Угур Умит УнгорВОЕНИЗИРОВАННОЕ НАСИЛИЕ В ОСМАНСКОЙ ИМПЕРИИ НАКАНУНЕ ЕЕ КРАХА
Введение
В 1912–1923 годах, в ходе распада Габсбургской, Османской и Российской империй на поле боя были убиты миллионы солдат. Но кроме них в число погибших входили и сотни тысяч людей из числа гражданского населения, ставшие жертвами изгнания, погромов и других видов преследований и массового насилия. Балканские войны 1912–1913 годов привели к практически полному вытеснению Османской империи с Балкан и нанесли сокрушительный удар по османской политической культуре. В 1915–1916 годах было уничтожено подавляющее большинство анатолийских армян, убитых главным образом (но не исключительно) военизированными частями младотурок. Наконец, для истории как Северного, так и Южного Кавказа весьма важен период 1917–1923 годов, сопровождавшийся войнами на уничтожение и массовыми убийствами гражданских лиц. Фоном, на котором разворачивались все три эпизода, служил глубокий кризис межгосударственных связей и социетальных условий, а также межэтнических отношений как внутри государств, так и в международной сфере{591}.
Во всех трех случаях военизированные группировки сыграли решающую роль при разжигании и осуществлении насилия, направленного как на вооруженных участников военных действий, так и на безоружных гражданских лиц. В таких регионах, как Македония, Понт, Нагорный Карабах, эти группировки совершали всевозможные акты насилия, включая уничтожение и сожжение множества сел, избиения и пытки, насильственное обращение в иную веру и массовые убийства без разбора. Османские военизированные формирования, вовлеченные в этот процесс, в основном — но не исключительно — состояли из безработных молодых людей, выходцев с городского дна. Многие из них были беженцами с Балкан. По данным одного из исследователей, максимальная численность таких группировок достигала 30 тысяч человек{592}. Их жертвами становились османские, российские и персидские армяне и ассирийцы, а также османские греки.
Проследить связи между упомянутыми эпизодами было бы весьма амбициозным начинанием. Многие исследования этого калейдоскопа насилия обращались прежде всего к его внутриполитическому аспекту. Так, армянский геноцид зачастую рассматривается как следствие турецкой национальной идеологии или интриг партии младотурок «Единение и прогресс» (ЕП). В аналогичном ключе насилие на Кавказе главным образом изучалось в рамках истории российской Гражданской войны и Советского Союза. При несомненном значении этих подходов транснациональная перспектива может привести нас к более глубокому пониманию процессов, породивших это насилие, его масштабов и последствий.
Концепция военизированного насилия оказывается весьма полезной при рассмотрении этого материала. Далее будет указано, что крах государственной власти и соответствующей монополии на насилие во время и после Первой мировой войны давал политическим элитам и вожакам военизированных формирований (так называемым фидаинам) уникальную возможность установить или консолидировать свою власть в этих постимперских зонах дробления. В центре нашего внимания будут находиться корни и обоснования военизированного насилия, а не военное противоборство регулярных армий. Как и почему создавались военизированные части? Какую роль они играли в насилии, охватившем эти территории? Какие отношения существовали между государствами и военизированными формированиями? В частности, пристальному рассмотрению будут подвергнуты взаимоотношения между виктимизацией и реваншизмом. Изучение других исторических эпизодов показывает, что появление травмированных и виктимизированных представителей одного общества в другом обществе может иметь двоякие последствия: дестабилизацию и радикализацию внутриполитической культуры в новом обществе вкупе с обеспечением его политической элиты кандидатами в бойцы военизированных формирований{593}. Жертвы насилия в одном обществе, пересекая границу, сами творят насилие в другом обществе.
Первая мировая война и армянский геноцид
Как указывал в предыдущей главе Джон Пол Ньюмен, военизированное движение в Османской империи имело давнюю историю. Оно получало все большее распространение на Балканах в конце XIX века, выражаясь в вялотекущих гражданских войнах между различными военизированными группировками{594}. Болгарские, македонские, сербские, греческие и мусульманские отряды сражались друг с другом с целью защиты своих семей и общин, насаждения своих религиозных или идеологических взглядов, а также мести за прежние насилия или за реальные и мнимые несправедливости. Османское государство, отчаянно боровшееся с этими конфликтами, нередко само прибегало к военизированному насилию и к террору{595}. Например, всякий раз, как мусульманские банды убивали болгар, они оставляли для местного окружного губернатора записку со следующими словами: «Этот человек был убит с целью отомстить за мусульман, убитых там-то и там-то»{596}. Внутренняя переписка ЕП проливает свет на то, как младотурки учились на примере этих банд. Так, в письме без даты, адресованном доктору Бахеддину Шакиру, доктор Мехмед Назим сообщает о некоем Хасане-Моряке следующее:
Программа Хасана-Моряка состоит в том, чтобы убивать по десять болгар за каждого убитого мусульманина. При этом ему неважно, кто станет его жертвой. Ни мужчина, ни женщина, ни молодой болгарин, ни старый — никто не спасется от топора Хасана-Моряка до тех пор, пока он не убьет десятерых. Хасан-Моряк стал богом нескольких округов, и болгары дрожат, слыша его имя <…> Эти банды держат болгар в большем страхе, чем стотысячное войско, расквартированное правительством в их землях{597}.
Таким образом, террор, выражавшийся в убийстве гражданских лиц, рассматривался как законный метод обеспечить подчинение потенциально непокорного населения.
Военизированное насилие данного периода перешло важный рубеж одновременно с младотурецким переворотом 23 января 1913 года. В последующие месяцы партия ЕП, более не имевшая нужды в том, чтобы править страной из-за кулис, постепенно установила в империи жестокую диктатуру. Энвер-паша отвоевал Эдирне, произвел себя в генералы и стал военным министром. Новый кабинет возглавил глава партии и министр внутренних дел Талаат-паша. Политическое насилие превратилось в обыденность. Военизированные банды, лояльные фракциям Талаата-паши и особенно Энвера-паши, совершали многочисленные убийства. Хусейн Кахит (1875–19S7), издатель одной из самых влиятельных газет того периода, был свидетелем одной из таких политических расправ, когда на его глазах убийца из числа сторонников Энвера-паши застрелил человека, критиковавшего новый режим{598}. Движущей силой государственного террора являлись младотурки. Фидаины, прежде находившиеся в подполье, взяли власть в свои руки. Обретя легитимность, они принесли свою политическую культуру насилия в Анатолию. Их опыт военизированных боевых действий в сельской Румелии насаждался в правительственных учреждениях, имея своим следствием брутализацию Османского государства.
