Юлия АйхенбергИЗ СОЛДАТ — В ШТАТСКИЕ, ИЗ ШТАТСКИХ — В СОЛДАТЫ: ПОЛЬША И ИРЛАНДИЯ ПОСЛЕ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ[72]
Введение
Вудро Вильсон прославился своим заявлением о том, что с окончанием Первой мировой войны начинается эпоха национального самоопределения{666}. Впрочем, политическая реальность оказалась более сложной. Как Ирландия, так и Польша после Первой мировой войны получили независимость. Хотя процесс ее обретения в этих двух странах шел разными путями, толчком к нему послужили сходные обстоятельства: независимость стала возможной благодаря тому, что империи, подчинившие себе эти страны, в результате войны либо полностью развалились (Габсбургская и Российская империи), либо серьезно пострадали (Германия, Великобритания). Однако обещания Вильсона по-разному отразились на судьбе обеих стран. «14 пунктов» Вильсона предусматривали создание свободного Польского государства, тем самым сделав его неизбежной деталью послевоенного порядка. Польское государство постепенно возникало из хаоса, охватившего Россию, Германию и Австро-Венгрию, хотя укрепление центральной власти и установление государственной монополии на применение силы требовали времени. С другой стороны, ирландцам пришлось убедиться в тщетности своих надежд: если национальное самоопределение приветствовалось тогда, когда речь шла о территориях побежденных Центральных держав, то к регионам и народам, находившимся под властью держав-победительниц, подходили с иной меркой.
Ирландия и Польша превратились в две важнейшие арены «войны после войны»{667}. Перемирие 11 ноября не означало окончания военных действий. Обретение Польшей независимости повлекло за собой новые сражения, связанные с обороной — и расширением — новых польских границ. В Ирландии движение за независимость, не получившее обещанного Вильсоном и преданное на Парижской мирной конференции, вдохнуло новые силы в Ирландскую республиканскую армию (ИРА), бросило вызов британским королевским войскам, начало освободительную войну и частично покончило с британской гегемонией в Ирландии, хотя условия независимости стали предметом дальнейшей борьбы{668}.
В обеих странах боевые действия в основном носили иррегулярный характер. Генезис военизированных формирований в Польше и Ирландии демонстрирует радикализацию движений за независимость, ускоренную политическим распадом прежних режимов. Разница между военными и гражданскими лицами размывалась в условиях партизанской войны и насилия, мотивировавшегося этническими, религиозными и идеологическими факторами. Этот процесс проходил в контексте агрессивного попрания прежних норм, а также социальной мобилизации, происходившей в обеих странах после мировой войны.
Из солдат — в штатские, из штатских — в солдаты
На представления о том, как выглядел типичный участник военизированных формирований после Первой мировой войны, в значительной степени повлиял стереотипный образ германского фрайкоровца — молодого, сильного человека. На интерпретации военизированных движений данного периода заметно отразились две историографические тенденции, отталкивающиеся от этого образа: во-первых, тезис о «брутализации» послевоенной политики вследствие войны и, во-вторых, идея об ультрамаскулинном характере военизированного насилия{669}. Обе эти концепции выдвигались применительно ко многим театрам послевоенного насилия, сформировав общее представление о военизированных организациях. В данной главе утверждается, что история Ирландии и Польши дает как подтверждения этого правила, так и факты, заставляющие в нем усомниться. Военизированное насилие в этих двух странах не являлось исключительно порождением брутализации, вызванной военным опытом. Кроме того, оно находило выражение не только в мужском братстве и ультрамаскулинности: в число комбатантов входили подростки и даже женщины.
Насилие после окончания Первой мировой войны ознаменовало перемену в отношениях между гражданским обществом и военными формированиями, устранявшую традиционную дихотомию между комбатантами и гражданскими лицами. В данной главе утверждается, что комбатанты, осуществлявшие насилие, и гражданские лица, становившиеся его жертвами, были неразрывно связаны друг с другом. Последние могли пострадать или погибнуть во время очередного цикла насилия вследствие случайности или того, что их принимали за переодетых солдат. Помимо этого, гражданские лица — включая даже женщин, детей и стариков — вступали в ряды вооруженных формирований. В то же время комбатанты оказывались столь же уязвимыми, как и гражданские лица: они подвергались нападениям, находясь не при исполнении обязанностей, или страдали от угроз в адрес своих близких и от нападений на них. В ходе этого процесса размывались и другие социальные и культурные реалии — такие как пространство и возраст или же, например, различия между тылом и фронтом, военными и гражданскими, маскулинностью и фемининностью{670}.
