговца, чем наследница хая.
— Ты прямо с ног валишься, Эя-кя, — заметил он и повернулся к жене. — Чем она занимается? Таскает камни на башню? И где ее украшения?
— Лекари не носят украшений, — ответила Эя так, будто он сморозил какую-то глупость. — Если кровь под оправу попадет, потом не вымоешь.
— Она весь день там провела, — сказала Киян.
— Сегодня привезли мальчика с раздробленной рукой, — объяснила Эя, не открывая глаз. — Вся рука в крови, кожа — лоскутами висит. Только в лавке мясника такое встретишь. Даже кости пальцев было видно. Дорин-тя обмыл руку и перебинтовал ее. Дня через два посмотрим, стоит ли резать.
— Посмотрим? — переспросил Ота. — Они что, с тобой советуются?
Он заметил, как темные глаза дочери блеснули в щелочках под прикрытыми веками.
— Дорин-тя скажет мне, что думает, и тогда мы будем знать, что делать.
— Она очень им помогла, — сказала Киян. — Няньки отсылают ее прочь, она возвращается. Они пытаются объяснить, что ей там находиться не подобает, но лекарям льстит ее внимание.
— Мне там нравится, — сонно пробормотала Эя. — Не хочу бросать. Хочу помогать им.
— И не нужно бросать, — сказал Ота. — Я с ними поговорю.
— Спасибо, папа-кя. — Эя зевнула.
— Быстро в постель, — сказала Киян, потрепав ее по колену. — Ты уже почти спишь.
Эя нахмурилась и заворчала, но все-таки поднялась. Она подплелась к Оте — настоящая усталость пополам с притворным изнеможением, — обвила его шею. Волосы у нее пахли уксусом, которым лекари протирают столы из черного сланца. Он обнял ее, чувствуя, как на глаза навернулись слезы. Его дочь, его маленькая девочка. Завтра он с ней встретится, а потом уедет одним богам известно в какую даль.
«Но у меня еще есть завтра, — сказал он себе. — Завтра я увижу ее. Это не последний раз. Еще не последний». Он поцеловал девочку в лоб и отпустил ее.
Эя прижалась к матери, получила еще одну порцию объятий и поцелуев, а затем ушла. Когда они остались одни, Киян тихонько высвободила листок из его пальцев и положила его на стол.
— Кажется, наказания не вышло, — заметил Ота. — Мы с тобой растим целительницу.
— Зато она видит, что приносит пользу. — Киян потянула его за руку, и они сели на кушетку. — Ей, конечно же, хочется самостоятельности. И она не воротит нос от работы, надо отдать ей должное.
— Надеюсь, этого ей хватит. У нее сильный характер. Боюсь, она не остановится, если даже он заведет ее на край пропасти.
Он знал, что Киян понимает скрытый смысл его слов: надеюсь, мы еще будем рядом, чтобы ее уберечь.
— Мы очень постараемся, любовь моя.
— Я вспомнил про Идаан.
Киян взяла его за руку.
— Эя — не твоя сестра. Она никогда не сделает того, что натворила Идаан. Но самое главное, что ты — не твой отец.
На него хлынули воспоминания: отец, которого он видел лишь однажды, сестра, которая подстроила убийство старика. Его семью уничтожили ненависть, насилие и жажда власти. Не удивительно, что теперь он видел их повсюду. Ота поднес руку жены к губам и вздохнул.
— Мне нужно к Данату. Я еще не заглядывал к нему. Пойдешь со мной?
— Он давно спит, милый. Мы с Эей зашли к нему по дороге сюда. Он не проснется до утра. А тебе придется найти для него другие истории. Все, что ты у него оставил, он сам прочитал. Если так пойдет и дальше, у нас ученый вырастет.
Ота кивнул и мысленно отмахнулся от упреков совести: услышав, что Данат спит, он почувствовал облегчение. Одной заботой стало меньше, пусть она была важнее всех прочих. К тому же у него остался день. По крайней мере, еще один.
— Как он?
— Цвет лица уже лучше. Правда, пока слаб. Жар прошел. По-прежнему кашляет. Не знаю, как будет дальше. И никто не знает.
— Он выдержит путешествие?
Киян развернулась к нему. Взгляд забегал по его лицу, как будто Ота был книгой, которую она пыталась прочитать. Руки замерли в позе вопроса.
— Я тут думаю о том, что вам делать.
— Если тебя убьют? — По голосу стало ясно, что она тоже об этом думала.
— Шахты. Если я не вернусь, бегите в шахты на севере. Семай поедет с вами, он знает их лучше всех. Возьми детей и столько золота, сколько сможешь увезти. Отправляйтесь в Западные земли. Где-то там служит Синдзя с отрядом. Они о тебе позаботятся.