Начиная с января 1913 года доктор Мехмед Назим и доктор Бахеддин Шакир приступили к объединению достаточно разобщенных и независимых военизированных формирований в единую Специальную организацию (Teşkilât-i Mahsusa). Во время Первой мировой войны существовали пять типов османских военизированных сил. Во-первых, это сельская жандармерия (jandarma), представленная как статичными, так и мобильными частями. Подготовленная по современным армейским стандартам и возглавлявшаяся профессиональным офицерским корпусом, жандармерия занималась поддержанием порядка в деревне. Во-вторых, имелась племенная кавалерия (açiret alaylari), созданная на базе 29 курдских и черкесских кавалерийских полков. Эти части, во главе которых стояли племенные вожди, выполняли различные задачи, связанные с внутренней безопасностью. Третью группу представляли собой «добровольцы» (gönüllüler), набиравшиеся из мусульманских этносов за пределами Османской империи. В большинстве своем эта группа состояла из турецких беженцев с Балкан, нередко пылавших жаждой мести и рвавшихся в бой. Четвертой являлась вышеупомянутая Специальная организация (Teşkilât-i Mahsusa), первоначально игравшая роль разведслужбы, призванной возбуждать восстания на вражеской территории и осуществлять шпионскую, контрразведывательную и антиповстанческую деятельность. Отныне командованию этой организации были подчинены и другие группы{599}.
Наконец, в пятую группу входили просто «банды» (çete) — всевозможные нерегулярные партизанские группировки, не вполне подчинявшиеся центральному командованию и контролю, но нередко действовавшие как личные военизированные отряды отдельных вождей младотурок. В эти части особенно охотно шли так называемые «бродяги» (serseri) или «хулиганы» (kabadayi) — бедные, безработные молодые люди с городского дна, из подозрительных кофеен и криминальных кругов. Считалось, что эти формирования играют важную роль на полях сражений, при подавлении восстаний и выполнении разной «грязной работы». Им либо выплачивали жалованье, либо выдавали carte blanche на грабежи. Многие из этих головорезов пользовались покровительством высокопоставленных младотурок, причастных к их преступлениям{600}. Помимо превращения военизированных частей в бандитские группировки, наблюдался и обратный процесс: партия ЕП начала создавать военизированные формирования из числа осужденных преступников, освобожденных из тюрем. Эта операция, осуществлявшаяся доктором Бахеддином Шакиром и доктором Назимом и в организационном плане опиравшаяся на разветвленную партийную сеть в провинции, проводилась под контролем Талаатапаши и Энвера-паши.
В августе 1914 года секретарь Эрзерумского отделения партии Филибели Ахмет Хилми (1885–1926), сам являвшийся беженцем из Пловдива, в переписке с Талаатом-пашой предложил освободить заключенных из центральной тюрьмы в Трабзоне и зачислить их в военизированные части под командованием офицеров регулярной армии. При этом особое предпочтение должно было оказываться заключенным, «имеющим репутацию вожаков преступных банд». Талаат-паша ответил утвердительно: «Те заключенные, которые нужны в иррегулярных частях, будут освобождены, их список будет составлен и выслан»{601}. С целью упростить формирование таких частей Министерство юстиции объявило специальную амнистию на основании временного закона, в 1916 году ставшего постоянным{602}. В результате этих мер тысячи заключенных были выпущены из османских тюрем и завербованы в военизированные части. Эти заключенные, которых даже функционеры ЕП называли «зверями и уголовниками»{603}, нередко являлись местными преступниками и бандитами, осужденными за такие преступления, как грабежи, вымогательство и убийства. Согласно одному источнику, в течение недели их муштровали в Стамбуле, а затем отправляли в различные регионы: «Эти банды состояли из убийц и воров, отпущенных на волю. В течение недели их обучали во дворе Военного министерства, а затем при посредничестве Специальной организации посылали на кавказскую границу»{604}. Военизированные части, подобно грозовым тучам войны, скапливались по всей Анатолии, наводняя провинцию за провинцией.
С 11 ноября 1914 года Османская империя официально находилась в состоянии войны с Россией, Францией и Великобританией. Согласно одному из недавних исследований, решение ЕП об объявлении войны было «составной частью стратегии по достижению долгосрочной безопасности, экономического развития и, в конечном счете, национального возрождения»{605}. ЕП немедленно начала создание частей иррегулярной милиции с целью вторжения в Россию и Персию. Эти секретные воинские части влились в уже существовавшую Специальную организацию. Новые партизанские отряды набирались из числа заключенных, курдских племен и мусульманских беженцев и возглавлялись теми же людьми, к услугам которых ЕП прибегала во время Балканских войн. 18 ноября Талаат-паша лично приказал составить списки «заключенных, имеющих высокий авторитет»{606}. Вся эта операция, во главе которой стоял доктор Бахеддин Шакир, по мере возможности проводилась независимо от армейских структур. Тем не менее неизбежными были случаи двойного подчинения, во время войны служившие источником путаницы и пониженной боеспособности{607}.
В начале зимы 1914/15 года эти группы начали просачиваться на российскую и персидскую территорию, имея задачей подстрекательство мусульманского населения к восстаниям и к переходу на сторону османских сил{608}. Одна из этих операций проводилась в персидском Азербайджане (Северо-Западный Иран), вторая — на Южном Кавказе (современные Северо-Восточная Турция и Грузия). Первая обернулась «катастрофическим успехом», вторая — полным провалом. Война на Восточном фронте разгорелась вовсю после того, как Энвер-паша, движимый соображениями безопасности и экспансионистскими побуждениями, 29 декабря 1914 года начал наступление на российскую армию под Сарыкамышем и был наголову разбит, тем самым открыв русским войскам путь в глубину османской территории{609}. Американские дипломаты, находившиеся в Стамбуле, после этого сражения засвидетельствовали резкую смену настроений среди тех младотурок, с которыми они часто контактировали.
