Томас БалкелисГРАЖДАНЕ СТАНОВЯТСЯ СОЛДАТАМИ: ВОЕНИЗИРОВАННЫЕ ДВИЖЕНИЯ В ПРИБАЛТИКЕ ПОСЛЕ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
Введение:Война, военизированные движения и национальное строительство в Прибалтийских государствах
После Первой мировой войны Литва, Латвия, Эстония, Финляндия и Польша превратились в классические постимперские «зоны дробления». В течение 1918–1920 годов северо-западные приграничные территории бывшей Российской империи захлестнула новая волна кровопролитных боевых действий. Красные, белые, немцы, литовцы, латыши, эстонцы, финны и поляки сражались друг с другом, проявляя свирепость, зачастую достигавшую уровня ожесточенности 1914–1915 годов. В противоположность Первой мировой войне это послевоенное насилие отличалось менее значительными масштабами, иррегулярным характером и непостоянством. Но при этом для него была характерна более заметная идеологическая и этническая мотивированность, а также более пестрый состав участников, в число которых входили не только традиционные армии, но также гражданские отряды самообороны, партизаны и добровольческие военизированные формирования. Различные националистические и контрреволюционные течения противостояли друг другу и большевистскому революционному проекту, и все они претендовали на те или иные части данного региона с целью установления на них «нового строя». Некоторым западным наблюдателям, в том числе таким заметным, как Уинстон Черчилль, эти жестокие схватки представлялись не более чем «войнами пигмеев», однако не следует недооценивать их значения для местных жителей{455}. Вообще, одной из уникальных черт этого региона является то, что, в отличие от Западной Европы, память о Первой мировой войне здесь полностью отошла в тень воспоминаний об этом послевоенном конфликте, наследие которого продолжает жить в местной националистической мифологии и в современной политике{456}.
По мере того как поспешно формировались новые армии, состоявшие из ветеранов прежних имперских войск и новобранцев, различие между «военизированными» и «военными» организациями становилось все более расплывчатым. Послевоенные годы стали «золотой эрой» военизированных движений, возникавших как по всей Центральной и Восточной Европе, так и в других регионах{457}. Важную роль в этом послевоенном конфликте наряду с традиционными национальными, революционными и контрреволюционными армиями играли различные военизированные формирования. В новых государствах — Литве, Латвии и Эстонии — военизированные отряды включали красных и «зеленых» партизан, немецких и белых русских добровольцев, а также польское, литовское, латвийское и эстонское ополчение.
Данная глава в первую очередь посвящена одной из наименее известных из этих военизированных группировок — литовским «шаулисам» (Sauliai, Союз стрелков Литвы, или ССЛ). Однако мы также дадим сравнительный обзор двух других военизированных организаций, возникших в Латвии и Эстонии: латышских «айзсаргов» (Aizsargi) «Защитники») и эстонского «Кайтселийта» (Kaitseliit, Лига обороны). Все три организации были созданы в 1918–1919 годах в качестве гражданской милиции самообороны. К 1940 году каждая из них насчитывала более чем 60 тысяч членов («Кайтселийт» со своими вспомогательными организациями — более 100 тысяч членов), однако к концу 1940 года все они были упразднены советским режимом, а их лидеры арестованы, посажены в тюрьму, депортированы или казнены. Мы изучим идеологические корни этих организаций, их военные функции, политические цели и инициативы, а также их долгосрочное наследие — с целью объяснить их превращение в крупномасштабные социальные движения, имевшие между собой больше сходства, чем различий.
При этом более широкая задача будет заключаться в поиске взаимосвязи между военизированными движениями и национальным строительством. Являлось ли военизированное насилие последствием Первой мировой войны или результатом послевоенных конфликтов? Каковы были источники его легитимности? Можно ли назвать его стратегией национального строительства? В чем состоит его долговременное наследие?
Вследствие запоздалого и незавершенного процесса национального строительства, тормозившегося российским империализмом и Первой мировой войной, последовавшие прибалтийские «освободительные войны» (1918–1920 годов) породили радикальную стратегию национального строительства: национальный милитаризм{458}. Он представлял собой особую разновидность «тотальной мобилизации», требовавшую поставить под ружье все население. В то время как его непосредственные причины коренились в конфликтах, вспыхнувших после окончания Первой мировой войны, его идеологические и психологические основы сформировались под влиянием Первой мировой войны и русской революции. Самое важное заключается в том, что военизированное движение было симптоматическим следствием этого национального милитаризма, в первую очередь стремившегося превратить гражданское население в граждан-солдат.
Однако по своей сути это военизированное движение также являлось интеграционной политикой, не только призывавшей под свои знамена все больше и больше солдат, но и стремившейся к воздействию на местную политическую ситуацию и идентичности. В этом смысле данная политика являлась как контрреволюционной (оборонительной), так и революционной (наступательной). Соответственно «шаулисы», «айзсарги» и «Кайтселийт» участвовали одновременно в военных действиях, в политической и культурной жизни и в национальном строительстве. Никогда не теряя своего солдафонского духа, после завершения послевоенных конфликтов эти организации превратились в массовые общественные и культурные движения. Их эволюционный характер представляет собой один из наименее изученных и понятных аспектов их краткой, но динамичной истории. Или, как удачно выразился один из основателей «шаулисов» Владас Путвис-Путвинскис (1873–1929), «Литва была нашей, но мы сами себе не принадлежали»{459}. Иными словами, новое национальное государство, возникшее в кипящем котле Первой мировой войны, нуждалось в «национализации» для того, чтобы стать долговечным политическим проектом.
Вследствие своих радикальных призывов к популистской национальной революции «шаулисы», «айзсарги» (и в меньшей степени «Кайтселийт») становились источником серьезных трений между нацией и государством{460}. В условиях, когда государство было едва способно к решению задачи национального строительства и выживания в условиях войны, в игру вступали военизированные организации, призывая к политическому «пробуждению» и милитаризации всех граждан. Однако при этом они требовали для себя автономного статуса в рамках государства. В 1919 году Путвис называл «шаулисов» «маленькой разновидностью государства»{461}. Разумеется, подобные претензии порождали подозрения у государственных чиновников (особенно в рядах армии), нередко относившихся к военизированным организациям как к своим конкурентам. В Латвии армия пыталась контролировать «айзсаргов» после того, как президент Карлис Ульманис начал приближать их к себе в качестве своей личной вооруженной политической силы{462}.