Взаимоотношения между гражданской и военной жизнью в Ирландии и Польше после Первой мировой войны перестраивались по мере того, как из хаоса военного насилия вырастали новые национальные государства. Завершение этих конфликтов и восстановление целостности общества потребовало определенной амнезии — или как минимум искусственного молчания в отношении «необычного» боевого опыта, особенно приобретенного женщинами и детьми. Прошлое следовало примирить с настоящим, но при этом значительная часть насилия, отличавшего данный период, выпадала из памяти.
Война и ветераны
«Афтершоки» глобального конфликта подчеркивались большим количеством ветеранов Первой мировой войны, входивших в число комбатантов и в Ирландии, и в Польше{671}. Ветераны были подготовлены к боевым действиям как физически, так и психологически. Для них не было новым ни обращение с оружием, ни преимущественно мужское окружение, ни аскетизм военной жизни, ни насилие, которому они подвергались и которое осуществляли.
Однако из-за разной степени участия обеих стран в войне 1914– 1918 годов число ветеранов, вступивших в военизированные формирования, было в Польше намного выше, чем в Ирландии. Жители территорий, впоследствии вошедших в состав польского государства, сражались как призывники и как профессиональные военные в армиях бывших Германской, Российской и Австро-Венгерской империй[73]. Намного меньше было тех, кому довелось участвовать добровольцами в борьбе Польши за независимость, находясь к рядах Польских легионов, созданных Центральными державами, армии Галлера («Голубой армии», Blękitna Armia) во Франции или Польской военной организации (Polska Organizacja Wojskowa, POW). Армия Галлера, состоявшая из польских добровольцев-эмигрантов (главным образом проживавших в США) и военнопленных поляков из германской и австрийской армий, сражалась на Западном фронте в составе войск Антанты. Поскольку почти на всех театрах военных действий поляков можно было встретить по обе стороны фронта, сражения — особенно на Восточном фронте — нередко превращались в братоубийство.
Официальная реорганизация польских сил в польскую армию началась еще до провозглашения Польского государства (в конце октября 1918 года), когда всех бывших легионеров и офицеров вызвали в Варшаву присягнуть на верность польской армии{672}. Однако говорить о национальной польской армии в течение рассматриваемого периода затруднительно, и более точно было бы описывать польские вооруженные силы как военизированные формирования. В течение почти всего периода 1918–1920 годов отряды, бродившие по стране, фактически никак не подчинялись Юзефу Пилсудскому — новому главе государства и официальному командующему польской армией.
Большинство частей, возвращавшихся с фронтов Мировой войны, сохраняли свою прежнюю структуру и командование, лишь изменяя название. Например, 3-й Подгальский стрелковый полк (Strzelców Podhalańskich) горно-пехотная часть) был создан в конце октября 1919 года на основе 2-го учебного гренадерско-кавалерийского полка (Instrukcyjny Grenadierów Woltyzerów) армии Галлера. 4-й Подгальский стрелковый полк был сформирован в мае 1919 года во Франции из 19-го Польского стрелкового полка (Strzelców Polskich) армии Галлера. В июне 1919 года он прибыл в Польшу и в сентябре был реорганизован в соответствии с новыми польскими стандартами как 143-й Кресовский пехотный стрелковый полк (Piechoty Strzelców Kresowych). С октября 1919 года он сражался против украинцев, а с марта 1920 года в качестве 4-го Подгальского стрелкового полка (Strzelców Podhalańskich) воевал на польско-советском фронте. Прочие формирования состояли из людей, ранее участвовавших в польском военизированном движении за независимость: так, 11-й Верхне-Силезский пехотный полк был набран в ноябре 1918 года из бывших военнопленных, бывших легионеров, польских солдат из бывшего 13-го австрийского стрелкового батальона и добровольцев. Более того, 9 сентября, через три месяца после разоружения корпуса генерала Довбор-Мусницкого, был создан Союз польских бойцов в Вильне (Związek Wojskowych Polaków w Wilnie), состоявший из пяти артиллерийских батальонов и батальона уланов — легкой кавалерии, вооруженной пиками{673}.