Военизированные части не всегда сражались на передовой. Они либо проникали за линию фронта и пытались разжечь мусульманское восстание в тылу у русских войск, либо бесчинствовали в тыловых поселениях. Офицеры османской армии, служившие на Кавказском фронте, давали подробные отчеты о поведении военизированных частей:
Наиболее отличившиеся офицеры и самые отважные бойцы из частей 9-го армейского корпуса в Эрзеруме были направлены в вооруженные отряды, сформированные Бахеддином Шакиром. Впоследствии я узнал, что эти отряды отнюдь не шли впереди нас, а, напротив, следовали за нами и занимались грабежом деревень{610}.
Другой османский офицер позднее вспоминал:
Там, где проходил их путь, они <…> совершали жестокости и помыкали местным населением, добиваясь от него обеспечения всем. Они делали все, что им заблагорассудится <…> Энвер-паша доверял этим отрядам разбойников. Он знал, что они бесчинствуют и грабят деревни. То, что он не боролся с этими отрядами, было его слабостью. Все, кто входил в эту Специальную организацию, были бандитами, бродягами, дервишами и дезертирами. Мы всячески противодействовали созданию этих организаций, но не могли тягаться силами с Энвером-пашой и таким заправилой ЕП, как Бахеддин Шакир{611}.
В ходе этой иррегулярной войны военизированные отряды нападали на армянские деревни, безнаказанно грабя, насилуя и убивая их жителей. Именно это поведение привело к трениям в отношениях между Специальной организацией и армией. Бахеддин Шакир жаловался в Стамбул на низкий боевой дух и отсутствие энтузиазма у солдат регулярной армии. Офицеры османской армии, в свою очередь, скептически отзывались о боеспособности военизированных формирований. Энверу-паше нередко приходилось улаживать разногласия между обеими силами{612}.
Союзники Османской империи — в первую очередь германские военные и дипломаты — также были встревожены этим насилием. Германский миссионер Йоханнес Лепсиус (1858–1926) втайне издал отчет с данными о числе убитых армян: 1726 в округах Ардануч и Олту, примерно 7 тысяч в округе Артвин{613}. Германский консул в Эрзеруме сообщал: «Армянское население очень обеспокоено и боится резни; в селе Эсни под Эрзерумом турецкие башибузуки застрелили армянского священника. Сведения об эксцессах поступают и из других сел»{614}. Эти жалобы дошли до германского посла Ганса фон Вангенхейма (1859–1915), который выразил канцлеру Теобальду фон Бетман-Гольвегу (1856–1921) свою озабоченность тем, что действия военизированных формирований по обе стороны границы нередко выливаются в «злоупотребления и эксцессы» (Übergriffen und Ausschreitungen) по отношению к армянскому населению региона{615}.
Османское наступление в Персии и оккупация персидской территории означали аналогичную участь для местных армян и ассирийцев. Персия была разделена на британскую и российскую зоны влияния, причем север страны фактически оккупировали российские силы. Поскольку потенциально это создавало угрозу для Османской империи, Энвер-паша отдал приказ наступать в сторону Каспийского моря, и Иран превратился в поле сражения между Россией и Турцией[69]. Вперед рвались две армии: Первый экспедиционный отряд под командованием Халила-паши (1882–1957), дяди Энвера-паши, и Пятый экспедиционный отряд под командованием фанатичного младотурка Тахира Джевдет-Бея — губернатора Вана и шурина Энвера-паши. Военизированные части, состоявшие из жандармерии, добровольцев и курдов, опустошали территории к западу от озера Урмия. Дотла сжигались села вместе со всеми школами, библиотеками, церквями, лавками, миссиями, жилыми домами и официальными учреждениями. Мужчин поголовно убивали, женщин насиловали и тоже нередко убивали. Жертвами этих злодеяний становилось захваченное врасплох армянское и ассирийское население Персии — страны, официально объявившей о нейтралитете в войне между Россией и Османской империей{616}.
Русский консул Павел Введенский (1880–1938)[70], выпускник Российского института востоковедения, бегло говоривший по-персидски, 10 марта 1915 года стал первым должностным лицом, побывавшим в этом районе после происходившей там резни. Прибыв в деревню неподалеку от города Салмас, он обнаружил там крытый колодец, заполненный обезглавленными телами. Убитых, по-видимому, вешали вниз головой, затем отрубали им головы и сбрасывали тела в колодец. Мужчин небольшими группами ставили лицом к стене и по очереди раскраивали им черепа мотыгой. Введенский насчитал не менее пятнадцати колодцев и несколько амбаров, забитых разлагающимися трупами. В другом месте он нашел пленных, которым отрубали головы после того, как заставляли просовывать их между ступеньками лестницы{617}. Российский вице-командующий, объехавший район, докладывал: «Лично я своими глазами видел сотни заколотых трупов в ямах, смрад от которых заражал воздух этих городов, видел обезглавленные трупы, отрубленные топорами на камнях, руки, голени, отрезанные пальцы, скальпированные черепа, трупы под обломками, десятки погибших под заборами»{618}. Сражение между русской и османской армиями под Дилманом завершилось полной победой российской Кавказской армии, которой помогал Армянский добровольческий батальон во главе со знаменитым командиром Андраником Озаняном (1865–1927).
Вернувшись с Кавказского фронта, Энвер-паша написал письмо армянскому патриарху Коньи, в котором выражал ему свое уважение и восхищался храбростью, проявленной армянскими солдатами во время сражения при Сарыкамыше. Он даже привел в пример сержанта Оганеса, получившего медаль за доблесть{619}. Возможно, в реальности Энвер-паша совсем не так относился к участию османских армян в войне. В личной беседе с издателем Хусейном Джахитом он возлагал на армян вину за поражение и предлагал сослать их куда-нибудь туда, где они не будут создавать проблем{620}. Талаат-паша также заявлял, что армяне всадили нож в спину армии{621}. Американский дипломат Льюис Айнстайн (1877–1967) писал в дневнике, что Талаат-паша «был другим шесть лет назад, когда я виделся с ним каждый день <…> вас подкупала в нем внешняя откровенность, выгодно отличавшая его от уклончивых гамидовских чиновников». Однако после Балканских войн, отмечал Айнстайн, Талаат-паша изменился: «Он верен только своей организации и проводит политику безжалостного отуречивания <…> Он открыто объявляет, что гонения являются ответом на поражение при Сарыкамыше, на изгнание турок из Азербайджана и на оккупацию Вана, обвиняя во всем этом армян»{622}. Руководство ЕП пришло к выводу о том, что катастрофические поражения при Сарыкамыше и Дилмане объясняются «армянским предательством». Итальянский консул в Ване сообщал, что армии Халила-паши и Джевдет-Бея, вытесненные на османскую территорию, отыгрывались на османских армянах, убивая их без разбора и присваивая их имущество{623}. В прифронтовом Битлисе губернатор Мустафа Абдулхалик Ренда вызвал к себе армянского гражданского инспектора Михрана Бояджана и в открытую угрожал ему: «Настало время мести (Şimdi intikâm zamantdtr)»{624}. Согласно американским и германским миссионерам, проживавшим в том районе, армейские части разграбили и уничтожили там 50 армянских сел{625}.