Связь между гражданами и их готовностью сражаться, разумеется, укреплялась благодаря динамичному течению военных действий. Ни одно из новых Прибалтийских национальных государств (возникших в 1918 году) не было в 1918–1919 годах уверено в своих шансах на выживание. В течение короткого промежутка времени между декабрем 1918 и декабрем 1919 года Литве, Латвии и Эстонии пришлось отражать наступление Красной армии, занявшей более половины их территории. Особенно серьезным было положение в Латвии, где латышам в июне 1919 года противостояли не только красные, но и прибалтийские немцы (ландсвер) и германский фрайкор. Благодаря эстонской помощи немецкая угроза была устранена в сражении под Венденом 23 июля 1919 года. В этом бою объединенные силы латышей и эстонцев разбили немцев, тем самым покончив с их господством в Латвии. Ситуацию еще более запутывало то, что в июле — декабре 1919 года в Латвию и Литву также вторглись германские и белые русские войска под командованием генерала Павла Бермондта-Авалова. Наконец, в августе 1920 года поляки, преследуя отступавшую Красную армию, напали на Литву и 8 октября захватили Вильнюс. Передышка для эстонцев настала только в декабре 1919 года, для литовцев — в июле 1920 и для латышей — в августе 1920 года, когда были подписаны сепаратные мирные договоры с Советской Россией{463}.
Неудивительно, что такие масштабные боевые действия требовали мобилизации всех имевшихся экономических и людских ресурсов. Однако милитаризация граждан была также теснейшим образом связана с тем, что прибалтийские народы пережили за годы Первой мировой войны. Прибалтийские общества с 1914 года сталкивались с военными мобилизациями, присутствием воюющих армий, массовыми эвакуациями и военным насилием[38]. Всего в армию Российской империи было призвано более 64 тысяч литовцев и 100 тысяч эстонцев (из них погибло // и 10 тысяч соответственно){464}. Латышей было призвано еще больше — 130 тысяч, так как Россия мобилизовала латышских стрелков на отражение германского наступления в 1915–1917 годах{465}. Более того, Литва и почти половина Латвии большую часть войны пробыли под германской военной оккупацией с ее жесткой политикой реквизиций и экономической эксплуатации. Эстонию немцы заняли целиком лишь в феврале 1918 года.
Большевистская революция с ее воинственными лозунгами «классовой борьбы» стала еще одним мощным источником военного радикализма, нашедшего особенно сильный отклик в Латвии и отразившегося в попытках Советской России насадить в 1918–1919 годах в Прибалтийских государствах недолговечные большевистские правительства[39]. Вместе с тем массовое возвращение в 1918–1921 годах более 200 тысяч беженцев Первой мировой войны из России в Литву и почти 400 тысяч из России в Латвию дало этим национальным государствам возможность найти выход своему чувству тревоги и политическому радикализму{466}.
Истоки прибалтийского военизированного насилия
Корни эстонского «Кайтселийта», латвийских «айзсаргов» и литовских «шаулисов» восходят к культуре Первой мировой войны. Все эти организации стали порождением национального милитаризма, поощрявшегося молодыми национальными государствами, боровшимися за выживание в хаосе послевоенного периода. Соответственно, в противоположность таким предвоенным движениям, как чешские (и польские) «соколы», которые являлись их идеологическими предтечами (хотя сильное влияние на «Кайтселийт» оказало также финское движение Suojeluskunta), прибалтийские движения носили более военизированный характер. Все они были созданы в качестве гражданских милиций «самообороны» в условиях войны с целью обеспечить внутреннюю безопасность, однако вскоре превратились в крупномасштабные социальные движения. Все три играли в 1919–1920 годах важную военную роль наряду с регулярными армиями. Вследствие своей квазинезависимости по крайней мере два из них (ССЛ и «айзсарги») также спровоцировали трения и расколы во властных структурах соответствующих государств. Наконец, все они были постепенно подчинены государством в качестве орудий патриотического воспитания и мобилизации.
«Шаулисы» были созданы в июне 1919 года в качестве гражданских сил самообороны при вторжении большевиков. Однако их идеологические корни сформировались во время Первой мировой войны. Их можно проследить, изучая биографию одного из основателей и идеологических вождей этого движения — Путвиса{467}. Он родился в 1873 году в старинной, но обедневшей польскоязычной дворянской семье. Путвис был одним из немногих литовских помещиков, полностью порвавших свои социальные и культурные связи с Польшей. В 1896 году вместе с женой-дворянкой он перешел в стан литовских патриотов{468}. На третьем десятке жизни Путвис стал новым человеком, выучив литовский язык и заведя себе новых друзей среди литовской интеллигенции крестьянского происхождения. Большую часть молодости он провел в отцовском поместье, отдавая все силы сельскому хозяйству и пытаясь улучшить социальные условия для крестьян-арендаторов. Дважды подвергавшийся аресту (в 1906 и 1914 годах) за свою пролитовскую деятельность, во время Первой мировой войны Путвис был сослан в Центральную Россию. Там он пережил неприятный инцидент, когда разъяренная русская толпа пыталась убить его, приняв за «германца».
Получив после революции свободу, в Новочеркасске (на Украине) в 1917 году он некоторое время был членом украинского отряда самообороны. Согласно мемуарам Путвиса, именно этот опыт, а также довоенное изучение чешских «соколов» и швейцарских военизированных организаций вдохновили его на создание военизированных сил самообороны в Литве{469}. Кроме того, Путвис искренне восхищался белофинской милицией (Suojeluskunnat), которую считал образцом успешной мобилизации и патриотического воспитания гражданского населения{470}. Именно эти военизированные движения вдохновили Путвиса на аналогичное начинание у себя на родине.
В своих работах Путвис открыто признавал транснациональный характер того, что он называл «движением стрелков». Отслеживая его предмодерные корни, Путвис утверждал, что «оно будет жить до тех пор, пока жива нация; ему навеки суждено стать источником государственности и ее защитником»{471}. Он был убежден в том, что лишь те нации, которые способны осуществить военную мобилизацию своего гражданского населения на защиту своих национальных земель, имеют шанс на выживание и процветание. В отношении Литвы он говорил, что «идеи стрелков в нашей стране до сих пор слабы вследствие недоразвитости национального самосознания, несмотря на существование государства»{472}.