Однако представление о том, что польские комбатанты в течение данного периода были почти исключительно ветеранами Первой мировой войны, неверно. Ряды вооруженных отрядов пополнялись волонтерами — как молодежью, не попавшей на войну по причине возраста, так и демобилизованными солдатами. Также в состав польских частей вступали отдельные солдаты или целые группы солдат, дезертировавшие из бывших имперских армий. Лишь в марте 1920 года демобилизация немолодых солдат и иностранных добровольцев привела к реальной реорганизации польской армии. До тех же пор боевые действия, в которых участвовали польские части, лишь на первый взгляд казались традиционной войной. Некоторые отряды были замешаны в различных эксцессах и в бандитизме[74]. Эта причастность к насилию против гражданских лиц демонстрировала их принадлежность к военизированным, а не к военным формированиям, так как свидетельствовала о неподконтрольности центральному военному командованию{674}.
После окончания Первой мировой войны Ирландская республиканская армия (ИРА) бросила вызов британским королевским войскам и начала войну за независимость, со временем покончившую с гегемонией англичан в 26 графствах. Структура ИРА позволила ей стать ядром новой армии после создания независимого государства, и многие бойцы ИРА в 1922 году действительно вступили в Ирландскую национальную армию — вооруженные силы нового Свободного государства. Во время войны за независимость ИРА действовала в большей степени как армия будущего государства, нежели как военизированное формирование, считая, что представляет собой новую национальную армию, идущую на смену вооруженным силам прежнего государства. В то время как польские военизированные отряды, независимые и неподконтрольные центральному командованию, сражались за новое независимое государство, ирландские силы сражались против существующего государства. Первоначально ИРА противостояла британскому правлению, считая его колониальным. После того как был подписан договор о частичной независимости Ирландского свободного государства, не признававшая этого договора часть ИРА открыла боевые действия против сил Свободного государства в надежде завоевать независимость для всей Ирландии.
Во время войны за независимость ИРА не имела возможности вступать в открытое противоборство с британскими силами, и эта ситуация повторилась в ходе дальнейшей войны с армией Свободного государства. В обоих случаях использовались методы партизанской войны. Тактика войны за независимость и последующей гражданской войны стирала традиционные различия между солдатами и гражданскими лицами, между военной и штатской жизнью. В отличие от тех условий, в которых находилось большинство солдат во время Первой мировой, на партизанской войне не давали увольнительных. Кроме того, война велась не только против британской власти, но и против многих из тех, кто был с ней связан. Соответственно если Первая мировая война не затронула ирландскую территорию (за исключением восстания националистов в Дублине в апреле 1916 года), то война за независимость и гражданская война принесли насилие (в том числе и против гражданских лиц) на ирландскую землю{675}.
Многие ирландцы, служившие в британской армии, после демобилизации шли или возвращались в ряды Королевской ирландской полиции, однако желающих вступить в ИРА среди них тоже находилось немало[75]. Йоост Аугустейн и Питер Харт утверждают, что бывшие военнослужащие играли в ИРА заметную роль, однако точная их численность до сих пор служит предметом дискуссий{676}. Наибольшую известность среди них, конечно, получил Том Барри, участвовавший в Месопотамской кампании, а затем постепенно взявший в свои руки командование 3-й летучей колонной Западного Корка{677}. Но, вероятно, самую колоритную фигуру представлял собой Морис Мид, который поступил добровольцем в британскую армию, не достигнув совершеннолетия. В начале войны, захваченный в плен во Франции, он был перемещен в лагерь военнопленных, где завербовался в Ирландскую бригаду, но в итоге был отправлен воевать за немцев на Ближнем Востоке. Мид открыто признавал, что сражается лишь за свою личную свободу. Тем не менее, в конце концов вернувшись в Ирландию, он вступил в ИРА, где его превозносили за боевой опыт и считали отличным стрелком{678}. Вообще, бывшие бойцы британской армии весьма котировались в ИРА. В некоторых регионах — например в Дерри — местные отряды ИРА и их командная верхушка в значительной степени состояли из бывших военнослужащих. Однако военная подготовка этих людей и их контакты с британской армией могли работать и против них, вызывая подозрения в предательстве и превращая их в мишень для нападений ИРА. Таким образом, мы не слишком преувеличим, если скажем, что бывшие бойцы британской армии либо могли вступить в ИРА, либо становились ее потенциальными жертвами{679}.