Двойное военное поражение имело следствием резкую радикализацию антиармянской политики в центре империи, инспирировав гонения на армян зимой 1914/15 года, включая увольнение всех армянских должностных лиц{626}. Далее последовала вторая фаза событий, начавшаяся одновременно с высадкой союзных сил в Галлиполи 24 апреля 1915 года, которая довела до точки кипения страхи перед якобы готовившимся армянским восстанием. В ту же ночь Талаатпаша приказал произвести аресты армянской элиты по всей Османской империи. В Стамбуле было схвачено от 235 до 270 армянских священников, врачей, редакторов, журналистов, юристов, учителей и политиков, депортированных в глубь страны, где большинство из них было убито{627}. То же происходило и в других провинциях. Таким образом армянская община была фактически лишена политических, интеллектуальных, культурных и религиозных лидеров. Началом третьей фазы стал приказ об общей депортации всех османских армян в Сирийскую пустыню. Согласно недавним исследованиям, эти депортации переросли в массовые убийства, унеся жизни примерно миллиона армян и фактически являясь геноцидом{628}.
Особо значительный вклад в армянский геноцид внесли младотурецкие военизированные формирования. Кампанию массовых убийств осуществляли десятки тысяч турок, курдов и черкесов. Во время войны они почти не отрицали и не скрывали своего участия в этих событиях. Один умеренный турецкий интеллектуал описывал, как в годы войны ему довелось встретиться и беседовать со знаменитым черкесским головорезом Черкез-Ахмедом, вожаком одного из самых безжалостных «эскадронов смерти»:
Черкез-Ахмед был одним из главных действующих лиц армянской трагедии. Я хотел услышать рассказ об этих кровавых событиях из уст того, по чьей вине они случились, и спросил Черкез-Ахмеда о том, что он делал в восточных провинциях. Он положил ногу на ногу, выдохнул изо рта дым сигареты и сказал: «Дорогой брат, происходящее задевает мою честь. Я служил моей стране. Посуди сам — я превратил Ван и его окрестности в земли Каабы. Сейчас ты не найдешь там ни одного армянина. Я оказал родине такую услугу, а теперь мерзавцы вроде Талаата-паши попивают в Стамбуле ледяное пиво и обливают меня грязью! Нет, моя честь такого не потерпит!» Мне хотелось узнать от него больше подробностей: «Так что же случилось с Зохрабом и прочими?» — «А ты не слышал? Я их всех прикончил (hepsini geberttim)». Выпустив в воздух струйку дыма, он разгладил левой рукой усы и продолжил рассказ: «Они выехали из Алеппо. Мы перехватили их на дороге и сразу же окружили их машину. Они поняли, что с ними все кончено. Варткес сказал: “Ладно, господин Ахмед, вы убьете нас, но как же арабы? Они уже и так вами недовольны”. Я ответил: “Не твое дело, гадина!” — и первой же пулей из маузера вышиб ему мозги. Затем я схватил Зохраба, бросил его себе под ноги, схватил большой камень и стал им бить, бить, бить по его черепу, пока тот не раскололся»{629}.
Другой член Специальной организации так оправдывал подобные жестокости:
Некоторые считают, что наш комитет — это лишь мародерство и грабежи. Я же, напротив, вижу в нем воплощение патриотизма. Член комитета жертвует родине всё, даже свою жизнь. Когда на кону стоят интересы родины и народа, член комитета не знает жалости. Он уничтожает то, что должен уничтожить, он сжигает дома, когда это необходимо, он разрушает и проливает кровь. Всех врагов следует извести под корень, не оставляя ни одной головы на плечах. Мы часто бывали в подобных ситуациях и делали то, что от нас требовалось. Оглядываясь назад, я думаю: «Если бы не эта решительность, что случилось бы с нашей страной, чья нога бы ее попирала и чьими рабами нам суждено было бы стать?»{630}
В то время как многие участники военизированных организаций возвращались домой с огромной добычей и не подвергались никаким преследованиям, некоторым все же приходилось держать ответ перед политической элитой младотурок. На взаимоотношения между военизированными формированиями и государством проливают свет мемуары начальника штаба 4-й армии, генерала Али Фуата Эрдена (1883–1957). Он пишет, что находил среди личных вещей бойцов этих группировок окровавленные золотые монеты, и упоминает о том, что 28 сентября 1915 года Джемаль-паша получил от Талаата-паши следующую короткую телеграмму о Черкез-Ахмеде: «Вероятно, подлежит ликвидации. В будущем может быть весьма опасен». Черкез-Ахмед был арестован, предстал перед военным трибуналом, осужден и повешен в Дамаске 30 сентября 1915 года вместе со своим подручным. Эрден добавляет:
Мы многим обязаны палачам и убийцам. Они желали встать выше тех, кто нуждался в них и пользовался их услугами. Орудия, требующиеся для грязной работы, необходимы в чрезвычайных ситуациях; впрочем, точно так же следует не прославлять их, а избавляться от них после того, как они выполнят свое дело и перестанут быть нужны (подобно туалетной бумаге){631}.
Тем не менее к участникам военизированных формирований, замешанным в геноциде, очень часто относятся как к неразборчивым убийцам, не имевшим иных причин для своих деяний, кроме врожденной (турецкой или мусульманской) жестокости и кровожадности. Однако мотивом к коллективной мести османским христианам для многих из них могло служить пережитое на Балканах. Соответственно, не исключено, что корни армянского геноцида частично восходят к утрате власти и территорий, военному поражению и «бесчестью» на Балканах, при наличии такого связующего вектора, как военизированное насилие. Аффективный контекст играл важную роль в той мере, в какой мобилизация рядовых убийц опиралась на манипулирование такими эмоциями, как страх, ненависть и возмущение{632}. Геноцид вырос на почве, подготовленной фатальным сочетанием экзистенциального страха и животной ненависти, и воплотился в жизнь на далеком Восточном фронте в виде серии решений, принятых после вторжения в Россию и в Персию в декабре 1914 года. Могущественные партийные, государственные и армейские кадры пришли к людоедскому консенсусу в ходе напряженных административных интриг, стратегических диспутов и фракционной борьбы, сопровождавших самые мрачные часы существования империи.