Вернувшись в Литву в 1918 году, Путвис начал собирать личный стрелковый арсенал. Современники вспоминали, что он всегда ходил с пистолетом, засунутым за ремень. Его одержимость оружием ярко описала его дочь София, вспоминавшая, что в их поместье всегда было полно всевозможного оружия, принадлежавшего отцу. Одна из его любимых забав заключалась в том, чтобы одним движением выхватить револьвер и выстрелить. Путвис в шутку называл это упражнение «стрельбой в губернатора»{473}.
Совместно с кучкой единомышленников из числа интеллигенции он основал ССЛ как «внепартийную добровольческую организацию» под эгидой Литовского спортивного союза, в первую очередь имея в виду цель «защиты литовской независимости»{474}. Помимо строевых упражнений, накопления оружия и выполнения функций гражданской милиции, ССЛ также занимался спортивной подготовкой, патриотическим воспитанием и агитацией. Первоначально, подобно чешским «соколам», зарегистрированным как спортивное общество, ССЛ состоял из небольшого числа интеллектуалов и государственных служащих (всего около 30 человек) — главным образом родственников и знакомых Путвиса. Идея вооружения государственных служащих была одобрена в правительственных кругах, поскольку в мае 1919 года большевики все еще угрожали Литве. «Батальон интеллектуалов» еженедельно собирался в местном парке ради упражнений и строевой подготовки[40]. Путвис так описывал воодушевление этих первых собраний: «Мы действовали по-любительски, но стремились не к деньгам или карьере, а к тому, чтобы помочь своей стране. Это была психология солдат-добровольцев, а не государственных чиновников»{475}.
Идеология «шаулисов» основывалась на представлениях Путвиса о несоответствии в отношениях между нацией и государством. Он утверждал, что «главная проблема национальной идеи — это государство; и самая большая ошибка заключается в том, что эта идея выражается во всех своих формах лишь через государство»{476}. Хотя Путвис считал, что «хорошее государство необходимо для нации», он видел в государстве лишь заменимую структуру, которая может быть разрушена и создана заново. Чего нельзя заменить, так это национального духа, национальной воли. Согласно его взглядам, цель «шаулисов» заключалась в защите и выработке этого национального духа. Гердерианские представления Путвиса о государстве подкреплялись также верой в то, что «шаулисы» должны стать духовной элитой литовской нации. Путвис обосновывал это тем, что в ходе истории литовцы лишились своей аристократии, превратившейся в польскую. В целом элитистские настроения этого кружка отражали ситуацию в деревне, где государственные структуры оставались достаточно слабыми и местное население еще надо было убеждать в необходимости поддержки каунасского правительства[41].
В отличие от «шаулисов», появившихся на свет в результате частных усилий небольшой группы государственных служащих и интеллектуалов, «айзсарги» и «Кайтселийт» были созданы в порядке государственной инициативы. История «айзсаргов» началась 30 марта 1919 года с указа главы латвийского временного правительства Карлиса Ульманиса. Движение «Кайтселийт» было основано эстонским правительством 11 ноября 1918 года и сразу же подчинено непосредственно министру обороны. «Кайтселийт» был сформирован на основе Omakaitse («Ополчения») — организации типа милиции, созданной в 1917 году для защиты эстонского населения от революционного хаоса. В 1918 году германские оккупационные власти запретили Omakaitse из-за того, что эта организация выступала за эстонскую независимость, провозглашенную перед самой германской оккупацией в феврале 1918 года.
Война как источник развития
Казалось, что после устранения непосредственной большевистской угрозы Каунасу в конце лета 1919 года «шаулисы» утратили ту цель, с которой были созданы. В какой-то момент на традиционный сбор в парке пришли лишь Путвис и трое его самых верных сторонников{477}. Однако в августе Путвис сумел возродить «шаулисов», переписав их устав и решив преобразовать движение в независимую военизированную организацию с центральным аппаратом, постоянным членством и региональными отделениями. В октябре 1919 года министр обороны Повилас Жадейкис подтвердил независимый статус «шаулисов» и пообещал им поддержку армии. Вскоре «шаулисы» сменили гражданскую одежду на военную форму. Оружие они либо приобретали на личные сбережения, либо получали из армии. Для сплочения своих сторонников Путвис использовал призыв к духовному возрождению, а также к созданию «нового защитника Литвы — гражданина-солдата»{478}.
Другим мощным стимулом к обновлению «шаулисов» стала попытка Польской военной организации (POW) низложить каунасское правительство 28–29 августа 1919 года. В эти дни вооруженные «шаулисы» вышли на улицу, встав на охрану правительственных зданий и производя розыск членов POW. С этого момента яркой чертой программы «шаулисов» стала их антипольская позиция. После того как Литва успешно отразила вторжение красных отрядов и оказалась втянута в военный конфликт с Польшей, антибольшевизм «шаулисов» постепенно сменился антипольской пропагандой. Так, в 1923 году главная газета ССЛ Trimitas (Труба) риторически вопрошала: «Литовец, кто твой главный враг? Поляк!»{479}
Вторжение Бермондта-Авалова в Северную Литву в июле 1919 года и продолжавшееся присутствие большевиков (они все еще удерживали Восточную Литву) породили вооруженное сопротивление со стороны местного литовского крестьянства. Начиная с конца лета 1919 года различные партизанские отряды и части самообороны возникали в Шяуляе, Паневежисе, Седе, Пасвалисе, Ионишкелисе и других местах. К осени в одной только Северной Литве насчитывалось около 30 партизанских отрядов{480}. Первоначально их связи с Каунасом были ничтожными: большинство из них действовало как независимые группы, пытавшиеся нарушить большевистские и германские коммуникации и защитить местное население от реквизиций и бандитизма{481}.
«Шаулисы» взяли на себя роль зонтичной организации для этих отрядов, самочинно выступая в качестве связующего звена между ними и армией с правительством. Отдельные члены ССЛ отправлялись в различные города для организации партизанской деятельности, сбора разведывательных данных и ведения политической пропаганды среди населения. При органах местной администрации создавались ячейки, исполнявшие функции гражданской милиции. К декабрю 1919 года ССЛ, по его заявлениям, насчитывал уже 16 региональных отделений и 39 отрядов{482}. Организационная структура этой сети сопротивления оставалась гибкой и рыхлой: многие партизанские ячейки по-прежнему действовали как независимые силы в тылу у врага и поддерживали лишь неформальные связи с руководством ССЛ в Каунасе.