— Ты посылаешь меня к нему? — тихо спросила Киян.
— Только если не вернусь.
— Ты вернешься.
— На всякий случай…
— На всякий случай, — согласилась Киян, взяла его за руку и добавила: — Между нами ничего не было. Мы с ним не…
Ота положил палец ей на губы, и она умолкла. Слезы стояли в его глазах, в ее глазах.
— Давай не будем начинать снова, — попросил Ота.
— Можно уехать всем вместе. Вчетвером. Запряжем самых быстрых лошадей…
— И поселимся у моря на Бакте, — продолжил Ота. — Мне нельзя уехать. Я должен защитить город.
— Понимаю. Но мне все равно нужно было предложить.
Ота опустил глаза. Он и не замечал, как постарели у него руки. Пальцы стали узловатыми, кожа потеряла упругость. Нет, это были еще не старческие руки, но уже и не руки юноши.
— Как странно, — задумчиво произнес он. — Столько лет я тянул эту лямку, столько мечтал о свободе. А сейчас, когда приходится тяжелей всего, когда рискую самым дорогим, оказывается, я не хочу ничего бросать. Как-то раз один человек мне сказал, что если есть выбор — сжать раскаленный уголь в руке или погубить целый город, — будешь из последних сил терпеть боль. Всякий порядочный человек так поступил бы на моем месте.
— Не оправдывайся, — сказала Киян.
— Я оправдываюсь?
— Да. Не стоит. Я на тебя не злюсь, и винить себя не за что. Все думают, что ты изменился, а ведь это и есть твое истинное лицо. У тебя не получалось быть хаем Мати, потому что до сих пор в этом не было нужды. Я все понимаю. Просто я сейчас до смерти напугана, любовь моя. Тут уж ничего не поделаешь.
— А вдруг Маати ошибается? Может, гальты сейчас грабят Западные земли, а Размягченный Камень пропал совсем не из-за них. Может, я приеду в селение, а меня там поднимут на смех и отправят восвояси.
— Он не ошибается.
Летнее солнце скрылось за вершинами гор. Огромные камни дворцовых стен потрескивали, отдавая тепло. В воздухе эхом затихшего голоса плавал аромат благовоний и погасших фитилей. По углам лежала тьма, тени словно бы обрели плоть, красные цвета гобеленов пропитались сумраком. Рука Киян лежала в его руке — теплая, слабая.
— Знаю, — ответил Ота.
У дверей в свои покои он приказал слугам не беспокоить его ни под каким видом, разве только ему и его близким будет угрожать страшная опасность — пожар, эпидемия или вражеские полчища. Он предупредил, что не хочет никого видеть, не прочтет ни строчки послания или договора и не желает развлечений. Велел подать скромный ужин и обеспечить им тишину, а уж они с женой решат, как ей распорядиться.
Они сидели и вспоминали — Старого Мани, постоялый двор в Удуне, песни птиц над рекой. Как дочка знатного вельможи прокралась в покои любовника и как он исхитрился вывести ее оттуда. Ота рассказывал истории, которые с ним приключались, когда он служил посыльным в Доме Сиянти и ездил по городам под чужим именем. Она, конечно же, не раз все это слышала. Она знала всю его жизнь.
Потом они любили друг друга — внимательно, нежно, неторопливо. Он не упускал ни одного прикосновения, пил запах ее тела, наслаждался каждым движением. Он хотел запомнить ее всю и чувствовал, что Киян тоже пытается сохранить мгновения в памяти, приберегает их, словно пищу — на долгие месяцы, которые наступают, когда с ветки упадет последний лист. Так любят накануне войны, подумал Ота. Страх и страсть, печаль и предчувствие утраты сплетаются в одно. Потом он лежал, обняв ее родное, любимое тело и притворялся, что спит, пока совсем незаметно притворство не стало правдой. Снилось ему, что он ищет белого ворона, которого видели все, кроме него одного, потом — что он бегает с кем-то наперегонки по темным подземным тоннелям Мати, а гонка начинается и кончается у могилы отца. Он проснулся от холодного утреннего света и голоса Киян.
— Любовь моя, — повторила она.
Придя в себя, Ота заморгал и потянулся.
— Тебя хочет видеть один человек. Кажется, вам стоит поговорить.
Ота сел и принял позу вопроса, но Киян лишь кивнула на дверь спальни, пряча улыбку в глазах. Пока слуги не явились его одевать, Ота накинул на голое тело алый халат и, на ходу завязывая шнуры, вышел в главную комнату. На краю стула сидел, зажав руки между коленями, Ашуа Радаани. Лицо у него было мучнисто-белым, и даже драгоценные камни в перстнях и на одежде посверкивали как-то неловко и растерянно.