Османские армяне были не единственной жертвой младотурецкого насилия. Греки, проживавшие по берегам Эгейского и Черного морей, сталкивались с нараставшим экономическим бойкотом, массовыми изгнаниями и убийствами лидеров общин. Еще в первой половине 1914 года более 100 тысяч османских греков было выдворено в Грецию в попытке обезопасить побережье, сделав его население этнически однородным{633}. В течение войны османских греков терроризировали, выселяли из жилищ и депортировали, хотя до полномасштабного геноцида дело не дошло — в частности из-за того, что младотурецкая элита хотела использовать греческое меньшинство как разменную карту на возможных будущих переговорах. Однако в результате греческой оккупации Смирны 15 мая 1919 года и последующего массового насилия против турецкого гражданского населения антигреческая политика младотурок резко радикализовалась. Теперь младотурки понимали, что наличие местного греческого населения в качестве большинства или заметного меньшинства дает греческому правительству реальную возможность оккупировать османские территории. Младотурецкая элита обратила свое внимание на два особенно уязвимых региона: Восточное Причерноморье (Понт) и район Смирны. И тот и другой являлись местом проживания греческой общины, относительно слабо пострадавшей в годы войны. Мирная жизнь греков закончилась летом 1921 года, когда отряды Специальной организации под командованием печально знаменитого Топаль-Османа (1883–1923) стали сжигать греческие села на побережье Понта, убивая и изгоняя их обитателей{634}. Вскоре настал и черед Смирны. После того как 9 сентября 1922 года победоносная армия Мустафы Кемаля вступила в Смирну, те же самые военизированные части, которые уничтожали армян, получили carte blanche на очистку города от османских греков. «Эскадроны смерти» младотурок подожгли христианские кварталы и буквально утопили смирненских греков в море{635}. К концу этого десятилетия социальной катастрофы община османских греков представляла собой лишь жалкие остатки того, какой она была до войны. Выжившие были изгнаны из родных мест и обменяны на мусульман из Греции.
Военизированное насилие на Кавказе
Вторым эпизодом массового насилия, происходившего в контексте Первой мировой войны, явилась деятельность военизированных формирований на Южном Кавказе после 1917 года. В традиционных исследованиях насилия этого периода оно увязывается с глубоко укоренившейся ненавистью между азербайджанцами и армянами, с жестокостью казаков или с крахом правопорядка в результате коллапса Российского государства. Однако в этой картине не хватает транснационального компонента, пришедшего из Османской империи. В конце концов многие уцелевшие армяне стали беженцами, жаждавшими мести, в этом отношении не слишком отличаясь от балканских турок. После революции, покончившей с императорской властью в России, и произошедшего год спустя поражения Османской империи в Первой мировой войне Южный Кавказ превратился в типичную зону дробления, где власть двух династических империй сменилась нарождавшимися националистическими силами, стремившимися одержать верх над соперниками. Одним из важных аспектов этого процесса являлась армяно-азербайджанская война, в ходе которой армянские политические партии вступили в союз с большевиками, а азербайджанские противостояли им, играя роль «белых». Итогом стало несколько эпизодов взаимной армяно-азербайджанской резни. Самыми знаменитыми из них были резня азербайджанцев в Баку в «черную пятницу» 31 марта 1918 года и резня армян в Шуше, столице Нагорного Карабаха, 22–26 марта 1920 года. Говоря более конкретно, этот период был отмечен крахом военной дисциплины и вертикали командования, распадом политического консенсуса в отношении законности власти и насилия, а также прекращением поставок продовольствия. В этих условиях такие армянские националистические партии, как «Дашнакцутюн», тоже объявили, что будут мстить за события, которые армяне называли «великим преступлением» (Medz Yeghern) — то есть геноцидом 1915–1916 годов{636}. Месть армян осуществлялась в три этапа: в 1916–1918 годах — на оккупированной османской территории, в 1917–1922 годах — на Южном Кавказе и с начала 1920-х годов — по всему миру, против бывших вождей младотурок.
Первая фаза армянского мщения пришлась на период оккупации Восточной Анатолии русскими войсками. Вступив на чужую землю, многие русские офицеры и командующие прониклись сильными предубеждениями в отношении местного мусульманского населения. Армянские части, возглавлявшиеся русскими командирами, к тому моменту, вероятно, уже имели сильные предубеждения в отношении турок и курдов{637}. Рассказы армянских беженцев о массовых убийствах вызывали в воображении русских военных эссенциалистские образы варварства, якобы от природы присущего курдам и туркам. На местное мусульманское население обрушились жестокие репрессии. Русская армия проводила «карательные экспедиции» против враждебных элементов в оккупированной зоне. С особым пылом подобные задания исполняли армянские военизированные части и казачьи отряды. Несмотря на то что официальная российская политика требовала сдерживания межэтнических трений, некоторые русские офицеры только усугубляли их, проводя в мусульманских поселениях политику выжженной земли. Например, генерал Ляхов
…обвинял туземных мусульман в предательстве и послал своих казаков из Батума с приказом убивать всех туземцев на месте, сжигать все села и все мечети. И они очень старательно выполнили эту задачу: на пути в Артвин по долине Чороха мы не видели ни одного обитаемого жилища, ни одного живого существа{638}.
Офицер донских казаков Ф.И. Елисеев (1892–1987) так писал в своих мемуарах об обращении с османскими курдами:
Мы заняли их земли, разрушили их жилища «на топливо», забрали все их зерно на корм многочисленной коннице, резали овец и коров себе на пропитание, почти ничего не платя за это. Любой строевой начальник самого младшего ранга, остановившись в курдском селе или прибыв за фуражом, мог позволить «все» над населением. Любой рядовой воин, войдя в мрачную каменную пещеру курда, считал себя вправе делать все, что он захотел бы: отбирать у него последний лаваш… мог выгнать главу семьи из его норы и тут же приставать к его жене, сестре, дочерям… И мы психологическое состояние курдов поняли остро лишь тогда, когда Красная Армия и советская власть пришли с севера в наши казачьи края и поступили с казаками так, как мы поступали с курдами…{639}
Эти операции унесли жизнь примерно 45 тысяч жителей долины реки Чорох на Юго-Западном Кавказе{640}.