Однако не следует недооценивать военного значения этих партизанских отрядов ССЛ. Рука об руку с национальной армией они активно сражались с врагом в таких операциях, как сражение за город Шяуляй в ноябре 1919 года{483}. В одном лишь районе Расеняя войска Бермондта в результате деятельности партизанских отрядов потеряли 10 офицеров, 137 солдат и 35 лошадей{484}. Большинство местного населения поддерживало эти отряды, поскольку многие из них носили местный характер и рассматривались как силы самообороны от мародерствовавших германских и русских солдат. Также партизанские отряды «шаулисов» активно действовали на польско-литовском фронте. Начиная с лета 1919 года они принимали участие в акциях саботажа и военной разведке в Юго-Восточной Литве. С осени 1920 года Центральный штаб ССЛ руководил их военизированной деятельностью на всем польско-литовском фронте{485}.
Литовская армия имела возможность использовать ширившуюся сеть этих военизированных группировок в своих интересах. В ноябре 1920 года ССЛ создал специальное Информационное бюро (Żinių koncentracijos biuras) для получения разведданных из различных частей Литвы. Это учреждение руководило сетью из 50 с лишним шпионов, добывавших информацию для ССЛ, армии и гражданских властей. Согласно некоторым оценкам, в течение 1919–1922 годов оно зарегистрировало более 1300 «врагов государства» и вскрыло около 250 случаев «антиправительственной деятельности»{486}. В категорию «врагов» в первую очередь зачисляли сторонников большевиков и поляков, а также лиц, саботировавших исполнение правительственных указов.
Если «шаулисы» являлись добровольческой организацией, то «айзсарги» и «Кайтселийт», по крайней мере первоначально, играли роль милиции самообороны, в которую принудительно записывали всех мужчин, непригодных к службе в национальной армии. Эта стратегия отражала крайнюю нехватку военных кадров, с которой столкнулись все Прибалтийские государства на первых этапах своего существования. Кроме того, этой стратегией был обусловлен иной темп роста численности военизированных организаций в Латвии и Эстонии: если в рядах «шаулисов» в январе 1919 года насчитывалось только 800 человек, то в «Кайтселийт» в ноябре 1919 года состояло более 100 тысяч человек (в том числе 32 тысячи имевших военную подготовку){487}.[42] На последних этапах балтийских войн за независимость численность латвийских и эстонских военизированных организаций сравнялась с численностью соответствующих национальных армий и даже превышала ее[43]. Этот поразительный рост прекратился в 1922 году в Латвии и в 1920 году в Эстонии, когда большинство принудительно призванных мужчин было отчислено после завершения военных действий. После этого «айзеарги» и «Кайтселийт», как и «шаулисы», превратились в добровольческие ассоциации.
У нас нет четких данных о том, сколько ветеранов войны и солдат было участниками прибалтийских военизированных формирований. Однако нет особых сомнений в том, что такие лица играли важную роль в их истории (особенно на первом ее этапе, в 1919–1920 годах). Поскольку «Кайтселийт» функционировал как военный резерв для армии, в рядах этой организации оказалось большинство ветеранов Войны за независимость{488}. В Литве во многих местных частях «шаулисов» состояли бывшие солдаты царской армии, руководившие их работой и делившиеся своим военным опытом{489}. После военной реформы 1935 года сотни офицеров запаса литовской армии вступили в ССЛ{490}. В Латвии в 1929 году «айзсарги» более чем на 60 процентов состояли из бывших солдат{491}. Благодаря присутствию этих закаленных войной ветеранов военизированные части становились серьезной угрозой для регулярных армий, с которыми они сражались. Майор польской армии С. Александрович писал в своих мемуарах: «Мы несли потери от их партизан-“шаулисов” <…> Взятые в плен и приговоренные к расстрелу, они не позволяли завязывать им глаза»{492}.
Внутренний фронт: пропаганда и культурная работа
Все три прибалтийских движения, о которых идет речь, были созданы как гражданское ополчение, имея задачей предотвратить непосредственную внешнюю угрозу, а также обеспечить внутреннюю безопасность и оказать военную поддержку регулярным армиям. При этом все три движения заявляли о своей внепартийности. Однако все они явно играли политическую роль, поддерживая власти своих стран, ведя националистическую пропаганду и занимаясь культурной агитацией. Их численность вновь начала возрастать с середины 1920-х годов после их переоформления в культурно-патриотические движения. Ни одно из них не утратило своей военной окраски (строевые упражнения, парады, оружие и форменная одежда оставались составной частью их идентичности), но их социальная и культурная активность быстро набирала размах и амбициозность. В результате развития этих движений в конце 1920-х годов во всех трех появились крупные женские и молодежные отделения. В Литве и Эстонии в 1939–1940 годах в составе «шаулисов» и «Кайтселийта» насчитывалось около 15–16 тысяч женщин и столько же молодежи{493}.
Способность трех этих движений к социальной трансформации ярко проявилась в создании ими массовых социальных и культурных сетей и, в частности, в их усилиях по проникновению в молодежную среду. После 1926 года при «шаулисах» была основана молодежная ассоциация Jaunoji Lietuva («Юная Литва»), чья основная цель заключалась в патриотическом воспитании. К 1940 году в ней состояло почти 40 тысяч человек. В 1939 году ССЛ спонсировал 125 хоров, 400 театральных трупп, 4 театра, 105 оркестров, 350 библиотек и 115 клубов{494}. В 1930-х годах более половины литовских учителей были членами ССЛ. Также национальное строительство являлось ключевой задачей огромной сети социальных и культурных клубов и обществ, созданных «айзсаргами». В клубах «айзсаргов» числилось две трети зарегистрированных спортсменов; под эгидой этой организации функционировало 159 оркестров (объединявших 2 тысячи человек) и 229 хоров (7800 человек). Отдел пропаганды «айзсаргов» в 1935–1939 годах организовал более 10 тысяч лекций{495}. Эстонский «Кайтселийт» не уделял такого же внимания социальной и культурной сферам, зато был более активен в том, что касалось патриотического воспитания и спорта{496}.