Добровольцы и миф о героях-мужчинах
Помимо этих опытных бойцов, военизированные формирования в обеих странах включали много добровольцев из числа гражданских лиц. Согласно традиционным представлениям, добровольное участие в обоих конфликтах принимали главным образом героические молодые люди, сражавшиеся за национальную независимость. Подобный образ мы встречаем не только в автобиографиях самих этих молодых людей, но и в воспоминаниях женщин, которым должно было бы быть виднее, поскольку они наблюдали все это как непосредственные участницы. Как указывают в случае Ирландии Луиза Уорд и Ив Моррисон, степень женского участия в борьбе за независимость последовательно преуменьшалась вплоть до полного стирания из памяти{680}. То же самое можно сказать и о событиях в Польше, в которых тоже участвовало много женщин. В число «неожиданных» участников борьбы за независимость входили также дети и подростки, старики и даже инвалиды войны. Подобные примеры мы видим главным образом в Польше, но они встречались и в Ирландии. Разумеется, это не отменяет того факта, что в военизированных формированиях преобладали молодые мужчины, однако требуется более полная картина и вместе с тем встает очевидный вопрос: когда и почему из нее исчезли «другие» комбатанты?
Многие участники военизированных формирований, особенно те из них, кто был причастен к насилию в отношении гражданского населения, принадлежали к поколению «детей войны». Иными словами, они были слишком молоды для того, чтобы принимать участие в войне 1914–1918 годов, однако их возраст позволял им восхищаться историями о героических подвигах и мечтать о личном вкладе в «борьбу за независимость»[76]. Далеко не все ветераны, участвовавшие в сражениях или совершавшие акты насилия, были ожесточены войной. Среди них встречались искатели приключений и просто безработные{681}. Как указывает Йоост Аугустейн, некоторые могли вступать в военизированные формирования только для того, чтобы произвести впечатление на женщин{682}. Кроме того, война и усиление надежд на достижение национальной независимости вели к сокращению эмиграции из обеих стран{683}. Молодые люди оставались дома вместо того, чтобы уезжать за границу, и становились потенциальными участниками боевых отрядов.
В польской памяти о войне за независимость культивируется миф о том, что польские молодые люди все как один поднялись на борьбу{684}. Однако в реальности набрать добровольцев было далеко не так просто, как хотелось бы их вождям. Несмотря на официальные заявления о непрерывном притоке добровольцев, их собственные боевые командиры опровергают такую точку зрения. Кароль Бачиньски, лейтенант Польских легионов, сражавшихся во Львове, сетовал:
В приказе № 6 говорится о невероятном притоке добровольцев. Это неправда. Мне в своей части пришлось с помощью патрулей отлавливать всех мужчин в возрасте от 20 до 40 лет для зачисления добровольцами на военную службу.
Но даже эти насильственные меры далеко не у всех находили поддержку:
Мы обшарили каждый дом <…> [во всем квартале] <…> и отправили всех задержанных на медицинскую комиссию. Несмотря на недовольство (выражавшееся многими), этим людям выдавалось обмундирование и сразу же сообщалось боевое задание.
Набирать добровольцев было проще в других частях страны, в меньшей мере затронутых войной. Некоторые группы подчеркивали свой добровольческий характер, однако многие состояли главным образом из бывших солдат, которые просто продолжали сражаться{685}. Так, в виленском Союзе польских бойцов большинство рядовых и офицеров прежде числились в 1-м Восточном корпусе генерала Довбор-Мусницкого. Анджей Брохоцки, один из их числа, называл их «опытными борцами с большевизмом», из чего следует, что они «были знакомы со своими врагами». Но в то же время он утверждал, что основные отряды «самообороны» в Виленском регионе (так и называвшиеся: «Самооборона») в ходе революции не вставали ни на ту, ни на другую сторону, предпочитая отстаивать польские интересы и «прибирая к рукам все оружие и боеприпасы, какие им только попадались». Число добровольцев различалось от региона к региону, однако все они жаловались на недостаточное снабжение оружием и боеприпасами{686}. Кроме того, военизированным отрядам не хватало много других необходимых вещей — таких как зимняя одежда, ботинки, сапоги, лошади и медикаменты. По мере того как снабжение наконец стало немного улучшаться, Брохоцки с гордостью отмечал, что его часть приобретала «все более и более военный вид»{687}. Многие покупали ружья у солдат отступавших армий — или разоружали их силой[77].