Немногим лучше вели себя армянские военизированные добровольческие отряды. По словам Елисеева, во время войны служившего в казачьем полку на Кавказе, турецкие и курдские части не брали пленников-армян, и в ответ армянские военизированные подразделения не брали курдских и турецких пленных. Это была этническая война на уничтожение{641}. Молодой Виктор Шкловский (1893–1984) писал, что армянские части шли в бой, «уже ненавидя курдов», и что такое отношение лишало «мирных курдов, и даже детей, покровительства законов войны»{642}. Турецкие и курдские деревни подвергались разграблению, опустошению и сожжению. «[Во время войны] я видел Галицию, видел Польшу, — добавляет Шкловский, — но все это было раем в сравнении с Курдистаном». Он рассказывает о резне в курдской деревне, чьи жители убили трех солдат, явившихся за добычей. Карательный отряд в отместку безжалостно уничтожил 200 курдов «без различия пола и возраста»{643}. Британский военный корреспондент Морган Филипс Прайс (1885–1973), верхом следовавший за русской армией и армянскими добровольческими частями, так описывал свои впечатления:
Однажды я выехал из лагеря и наткнулся на маленькую курдскую деревню. Большинство ее жителей ушло с турками, но, проезжая по улице, я увидел трупы курдов — мужчин и двух женщин — со свежими ранами на головах и теле. Тут передо мной возникли двое армян-добровольцев из нашего лагеря, тащивших из дома добычу. Я остановил их и спросил, кто эти мертвые курды. «А, — сказали они, — это мы их только что убили». — «Зачем?» — спросил я. На их лицах проступило изумление. «Что за вопрос? Мы убиваем всех курдов на месте. Они наши враги, и мы их убиваем, потому что, если оставить их здесь, они нам навредят»{644}.
Таким образом, на практике различие между комбатантами и некомбатантами совершенно исчезло.
Одним из вождей армянских военизированных формирований был Мурад Хакобян (1874–1918), уроженец центральной османской провинции Сивас. При старом режиме Хакобян участвовал в демонстрациях против плохого обращения с армянами, но поскольку мирные протесты оказались тщетными, он создал свой отряд и перешел к партизанским действиям. Во время Первой мировой войны он чудом избежал неминуемой смерти и ушел со своими «фидаинами» на территорию, занятую русскими. Добравшись до Тбилиси, он привел в порядок свои силы и присоединился к русской армии, наступавшей на Эрзинджан и Сивас. По мере приближения к родным местам его отряды встречали все больше и больше разрушенных армянских сел и под Эрзинджаном уже без всякого стеснения убивали мирных жителей. С декабря 1917 по март 1918 года люди Хакобяна вымещали свою ярость на турках и курдах, проживавших между Сивасом и Эрзерумом{645}. Эта резня почти не освещается в армянских источниках. Один из ее участников — юноша, осиротевший во время геноцида, но выживший, перебравшийся в зону русской оккупации и там в конце декабря 1917 года присоединившийся к частям Хакобяна, — признает в своих мемуарах, что убил много турок, желая отмстить им{646}. Оксен Тегхцунян, армянский беженец, уцелевший в Ереване во время Гражданской войны в России, вспоминал:
Однажды один из моих сотрудников заявил, что бросает работу, чтобы вступить в армию — в любой отряд, сражающийся с турками. Это был очень симпатичный парень примерно моего возраста, но все его помыслы поглощала кипучая ненависть к туркам. Во время бегства из Вана он потерял родителей и всю свою семью и пылал жаждой мщения. «Я должен убить по два турка за каждого погибшего родственника, — говорил он. — Лишь тогда я успокоюсь и смогу работать»{647}.
Этот человек вступил в одну из военизированных частей, и автор больше ничего о нем не слышал.
Начало второй фазе армянского военизированного насилия положил Брестский мир (заключенный 3 марта 1918 года). Талаат-паша требовал для Османской империи провинции Ардаган, Батум и Карс и добился таких уступок. К тому моменту крайне нестабильная ситуация сложилась в Баку: разгоралось противостояние между партией азербайджанских националистов «Мусават» и «Дашнакцутюном», и большевистские силы в этом городе оказались между молотом и наковальней. После развала Кавказского фронта у Бакинского совета не осталось сил, на которые он мог бы полагаться. Глава Бакинской коммуны Степан Шаумян (1878–1918) отчаянно требовал от Ленина военного подкрепления и гуманитарной помощи, но его призывы остались без ответа{648}. В итоге Бакинский совет был вынужден вступить в союз с «Дашнакцутюном», чтобы опереться на него в борьбе против наступавшей османо-азербайджанской армии и «пятой колонны» — азербайджанских националистов в самом Баку. Очевидно, такой шаг еще сильнее оттолкнул азербайджанскую общину Баку от большевиков{649}. Встревоженные в том числе и возраставшей военной мощью армян, азербайджанцы поддались на провокацию большевиков и стали стрелять по их бойцам. В ходе последующих столкновений армянским военизированным формированиям была молчаливо предоставлена полная свобода действий при подавлении «восстания». В результате армянскими военизированными частями в самом Баку и его окрестностях было убито до 12 тысяч азербайджанцев{650}.
За Брестским миром последовала еще одна победа младотурок: Энвер-паша угрозами принудил Демократическую республику Армению к подписанию Батумского договора (4 июня 1918 года), который вынуждал армян к большим территориальным уступкам и ставил их в очень жесткие инфраструктурные условия. Эти два договора повлекли за собой принципиальные изменения в соотношении сил на Южном Кавказе в 1918 году. Крах российской власти в этом регионе создавал политический вакуум, который были готовы заполнить младотурки. Брестский мир и выход большевиков из «империалистической войны» стали для них большим подарком: теперь они могли вернуть себе восточные провинции Османской империи и занять Южный Кавказ{651}. После заключения Брестского мира избранная группа грузинских, азербайджанских и армянских политических представителей провозгласила создание независимой Закавказской демократической федеративной республики{652}. Мотивируясь стремлением добраться до нефтяных месторождений Азербайджана и в меньшей степени — пантюркистской идеологией, младотурки вторглись в это молодое государство и начали наступление на Баку. 13 сентября 1918 года объединенная османо-азербайджанская армия Нури-паши (1881–1949), брата Энвера-паши, уже стояла на окраинах Баку и была готова к штурму города. Вступив в Баку, военизированные отряды начали охотиться на армян и убивать их без разбора, стремясь отмстить за резню 31 марта{653}.