К 1940 году в рядах «Кайтселийта» состояло более 100 тысяч человек (включая женщин и молодежь), в то время как в «айзсаргах» насчитывалось 68 тысяч, а в «шаулисах» — 62 тысячи членов. По отношению к численности населения это составляло почти 9 процентов всех жителей Эстонии и приблизительно по 3 процента населения Латвии и Литвы. По-видимому, тем самым подтверждается мнение Руутсоо о том, что «Кайтселийт» по сравнению с двумя другими движениями имел наиболее ярко выраженный «народный характер» и отличался наиболее высокой социальной репрезентативностью{497}.
Социальный состав этих движений при всех различиях весьма точно отражал аграрный характер межвоенных прибалтийских обществ. В первую очередь эти движения поддерживались фермерами: их доля в «шаулисах» составляла в 1940 году не менее 80 процентов{498}. В 1928 году 95 процентов участников «айзсаргов» являлись крестьянами, 25 процентов из которых были безземельными{499}. Лишь в «Кайтселийте» доля хозяев ферм была менее значительной — всего 34 процента, при том что на долю рабочих приходилось 12 процентов, а на долю государственных служащих — 9 процентов. Доля интеллигенции среди «шаулисов» достигала в 1940 году лишь скромных 6 процентов[44]. Если «Кайтселийт» был весьма популярен среди всех основных социальных слоев эстонского населения, то «айзсарги» из всех этих движений имели наименьшую поддержку со стороны рабочего класса. Главным образом это объяснялось тем фактом, что из всех Прибалтийских государств в Латвии было наиболее заметно противостояние между левыми и правыми силами{500}.[45]
Все три движения лишь частично зависели от финансовой поддержки со стороны государства, хотя степень этой зависимости была разной. Все три жили за счет членских взносов и поступлений из таких источников, как лотереи, благотворительные вечера, клубы, концерты и спонсорская помощь. Кроме того, им принадлежала сеть «народных домов», библиотек и благотворительных заведений. Так, в 1939 году у «айзсаргов» имелось 89 «народных домов» в деревне, а у «шаулисов» — 72{501}. Наибольшей финансовой независимостью, по-видимому, отличался «Кайтселийт», обеспечивавший более половины своего бюджета благодаря членским взносам, лотереям и благотворительным сборам{502}. В 1927 году на долю негосударственных источников приходилась треть бюджета «айзсаргов» — и, вероятно, примерно так же обстояло дело на протяжении всего межвоенного периода{503}. Положение «шаулисов» было менее стабильным: в 1930 году они получили от государства огромную сумму в 650 тысяч литов, но в 1935 году помощь сократилась всего до 350 тысяч литов. Тем не менее в 1940 году более двух третей бюджета «шаулисов» составляли членские взносы, доходы от публичных мероприятий и поступления от эмигрантов{504}.
Преобразующее воздействие военизированных движений на общество можно наиболее подробно проследить на примере Литвы. Несмотря на заявленный внепартийный характер ССЛ, он открыто занимался политической пропагандой и патриотической агитацией среди различных групп населения. По сути, вся его идеология основывалась на понятии национальной мобилизации, которая должна была заново сформировать местную идентичность и превратить граждан из пассивных наблюдателей в активных участников государственной и национальной жизни. Мобилизация на внутреннем фронте рассматривалась как одна из ключевых задач движения, ради которой не следовало жалеть ни сил, ни средств. Путвис требовал: «В военное время мы должны защищать тылы армии <…> мы должны работать вместе. Все институты, все граждане — женщины, старики и дети, — все они должны работать, все должны находиться на своем месте…»{505}. Это был открытый призыв к национализации всего общества — к задаче, которую стремилась выполнить литовская интеллигенция до Первой мировой войны{506}.
Ради достижения этой цели «шаулисы» вели крупномасштабную пропагандистскую кампанию в периодической печати и иных изданиях. За расширение агитации в массах отвечала только что созданная Секция пропаганды и культуры. С мая 1920 года ССЛ издавал свою газету Trimitas (Труба)у тираж которой достигал 30 тысяч экземпляров, в то время как популярные брошюры ССЛ — такие как Руководство для «шаулисов» и Идея и работа — расходились тиражом до 35 тысяч экземпляров{507}. Страницы Трубы заполнялись патриотическими призывами, обращенными к внутреннему фронту, политическими новостями, поэзией, прозой и рассказами о героической борьбе как армии, так и «шаулисов».
Эту пропагандистскую кампанию можно с полным правом назвать культурным поворотом, призванным преобразовать жизнь простых граждан путем пробуждения их национального сознания и чувства гражданства. На собраниях «шаулисов» особое внимание уделялось сохранению и передаче национальных традиций, семейных ценностей, чувства долга, дисциплины и трудовой этики. В их клубах, распространившихся по всей Литве, обычным делом стали патриотические лекции и дискуссии, военные парады и коллективное проведение таких традиционных праздников, как Иванов день{508}.
Устав «шаулисов» позволял принимать в их ряды женщин и несовершеннолетних. С 1921 года при некоторых местных отрядах начали создаваться специальные группы Vyčiai («всадников») — юношеского отделения «шаулисов», — в которые привлекалась молодежь в возрасте от 15 до 17 лет[46]. Вскоре «всадники» приобрели такую популярность, что это стало вызывать озабоченность у учителей и чиновников в сфере образования, которые даже пытались запретить их в 1930-х годах{509}. Между тем женщины участвовали в деятельности ССЛ еще с середины 1919 года, главным образом работая на внутреннем фронте в качестве конторских служащих, медсестер и учителей. В пропагандистской статье Доблесть «шаулисов» Путвис заявлял, что главная задача мужчин«шаулисов» — оберегать целомудрие литовских женщин, в то время как «женщины обязаны сохранять свое женское достоинство»{510}.
Обширная пропагандистская кампания затрагивала даже такие малочисленные группы населения, как алкоголики. Руководство ССЛ публично осуждало традиции пьянства, распространенные и среди членов Союза. Путвис призывал алкоголиков вступать в ряды «шаулисов» с тем, чтобы помочь им в их «национальной работе». Интересно, что Путвис выражал алкоголикам сочувствие в их «тяжелой, но героической борьбе со своим недугом» и выказывал презрение в адрес «тех, кто пьет умеренно <…> и оправдывает употребление алкоголя с этической точки зрения»{511}. Также «шаулисы» активно участвовали в борьбе с нелегальным изготовлением самогона и его продажей по всей стране, фактически взяв на себя роль «полиции нравов».