Насильственная мобилизация «добровольцев» на защиту нации приводила к снижению качества военизированных формирований. Служившие в них бывшие армейцы нередко сетовали на недостаток дисциплины. Некоторые части состояли из революционных солдат, пытавшихся обеспечить снабжение через большевистских комиссаров. Другие, по мнению их критиков, мало чем отличались от бандитских шаек, имея в своем составе «местных крестьян — в основном ветеранов русской армии, еще недавно сражавшихся на стороне коммунистов, [но теперь] превратившихся просто в антикоммунистические и антисемитские банды, ничуть не гнушающиеся вооруженного грабежа». Кроме того, на дисциплину пагубно воздействовали алкоголь и усталость от войны{688}. Все эти факторы благоприятствовали насилию против гражданских лиц в переходный период и в регионах, слабо контролировавшихся государством.
Неожиданные комбатанты: дети и женщины
В отличие от частей регулярной армии, участники военизированных формирований в Ирландии и Польше допускали в свои ряды представителей слоев, традиционно не являющихся военнообязанными. Тем самым дихотомия «солдаты — мирные граждане» размывалась еще сильнее. Несмотря на участие военизированных формирований в боевых действиях в качестве квазивооруженных сил, их неоднозначная природа находила выражение в стратегиях вербовки, применявшихся в обеих странах. В этом смысле, говоря о «военизированных» частях, мы имеем в виду в том числе и гражданских лиц, игравших роль солдат. Зная, что их собственная тактика вербовки распространялась на детей, женщин и даже инвалидов, участники военизированных формирований имели тем больше оснований ожидать того же самого и от противника, что влекло за собой подозрения и агрессию в отношении гражданского населения и снижение порога направленного против него насилия. Привлекая в свои ряды молодых людей, бойцы военизированных отрядов зачастую не делали исключения и для тех, кого не взяли бы на обычную воинскую службу по причине юного возраста. В польские военизированные отряды принимали подростков и детей. Кароль Бачиньски, один из ведущих участников сражения за Львов, тщетно писал командующему Польским легионом с просьбой об увольнении со службы его 12-летнего сына Здислава, зачисленного в 1-ю бригаду. И сын Бачиньского был не единственным ребенком, вовлеченным в те события; во время боев за город дети с оружием в руках были обычным зрелищем. Из 6022 защитников Львова 1421 не достиг 18-летнего возраста. 1027 из их числа активно сражались, а 394 служили во вспомогательных отрядах или ухаживали за ранеными. Самым младшим из погибших был 12-летний Ян Дуфрат, а самому младшему из комбатантов исполнилось всего 9 лет. Помимо этого, в польских отрядах, воевавших во Львове, насчитывалось еще 43 ребенка возрастом менее 12 лет{689}. В отряды, сражавшиеся за национальную независимость, принимали и тех, кто получил ранения на Мировой войне или был признан непригодным к воинской службе; в военизированных частях числилось даже несколько инвалидов[78].
В Ирландии юноши и подростки тоже участвовали в действиях военизированных формирований, хотя и в меньшей степени, чем в Польше. Согласно Йоосту Аугустейну, доля подростков в отрядах ИРА достигала в 1921 году почти 20 процентов[79]. Этой тенденции способствовало значение гэльских спортивных клубов, родственных связей и местных структур, которые вдохновляли и мобилизовали детей и молодежь на борьбу за свободу, даже если непосредственно и не участвовали в их вербовке{690}. Однако при наличии отдельных случаев, когда бойцами становились совсем молодые ребята (в возрасте 10 с небольшим лет), большинство ирландских подростков, вовлеченных в боевые действия, скорее всего, были старше 16 лет. Некоторым мальчикам, пытавшимся записаться в отряды, отказывали вследствие их молодости — что, впрочем, порой не мешало им все равно выдавать себя за бойцов ИРА{691}. Но и в 16- или даже в 18-летнем возрасте эти подростки наверняка были потрясены неожиданным приобщением к войне и насилию — и с трудом привыкали к своей новой роли. Чарльза Дальтона, 17-летним юношей принимавшего участие в убийствах в день «кровавого воскресенья», потом долго преследовали воспоминания о пережитом{692}. Тем не менее, несмотря на то что значительное число бойцов военизированных формирований не вышло возрастом для службы в традиционной армии, их принимали в эти отряды в качестве молодых бойцов армии еще не существовавшего государства, сражавшихся за свою нацию.