К лету 1918 года на Южном Кавказе существовало уже несколько очагов этнической войны между азербайджанцами и армянами. Со стороны армян военизированное насилие в этот период осуществляли добровольческие части, во главе которых стояли два известных командира — Андраник Озанян (1865–1927) и Драстамат Канаян (1884–1956). Оба участвовали в сражениях с османской армией, защищали армянские интересы, а также были замешаны в насилии против турок, курдов и азербайджанцев. Вероятно, из них двоих наиболее заметной фигурой являлся Озанян, родившийся в османском городе Шабин-Карахисар. В юном возрасте он примкнул к армянскому революционному движению, преследовавшему политику оборонительного и наступательного политического насилия, направленного против османских должностных лиц, курдских племенных вождей и армян, не признававших революционную идеологию. Во время Первой мировой войны Озанян создавал добровольческие отряды и сражался в их рядах против османской армии, тем самым внося вклад в русские победы{654}. В 1918 году он не признал навязанный турками Батумский договор и вместе с военизированным отрядом численностью 3–5 тысяч человек, за которым следовали тысячи беженцев из числа османских армян, отошел в Зангезур{655}. Там, на территории самопровозглашенной «Республики Горная Армения», включавшей мультиэтнические Нахичеванский, Зангезурский и Карабахский округа, военизированные отряды Озаняна уничтожали и изгоняли азербайджанское население. Разумеется, этого не одобряло даже армянское правительство в Ереване, тщетно пытавшееся образумить Озаняна. В конце концов армянские власти объявили его персоной нон-грата и отдали приказ разоружить его, если он покажется в пределах республики{656}. 23–26 марта 1920 года, после неудачного армянского набега на Шушу — столицу Карабаха, жившие в Шуше азербайджанцы в порядке «превентивной мести» убили тысячи армян{657}.
Озанян, презиравший армянское правительство, отправился в США надеясь убедить президента Вильсона вступиться за армян. Однако явившись в ноябре 1919 года в Белый дом, Озанян был встречен личным секретарем президента Джозефом Патриком Темелти (1879–1954), который заявил, что президент не сможет лично принять посетителя по причине нездоровья. Обиженный и разочарованный, Озанян подверг резкой критике политику Вильсона и США в отношении Армении и удалился в изгнание в город Фресно (Калифорния){658}. Но другие армянские политические лидеры отказывались смириться с несправедливостями, которым подвергались армяне. Партия «Дашнакцутюн» на своем съезде в 1919 году решила взять правосудие в свои руки и организовала серию покушений на лидеров младотурок, эмигрировавших после оккупации Стамбула победившими британскими и французскими войсками. Эта подпольная операция носила название «Немезида». Талаата-пашу убил в Берлине 15 марта 1921 года Согомон Тейлирян. Потеряв во время геноцида семью, он сумел разжалобить присяжных и был оправдан судом. Бахеддина Шакира и Джемаля Азми (губернатора Трабзона) застрелил в Берлине 17 апреля 1922 года Арам Ерганян. Джемаль-паша был убит в Тбилиси 21 июля 1922 года Степаном Джагигяном — убийство произошло в квартале от дома Лаврентия Берии, который стал свидетелем последствий покушения и, по некоторым сообщениям, сам был в нем замешан. 5 декабря 1921 года Аршавир Ширагян убил Саида-Халима-пашу, великого визиря в 1913–1916 годах, непричастного к геноциду. Агенты дашнаков убили и многих армян, которых обвиняли в сотрудничестве с младотурками и в антиармянской пропаганде во время геноцида{659}. Круг мести замкнулся.
Армянские войска Дро Канаяна, Андраника Озаняна и Мурада Хакобяна, не входившие в состав регулярных армий и не подчинявшиеся военному командованию, нередко присваивали себе монополию на насилие в отдельных районах. Важно отметить, что среди участников военизированных формирований многие были обездоленными беженцами из Османской империи. Возможно, люди, уничтожавшие села и убивавшие мирных жителей, во многом вдохновлялись жаждой мести. Немаловажно и то, что кавказские азербайджанцы ни в коем случае не были ответственными за геноцид армян — точно так же, как османские армяне не несли ответственности за преследования балканских мусульман и их изгнание в 1913 году.
Механизмы военизированного насилия
В 1995 году специалист по армянскому геноциду Ваагн Дадрян издал важную работу История армянского геноцида, в которой уничтожение османских армян во время Первой мировой войны рассматривалось с исторической и юридической точек зрения. Выразительный подзаголовок этой книги, Этнический конфликт: Балканы — Анатолия — Кавказ, подразумевает наличие преемственности и взаимосвязи между тремя крупномасштабными эпизодами массового насилия: Балканскими войнами 1912–1913 годов, армянским геноцидом 1915–1916 годов и этнической гражданской войной на Южном Кавказе в 1917–1922 годах. Работа Дадряна многообещающая и обоснованная, но все же не вполне удовлетворительна с точки зрения объяснения насилия. Автор утверждает, что причинами войн и конфликтов этого периода являлись мнимая исконная ненависть между четко определенными этническими группами, которые коллективно действовали, исходя из идентичных мотивов и взаимных чувств, а также врожденное убеждение в своем превосходстве и смутная концепция, называемая автором «культурой резни»{660}.[71] Эта концепция не получает у автора дальнейшего развития и преподносится довольно статичным и эссенциалистским образом.