Хотя эта кампания в первую очередь была направлена на этнических литовцев, ССЛ также потратил много усилий на то, чтобы заручиться поддержкой со стороны евреев. В 1919 году он издал обращение к литовским евреям, призывая их к активному участию в обороне государства{512}. При этом Путвис ссылался на демократические права, полученные евреями, и взывал к их гражданским чувствам{513}. Тем не менее нет свидетельств того, что евреи вступали в ССЯ в сколько-нибудь значительном числе. В противоположность руководству ССЛ, многие его рядовые члены были настроены откровенно антисемитски. В 1923 году в Каунасе, Шяуляе и других городах радикальные члены ССЛ и студенты били витрины в еврейских магазинах и замазывали еврейские и русские надписи{514}. Trimitas же в 1922 году объявила евреев «непроизводительной и деградирующей нацией»{515}.
Резкий рост численности ССЛ (к апрелю 1922 года превысившей 9 тысяч человек) повлек за собой необходимость ужесточить политический и моральный контроль в его рядах{516}. В 1922 году Путвис приступил к амбициозной внутренней реформе «шаулисов». Следовало сократить число неуправляемых элементов, вступивших в ряды «шаулисов» в течение войны, и повысить нравственный уровень их руководства{517}. С этой целью Путвис начал создавать «элитные ячейки», призванные подавать пример дисциплины и преданности. Итогом должно было стать нравственное обновление «шаулисов». Путвис писал: «Наша стратегия — подлинно революционная, но не бунтовщическая <…> Мы стремимся к нравственному изменению самой нашей жизни…»{518}.
Отношения с армией
«Шаулисы», «айзсарги» и «Кайтселийт» ни в коем случае не были единственными организациями, представлявшими национальный милитаризм в странах Прибалтики. Главными столпами этой идеологии служили национальные армии. Они не только обеспечивали военную защиту национальных государств, но и являлись политическими, социальными и культурными институтами, активно участвовавшими в национальном строительстве{519}. В крестьянах-призывниках, оказавшихся в рядах армии, воспитывали национальное и гражданское сознание, попутно обучая их различным навыкам и ремеслам{520}.
Однако на ранних этапах эти армии также прошли через военизированную фазу. В начале 1919 года их командные структуры оставались подвижными и неразработанными, офицеры превышали своим числом рядовых, отсутствовало деление на рода войск, подготовка бойцов была слабой, а их оснащение — достойным жалости. Неудивительно, что в начальный период «войн за независимость» новым прибалтийским армиям приходилось полагаться на помощь иностранных войск и военных специалистов{521}.
Литовская добровольческая армия, созданная 23 ноября 1918 года, первоначально набиралась по добровольному принципу. Однако вследствие нехватки людей она быстро превратилась в призывную армию. Ее костяк составляли младшие офицеры бывшей царской армии, ветераны Первой мировой войны, вернувшиеся в Литву из России в 1918–1920 годах. В июле 1920 года литовскую армию возглавил бывший капитан царской армии Константинас Жукас{522}. Тем не менее к маю 1919 года она превратилась в боеспособное войско, насчитывавшее около // тысяч солдат{523}. В Эстонии лишь трое из 90 офицеров (главным образом обучавшихся в России), организовавших эстонские вооруженные силы, имели опыт командования дивизией, и еще 70 — опыт командования батальоном{524}.
Возраставшая популярность «шаулисов» не уберегла их от подозрений со стороны армейских чиновников, относившихся к ним как к сборищу неуправляемых элементов. Некоторые офицеры официально жаловались на то, что «шаулисы» совершают акты личной мести в отношении гражданских лиц, что они полностью деморализованы и участвуют в незаконных арестах, реквизициях и грабежах{525}. Нередкая подмена «шаулисами» полицейских сил приводила к путанице и протестам со стороны местного населения. В результате этого нажима правительство в октябре 1920 года издало указ, запрещавший «шаулисам» проводить обыски, аресты и реквизиции без официального приказа командующего армией{526}.
Напряженные отношения между «шаулисами» и армией еще сильнее омрачились в результате инцидента, произошедшего во время собрания ССЛ под Каунасом в Иванов день 23 июня 1922 года. Празднование, в котором участвовало около 100 «шаулисов» и почти 3 тысячи зрителей, завершилось стычкой между толпой полупьяных солдат местного гарнизона и «шаулисами», открывшими огонь и ранившими пятерых солдат{527}. Этот инцидент получил негативное освещение в национальной печати и повредил репутации ССЛ{528}. Попытка Путвиса защитить «шаулисов» в печати была пресечена военной цензурой. Более того, итогом этого инцидента стал официальный парламентский запрос, когда заместитель министра обороны обвинил ССЛ в организации беспорядков. Вскоре последовали и другие публичные обвинения: на этот раз речь шла о преобладании родственников Путвиса в Центральном бюро ССЛ, отсутствии твердого руководства у движения и о подозрениях в финансовых махинациях. Путвис принял эти обвинения очень близко к сердцу и 24 июля 1922 года подал в отставку с поста главы ССЛ.
Руководство армии не желало делиться монополией на официально санкционированное насилие с военизированной организацией, претендовавшей на роль авангарда нации. На низовом уровне между ССЛ и армией происходили мелкие конфликты — обычно в тех случаях, когда «шаулисы» пытались претендовать на свою долю трофеев, захваченных в бою{529}. Также «шаулисы» были недовольны армейским приказом от 5 декабря 1919 года о регистрации всего огнестрельного оружия (но вынуждены были его исполнять). Однако более серьезные трения всплыли на поверхность тогда, когда высокопоставленные армейские чиновники попытались ограничить публичный характер ССЛ и его независимость. Явным отражением этих поползновений стали попытки подвергнуть цензуре газету ССЛ в середине 1922 года, а также переписать устав ССЛ и внедрить в него в качестве вице-шефа представителя армии в сентябре 1922 года{530}. С этого момента военная сторона деятельности ССЛ полностью оказалась под армейским контролем, так как движению было позволено сохранить независимость только в социальной и культурной сфере. Наконец, после проведенных в 1935 году реформ ССЛ оказался в непосредственном подчинении у командующего армией, фактически превратившись в ее военный резерв.