Напротив, роль женщин была более неоднозначной. Женщины также играли заметную роль в борьбе за независимость и в Ирландии, и в Польше, несмотря на свое последующее выпадение из памяти и из историографии. После завершения сражений бывшие женщины-бойцы были низведены до роли пассивных фигур — таких как матери, сестры и сиделки — или же изображались в качестве развращенных «диких баб» и «боевых шлюх»{693}. На самом же деле женщины были активно задействованы в вооруженных силах движений за независимость. В дневниках Бачиньского упоминается некая Зофья Каминьска, дочь одного из его знакомых, которой он по ее просьбе помогал поступить на службу. Зофья сражалась в рядах уланов, взяв мужское имя, и своей отвагой завоевала уважение соратников. Лейтенант Кароль Бачиньски, во время боев за Львов отвечавший за оборону одного из штабов, гордился тем, что стал наставником Зофьи, и восхищался ее храбростью, превосходившей храбрость многих мужчин, включая ее собственного мужа: «Помнится, она поступала так, потому что была патриоткой, а также потому, что ее муж не пожелал идти в легионеры»{694}. Официально Пилсудский запретил брать женщин в Польские легионы. Однако многие женщины вступали в них под мужскими именами; самой известной была Ванда Герц, записавшаяся в Польские легионы в феврале 1916 года по документам своего кузена Казимежа Жуховича. Начиная с 1919 года она участвовала в боях против большевиков. Когда она находилась в Виленском лагере для военнопленных, комендант лагеря, прекрасно зная, что она женщина, называл ее «героиней, перед которой должно склониться большинство мужчин», «одной из героических девушек», которые «шли на фронт, в то время как парни прятались»{695}.[80]
Еще больше женщин воевало за Польшу в последующие годы. В одном только сражении за Львов участвовало 427 женщин: не менее 17 находилось на передовой, а остальные служили во вспомогательных частях, отвечая за связь, снабжение оружием и боеприпасами, первую медицинскую помощь, а также в качестве часовых{696}. Возможно, Львов — наиболее заметный пример, однако женские военизированные части создавались и в других местах. Существовали женские подразделения POW. У Добровольческого женского легиона (Ochotnicza Legia Kobiet), сформированного во Львове в 1918 году, во время последующих пограничных войн появились отделения по всей Польше. Численность легиона в период его расцвета официально достигала 2500 человек.
Вклад других женщин не получил такого же признания. В Ирландии в женщинах зачастую видели либо исполнительниц сугубо второстепенных ролей — вроде доставки донесений и ухода за ранеными, — либо политических фурий, более яростных и ожесточенных, чем мужчины{697}. Однако именно женщины находились на переднем крае политического противостояния, пока мужчины-республиканцы скрывались или сидели в тюрьмах. Наибольшим влиянием и известностью пользовались женщины из Женской лиги (Ситапп па тВап), основанной в 1914 году. К 1921 году она имела более 800 отделений, а ее максимальная численность достигала примерно 3 тысяч человек. Во время войны за независимость отделения Женской лиги сотрудничали с частями ИРА и играли роль «женской армии»{698}. Участницы Женской лиги носили форму, занимались военной подготовкой, проводили съезды и срывали политические митинги. Не будучи только «публичными представительницами воинствующего движения», они также являлись «тайными участниками военных действий»{699}.
Наряду со множеством менее известных женщин активную поддержку ИРА оказывали некоторые известные активистки — такие как Молли Чайлдерс, Мэри Мак-Суини и графиня Маркевич. Политическая активность в обеих странах приводила к основанию организаций, которые во многих отношениях стремились стать традиционными армиями с преимущественно мужской иерархией. Однако женские и мужские роли ставились под сомнение вследствие специфической природы данных конфликтов, включавшей поддержку со стороны гражданских лиц. В первые месяцы конфликта «женщины делали почти все то же самое, что и мужчины. Женщины сражались, ходили строем, организовывали, вели вербовку, собирали средства и готовы были идти за это в тюрьму»{700}. Однако их активное участие нередко подвергалось осуждению. После того как газета Cork Examiner сообщила, что «молодые девушки» бросали бомбы в грузовик национальных войск, республиканские источники дали официальное опровержение. Женщин-республиканок нередко обвиняли в «оголтелости» и в иррациональности их поступков, называли «истеричными “фуриями”» и уличали в сексуальном «бесстыдстве». Их влияние на борьбу за независимость принижалось с одновременным навязыванием маскулинных стереотипов борьбы. Поскольку участие женщин в сражениях подрывало традиционное распределение социальных ролей, официальная пропаганда и общественность сосредотачивали внимание на более «женских качествах» и ролях — таких как оказание первой помощи, уход за ранеными, приготовление пищи и обеспечение убежища{701}. По мере роста организованности и профессионализации ИРА место женщин в борьбе изменилось и они постепенно отошли на второстепенные позиции{702}.