В данной главе я попытался вновь поднять проблему, обозначенную подзаголовком книги Дадряна, и заявить ее в качестве направления для новых исследований. Три этих конфликта, несомненно, были связаны друг с другом. Природа этой связи носит направленный и отчасти причинно-следственный характер. Насилие иррегулярной гражданской войны на Балканах и Балканских войн 1912–1913 годов переместилось во время Первой мировой войны в Анатолию, а оттуда распространилось на Кавказ. Более того, одни политические элиты учились у других. Успех балканского национализма стал образцом для османских меньшинств, чьи националистически настроенные политики заключили, во-первых, что «сила — это право» и что насилие позволяет осуществлять захват территорий в качестве fait accompli и, во-вторых, что европейские державы не станут вмешиваться в случае изгнания меньшинств или еще более жестокого обращения с ними{661}. Цепную реакцию этого транснационального процесса не были в силах остановить ни соседние государства, ни великие державы. Тот факт, что геноцид анатолийских армян проводился на глазах у германских дипломатов и военных или что бакинских азербайджанцев убивали в присутствии британской армии, свидетельствует об относительной независимости политического насилия. Более точно определить природу связи между этими тремя эпизодами массового насилия позволят дальнейшие исследования.
Бесспорной была та роль, которую играли конкурировавшие национальные претензии и проблемы этнической безопасности в обстановке распада имперской системы. Крах государственной монополии на применение силы привел к тому, что целый ряд этнических групп — армяне, курды, турки, греки и другие — лишились важнейшего блага, традиционно предоставляемого государством: безопасности. Распространение анархии привело к тому, что забота о безопасности стала первоочередной задачей политических элит этих групп. Им следовало решить, представляют ли для них угрозу соседние группы, — при том что в свете двух предыдущих войн ответ на этот вопрос было дать несложно. В частности, боязнь оказаться в меньшинстве и быть уничтоженными подпитывалась надуманными представлениями о мнимой групповой сплоченности «противников». Элиты полагали, что наступление — более эффективный способ ликвидировать собственную уязвимость, чем оборона, и потому прибегали к превентивным войнам — таким как младотурецкое наступление в Восточной Анатолии и вторжение на Кавказ или занятие армянами Зангезура и Нагорного Карабаха.
Таким образом, военизированное насилие представляло собой общую тему этих кровавых эпизодов и в то же время служило связующим звеном между ними. Сравнительные исследования участия военизированных формирований в таких массовых преступлениях, как геноцид и этнические чистки, демонстрируют, что власти охотно прибегали к услугам военизированных группировок, так как это позволяло им уйти от ответственности за насилие, совершавшееся такими группировками над вражеским населением. Режим всегда мог отмежеваться от военизированных организаций, утверждая, что те действовали самовольно{662}. Но если поступки младотурецкого правительства в 1913–1918 годах, несомненно, вписываются в эту модель, то в меньшей степени она применима к периоду 1919–1923 годов, когда в Османской империи существовали две власти: либеральное стамбульское правительство, пытавшееся исправить зло, причиненное действиями ЕП, и младотурки с их закаленными военизированными формированиями, которые отступили в Анкару, не признали Севрского договора и в 1919–1922 годах вели Войну за независимость (грекотурецкую и армяно-турецкую войну). В случае молодой Армянской республики наблюдается такая же динамика: мы видим раскол политического пейзажа, аналогичный процессам, происходившим тогда же во многих европейских странах. В то время как государство стремилось к миру (хотя бы и «унизительному»), заключая договоры с соседями, независимые лидеры военизированных организаций продолжали осуществление своей националистической миссии. Эти группировки совершали серьезные преступления против человечности в попытках создания этнически однородных регионов — «протонациональных государств» — путем очистки как можно большей территории от населявших ее меньшинств. Убийства и депортации азербайджанцев на Южном Кавказе являются типичным примером этой логики.
Заключение
Первая мировая война, несомненно, колоссальным образом отразилась на судьбах младотурок. Она поляризовала турецкое общество, оставив многочисленные шрамы и обиды, в то время как военные успехи противников порождали у младотурок постоянный страх окружения и уязвимости, содержавший элементы паранойи и ксенофобии. Более того, крах экономики, вызванный войной, а также преследования христиан младотурками завели в тупик промышленность и сельское хозяйство, что сказалось не только в экономической, но также и в социальной и политической сферах. Младотурки приобрели опыт управления страной главным образом в контексте мировой войны. Это имело несколько последствий для дальнейшего развития партии: по мере того как война и политика все теснее переплетались друг с другом, а язык власти насыщался военным жаргоном, партия постепенно превращалась в боевое братство. Более того, опыт войны привел к военизации политической культуры младотурецкого движения и оставил наследие, включавшее готовность к насилию, самовластному правлению, упрощенному судопроизводству и централизованной администрации.
Война продемонстрировала также, что военизированные группировки полезно держать «на скамейке запасных» и прибегать к их услугам в кризисные периоды. Локальное этническое сопротивление правлению младотурок, оказанное армянами в Ване (1915), греками в Понте (1920), черкесами и албанцами в Южной Мармаре (1920), курдами-суннитами в Диярбакыре (1925) и курдами-шиитами в Дерсиме (1937), подавлялось посредством военизированного насилия. Кроме того, решительный отказ Турции от признания парижских мирных соглашений в межвоенный период позволил ей завоевать уважение и восхищение со стороны других изгоев послевоенного строя — таких как Венгрия и, безусловно, Германия{663}.
В долгосрочном плане военизированное насилие в кризисные эпохи стало в Турции традицией, проверенной временем. Курдское националистическое движение, подавлявшееся с 1920-х годов, возродилось в 1950-х и вышло на важный этап после основания Курдской рабочей партии. 15 августа 1984 года она объявила войну Турецкому государству, после чего местные стычки переросли в полномасштабную партизанскую войну, которая продолжалась 13 лет и унесла жизни более 40 тысяч человек{664}. Глубокое разочарование в результатах военных действий, охватившее турецкую военную элиту, привело к формированию экстралегальных военизированных частей, проводивших в 1994 и 1995 годах антиповстанческие операции и тактику выжженной земли. Этот поощрявшийся государством террор привел к опустошению более 3 тысяч сел и к появлению миллионов внутренних беженцев{665}. Такое поразительное сходство с конфликтами, происходившими до, во время и после Первой мировой войны, поднимает вопрос о преемственности политической культуры, а также о геополитической ситуации, сложившейся после Первой мировой войны. Средоточием главных политических вызовов, с которыми сталкивалось Турецкое государство, продолжало оставаться восточное приграничье, место проживания двух важнейших этнических групп, не получивших своего места в национальном государстве, — армян и курдов, стремящихся привлечь внимание мирового сообщества к своей истории. Наследие эпохи младотурок по-прежнему омрачает отношения между этими группами.