С середины 1920-х годов прибалтийские правительства (и в первую очередь армейское руководство) усилили свои попытки интегрировать все три военизированных движения в официальные армейские структуры. Обычно это достигалось путем непосредственного подчинения лидеров этих движений командующим армиями, назначения армейских офицеров в руководящие органы движений, введения более строгого контроля за применением оружия и прикрепления военизированных частей к местным административным структурам. К концу 1920-х годов все три организации были территориально разделены и привязаны к местным администрациям. Например, территориальная организация «айзсаргов» предусматривала наличие отделений при всех муниципалитетах (pagasts), сгруппированных в девятнадцать полков — по одному для каждого латвийского уезда (aprinkis){531}. В целом эти изменения укрепляли ярко выраженную иерархическую структуру движений, самой характерной чертой которых было наличие харизматических лидеров (Владас Путвис, Винцас Креве-Мицкявичус, Альфреде Берзиньш, Йохан Лайдонер) и тесных связей с военным и правящим истеблишментом.
По-видимому, из всех трех прибалтийских движений «шаулисы» дольше всех сохраняли свою полунезависимость. В 1919–1921 годах они функционировали главным образом как независимый орган. С 1921 года в военных делах они подчинялись армии, но лишь в 1935 году вся их деятельность (включая социальную и культурную) оказалась под полным контролем командующего армией. В Латвии за контроль над «айзеаргами» боролись армия и Ульманис: после переворота 1934 года «айзеарги» были выведены из подчинения Министерству внутренних дел и переданы в ведение нового Министерства общественных работ, которое возглавлял вождь «айзсаргов» Альфреде Берзиньш, бывший доверенным лицом Ульманиса{532}. Латвийский диктатор покровительствовал «айзеаргам» за счет армии, что лишь усилило трения в отношениях между ними. К концу 1930-х годов литовское и латвийское военизированные движения были превращены в военный резерв регулярной армии. Между тем «Кайтселийт» играл роль армейского резерва с самых первых дней своего существования: с декабря 1918 года он подчинялся непосредственно главнокомандующему эстонской армией.
Кроме того, все три движения поддерживали определенные связи друг с другом, но в первую очередь с аналогичным финским движением. «Шаулисы» и «айзсарги» сохраняли дружеские организационные связи с Suojeluskunta время от времени обмениваясь визитами{533}. В июне 1939 года руководителю «айзсаргов» Карлису Праульсу устроили пышную торжественную встречу в Литве на праздновании 20-летия «шаулисов».
Наследие
Мобилизующее воздействие балтийских военизированных движений являлось одним из ключевых факторов, обеспечивших выживание трех Прибалтийских национальных государств в бурях и испытаниях первых послевоенных лет. С другой стороны, существование крупных и хорошо развитых военизированных организаций, обладавших обширными социальными сетями, оказывало серьезное воздействие на межвоенную политическую ситуацию в Прибалтике и внесло свой вклад в скорое падение непрочных прибалтийских демократий. В этом отношении страны Прибалтики следовали военизированным тенденциям, наблюдавшимся после Первой мировой войны в Италии и в веймарской Германии.
Правые антиправительственные путчи, завершившиеся установлением авторитарных режимов Сметоны, Ульманиса и Пятса, были организованы военными кругами, имевшими тесные связи с армией и военизированными организациями. Однако из всех трех прибалтийских движений лишь «айзсарги» непосредственно участвовали в президентском перевороте 1934 года, после чего фактически превратились в личную гвардию диктатора Ульманиса. В Литве путч Сметоны 1926 года был подготовлен небольшой группой армейских офицеров. Однако после переворота «шаулисы» с энтузиазмом поддерживали новый режим, выполняя при нем роль политической полиции и являясь орудием внутренней безопасности. Лишь эстонский диктатор Пяте не мог полагаться на чрезвычайно популистский и неоднородный «Кайтселийт»: после путча 1934 года из его рядов пришлось изгонять тысячи социалистов и правых «Борцов за свободу»{534}.
Несмотря на то что все три прибалтийских военизированных движения заявляли о своей внепартийности, в реальности лишь «Кайтселийт» приблизился к такому состоянию. Все организаторы путчей повторяли, что от имени нации спасают свое государство либо от коммунистов, либо от правых радикалов. В реальности же угроза левой революции сильно преувеличивалась ими, так как все три прибалтийские коммунистические партии уже находились под запретом, а профсоюзы были здесь малочисленными и неэффективными. Тем не менее авторитарные режимы успешно использовали «шаулисов», «айзсаргов» и «Кайтселийт» для обуздания таких прибалтийских ультранационалистических группировок, как Geležinis vilkas («Железный волк») в Литве, Perkonkrusts («Громовой крест») в Латвии и Vabadusojalased («Борцы за свободу») в Эстонии.
Однако самой мрачной страницей в наследии прибалтийских военизированных организаций остается их участие в Холокосте. Хотя советские власти распустили «шаулисов», «айзсаргов» и «Кайтселийт» в 1940 году, а их руководство было ликвидировано, неформальные социальные сети этих движений уцелели. Экс-«шаулисы» оказались в числе самых активных сторонников Временного правительства Литвы, пытавшегося восстановить независимость страны перед ее захватом нацистами 23 июня 1941 года. Этот политический эксперимент продолжался недолго, так как был пресечен нацистами. И все же новое правительство успело дискредитировать себя, неофициально одобрив убийства евреев, совершавшиеся отрядами вооруженных «литовских партизан» и нацистами в первые месяцы германской оккупации. 24 июня 1941 года представитель Временного правительства издал приказ о мобилизации в районе Каунаса, обращенный ко всем экс-«шаулисам»{535}. Многие из бывших «шаулисов» являлись наиболее активными участниками этих «партизанских отрядов», совершавших массовые убийства, аресты и грабежи евреев по всей Литве[47]. Некоторые из экс-«шаулисов» даже служили в печально известном Ypatingasis bûrys (Специальном отряде) в Панеряе (Понарах), где было уничтожено более 80 тысяч человек — почти исключительно евреев{536}.[48]
Весьма похожим было и военное досье бывших «айзсаргов»: многие из них присоединились к различным местным «группам самообороны», которые совместно с нацистами или независимо от них участвовали в массовых убийствах, арестах и депортациях евреев в Риге, Лиепае, Даугавпилсе и многих других местах{537}. В число жестоких коммандос Арайса, состоявших в основном из латышских добровольцев, входили многие бывшие члены «айзсаргов» и «Громового креста»[49]. В июне 1943 года, делая уступку латвийскому самоуправлению, нацисты одобрили воссоздание «айзсаргов». Между тем эстонцы сумели возродить свою военизированную организацию под ее старым названием Omakaitse («Ополчение») в первые дни июля 1941 года{538}. И некоторые части Omakaitse также приняли участие в облавах на евреев и их убийствах. Замешанными в них якобы оказались от тысячи до 1200 из более чем 30 тысяч членов этой организации{539}. В целом наследие прибалтийских военизированных движений, проявившееся во время Второй мировой войны, до сих пор остается в основном за рамками дискуссий и является одним из самых болезненных эпизодов в их истории.