Начиная с самых первых дней Пасхального восстания у националистов не было четкой политики в отношении участия женщин в их движении. «Ирландские добровольцы» признавали Женскую лигу в качестве вспомогательных сил, Ирландская гражданская армия провозгласила равенство полов в своих рядах, однако большинство отвергало саму идею о сражающихся женщинах, отталкиваясь от традиционных католических представлений о социальном поведении, приличествующем женщинам. Санитарный корпус Гражданской армии являлся единственной частью, в которой женщинам выдавали револьверы для самозащиты. В конечном счете в Пасхальном восстании приняли участие около 90 женщин, в том числе 60 — из Женской лиги, а остальные — из Ирландской гражданской армии. Представительницам Женской лиги главным образом поручались такие «женские задачи», как уход за ранеными, приготовление пищи и доставка донесений, однако следует отметить, что в число этих задач входили также захват обозов и конфискация их грузов (продовольствия){703}.
Партизанская тактика войны за независимость привела к реорганизации внутренней структуры ИРА и Женской лиги и к установлению между ними более тесных связей. Работа каждого отделения Женской лиги координировалась с действиями какого-либо отделения ИРА. Большинству женщин, вовлеченных в эти события, было по двадцать с небольшим лет. Женщины-офицеры Женской лиги проходили подготовку в военных лагерях, где их обучали оказанию первой помощи и уходу за ранеными, а также «строевым приемам, подаче сигналов, чтению карт и обращению с оружием». Оценка их роли постепенно повышалась в ходе гражданской войны, по мере того как ИРА, чьи бойцы либо сидели по тюрьмам, либо скрывались, приходилось все сильнее полагаться на женскую поддержку{704}. Несмотря на то что многие задачи, поручавшиеся отделениям Женской лиги, относились к вопросам связи и снабжения, они не всегда носили мирный, «женский» характер. При доставке донесений нередко приходилось ездить ночами на велосипеде по проселочным дорогам, не пользуясь светом и рискуя нарваться на патруль или пулю. «Бытовые поручения» включали не только закупку продовольствия в лавках, но и добычу бензина для поджогов военных казарм, а порой даже сбор смолы и перьев, в которых обваливали подвергшихся осуждению. Иногда женские военизированные части предпринимали самостоятельные акции. В ответ на убийство семьи Мак-Магон активистка Женской лиги Эйтне Койл решила организовать бойкот североирландских газет и товаров. При помощи других активисток Лиги она устраивала вооруженные нападения на поезда и фуры с целью сожжения товаров, доставлявшихся с севера{705}.
Полиция, мученики и «вольные стрелки»
Не только гражданские лица, игравшие роль солдат, размывали традиционную грань между военными и штатскими. Порой комбатанты сознательно выдавали себя за мирных граждан, вследствие чего всем штатским лицам грозило, что с ними будут обращаться как с врагами. Бойцы, имевшие профессиональную армейскую подготовку, нередко сетовали на эксцессы, связанные с военизированным движением, и на отсутствие военной дисциплины в его рядах. Тем не менее слухи о «вольных стрелках» заставляли военных видеть в любом штатском потенциального противника.
Термин «вольные стрелки» (франтиреры) появился во время Франко-прусской войны 1870 года и использовался для обозначения иррегулярных сил. Страх и фантазии о «вольных стрелках» среди гражданских лиц, о противниках, одетых в штатское и ведущих «народную войну», нередко служили оправданием для нападений на гражданское население. В мифе о «вольных стрелках» отражался личный страх перед смертью, особенно смертью внезапной. В некоторых случаях боязнь «вольных стрелков» даже специально использовалась командирами с целью манипулировать подчиненными. Предъявлявшееся врагу обвинение в анонимности играло ключевую роль при всех нарушениях правил войны. Во время гражданской и партизанской войны врагу приписываются коварные намерения и штатские лица превращаются в потенциальных замаскированных комбатантов, в союзников врага, предателей и террористов. Как в Польше, так и в Ирландии обе стороны, участвовавшие в конфликте, культивировали собственные слухи и мифы о «вольных стрелках»{706}.