В межвоенные годы патриотические деяния «шаулисов», «айзсаргов» и «Кайтселийта» быстро вошли в канон местной национальной мифологии наряду с героическими военными подвигами прибалтийских национальных армий. Наследие «освободительных войн» прославлялось и увековечивалось в многочисленных изданиях, официальных праздниках, учебниках истории, фольклоре, солдатских кладбищах, памятниках и государственных музеях. В наши дни в центре Каунаса — бывшей столицы межвоенной Литвы — существуют отдельные музеи истории литовской армии и «шаулисов». В Латвии символическими объектами национального значения остаются Братское кладбище и Монумент свободы, построенный в 1935 году и посвященный жертвам латвийской войны за независимость. «Кайтселийт» гордо вступил в новое тысячелетие в качестве патриотической гвардии, насчитывающей в своих рядах 15 тысяч мужчин, 4 тысячи женщин и 4600 детей{540}. Возрождение и дальнейшее существование прибалтийских военизированных движений после 1989–1990 годов свидетельствуют о долгосрочном наследии этих движений в истории национального строительства в Литве, Латвии и Эстонии. Несмотря на то что их наследие времен нацистской оккупации остается спорным, они сохраняют привилегированное положение в коллективной памяти прибалтийских обществ.
Заключение
Анализируя возникновение ранних структур гражданского общества в межвоенных Прибалтийских государствах, Рейн Руутсоо предположил существование значительного сходства между эстонским, латвийским и литовским военизированными движениями. Он утверждает, что «без подобных “организационных ресурсов” прибалтийские нации едва ли сумели бы спонтанно подняться против захватчиков»{541}. Являясь «связующими элементами», укреплявшими, по мнению Руутсоо, социальную ткань Прибалтийских государств, эти движения в то же время привели к созданию массовых военизированных организаций. Политическое и культурное влияние этих военизированных формирований на ситуацию в межвоенных Прибалтийских государствах до сих пор изучено слабо. Более того, их наследие времен Второй мировой войны остается, мягко говоря, противоречивым из-за их участия в Холокосте.
Все три балтийских военизированных движения были порождены идеологией национального милитаризма, возникшего в кипящем котле непрерывных войн. В Литву и Латвию война пришла в 1914–1915 годах, в Эстонию — в 1918 году. И она не закончилась в том же году, как на Западе, а продолжалась вплоть до начала 1920-х годов. Ключевая цель этой идеологии заключалась в превращении прибалтийского гражданского населения в потенциальных солдат-патриотов. Это предполагалось осуществить посредством тщательно организованных военных мобилизаций, пропагандистских кампаний и при помощи партизанских группировок, возникших во время «освободительных войн». Таким образом, слияние военизированных структур со спонтанными вооруженными движениями сопротивления являлось типичной, если не уникальной, чертой прибалтийских военизированных движений.
Несмотря на второстепенные различия, ранние этапы существования «шаулисов» и «айзсаргов» («Кайтселийт», по-видимому, был исключением) стали периодом напряженных отношений между нацией и государством, возникших в результате их неравномерного развития в послевоенные годы. Военизированные движения являлись и источником этого процесса, и реакцией на него. Государство могло делиться своей монополией на официальное насилие с военизированными структурами лишь до тех пор, пока его выживание требовало мобилизации всех экономических и людских ресурсов ради ведения войны. Однако возникновение массовых общественных движений, возглавлявшихся военизированными организациями, заявлявшими о своей преданности не государству, а нации или одному из ее вождей, порождало враждебность со стороны военного истеблишмента, требовавшего подчинения себе. К концу 1930-х годов литовское и латвийское движения в основном утратили свою независимость от государства.
Военизированные движения также рассматривались как эффективная стратегия национального строительства, укреплявшая политическую лояльность граждан, их чувство патриотизма и долга, а также готовность встать на защиту своей родины. К концу 1920-х годов политические лидеры всех трех Прибалтийских государств уже отлично осознавали преобразующий патриотический потенциал, скрывавшийся в этих военизированных организациях, и все они пытались использовать их как орудие национальной агитации и патриотического воспитания. Военизированные движения оправдывались как средство обороны национального государства и его территории: последняя понималась как символическая «родина», как спорное политическое пространство и как экономический ресурс. Кроме того, ее оборона воспринималась как защита духовно-культурной сущности нации от иностранных захватчиков. Соответственно, идеология прибалтийских военизированных движений была бы немыслима без стереотипных негативных образов «большевика», «немца» или «поляка». Первая советская оккупация (1940–1941 годов) стала ключевым фактором, радикализовавшим военизированные формирования и вновь пробудившим их к военной активности. Их социальные сети пережили формальный роспуск их организаций советской властью в 1940 году и внесли свой вклад в вооруженные прибалтийские движения сопротивления во время и особенно после Второй мировой войны.
Однако военизированный характер «шаулисов», «айзсаргов» и «Кайтселийта» в своих формах воспроизводил характерные черты мобилизаций эпохи революций и Первой мировой войны. Своим реформаторским пылом и организационными структурами они были обязаны чешским «соколам» — старейшему и мощнейшему военизированному движению Восточной Европы. Такие вожди прибалтийских военизированных движений, как, например, Путвис, неоднократно выражали свое восхищение «соколами» и признавали в них источник своего интеллектуального вдохновения. Тем не менее своим милитаризмом прибалтийские движения больше напоминали такие военизированные формирования, как белофинская милиция (Suojeluskunnat) и Польская военная организация (POW). В отличие от движения «соколов», выросшего в мирные годы из спортивного клуба, прибалтийские, польское и финское движения родились и возмужали в условиях войны. Как правило, заметную роль в их рядах играли ветераны бывших императорских армий. В целом послевоенные конфликты всем им прибавили солдафонского духа, сделав их более жестокими, структурированными, иерархическими и политически радикальными. В настоящее время эти военизированные движения больше помнят за их военные деяния, нежели за их социальную и культурную активность.