С глубинными страхами перед «вольными стрелками» были связаны и социальные предрассудки в отношении «неожиданных» комбатантов, особенно женщин. Путаницы прибавляло и появление новых формирований. Ирландцы нередко выступали с заявлениями о преступлениях, совершавшихся лицами, «явно не принадлежавшими ни к солдатам регулярной армии, ни <…> к обычным Черно-коричневым». Также и британцы воспринимали бойцов ИРА как безликих террористов, с легкостью растворяющихся среди сочувствующего им гражданского населения[81]. Описывая засаду в графстве Голуэй в ноябре 1920 года, главный констебль Джеймс Хили, кажется, был больше обеспокоен тем, что «50 молодых людей рассеялось по стране, выдавая себя за мирных рабочих», нежели самим фактом засады{707}. Подобная неясность в отношении того, как отличить гражданских лиц от комбатантов, продолжала существовать и во время ирландской гражданской войны.
Та же самая «безликость» и нечеткость границы между комбатантами и некомбатантами была присуща и Польше, где добровольцы нередко сражались в гражданской одежде{708}. Различие между регулярной армией, военизированными частями, вооруженными крестьянами или отрядами самообороны, с одной стороны, и криминальными бандами, с другой, было настолько туманным, что порой его вовсе не существовало[82]. Сражению за Львов, проходившему в городских условиях, были присущи черты и партизанской, и гражданской войны, вследствие чего каждый житель города подпадал под подозрение. Поскольку каждая сторона культивировала миф о том, что за нее «сражаются все, вне зависимости от возраста, пола, социального происхождения», то каждого принадлежавшего к другой общине подозревали в том же самом{709}. Свой вклад в эскалацию насилия вносило и коллективное убеждение в том, что противник воюет по-партизански, не по правилам{710}. Слухи о вражеской жестокости нередко провоцировали аналогичные репрессии, и в результате такие обвинения становились реальностью{711}.
В случае Ирландии члены ИРА обычно сохраняли связи со своими семьями и общинами, даже когда скрывались или находились в бегах. Кроме того, многие бойцы ИРА сражались в своих родных графствах и потому были хорошо знакомы и с местностью, и с населением. С другой стороны, в польские военизированные отряды входили как местные добровольцы, так и многочисленные ветераны и авантюристы, оторванные от своих корней. Динамика гражданской войны и национального восстания сочеталась с динамикой завоевательной войны. Участники военизированных формирований нередко являлись чужаками в тех регионах, где воевали, и аутсайдерами в своих общинах — так было, например, с бойцами армии Галлера, активно действовавшими на восточных территориях{712}. Это обстоятельство наряду с прочими причинами обусловило разницу между масштабами насилия в обеих странах.
На то, как участники военизированного насилия понимали свою роль, оказывала влияние и религия{713}. Глубоко укоренившаяся вера в национальное мученичество способствовала росту насилия под прикрытием борьбы за национальную независимость. Польский и ирландский католицизм обеспечивал символический язык для презентации и оправдания насилия — в первую очередь через фигуру мученика. Разумеется, бойцы военизированных формирований не были святыми — совсем наоборот. Рискуя жизнью ради нации, большинство добровольцев в рядах ИРА вовсе не спешили отказываться от этой жизни, а некоторых, как указывает Аугустейн, даже «отвлекал от выполнения их задач огромный интерес к общению»[83]. Однако (само) репрезентация большинства комбатантов мужского пола показывает их исключительно как рыцарственных, дисциплинированных и благочестивых людей. В их воспоминаниях, резко контрастировавших с тем, что рассказывали о себе немцы-фрайкоровцы, подчеркивались братство, товарищество и дисциплина вместо удовольствия, испытывавшегося от убийств, и сексуальных отношений с женщинами. Образ республиканской кампании был полностью десексуализован, превратившись в идеал самоотречения. Луиза Райан утверждает, что такой подход можно понимать как стремление совместить любовь к Ирландии с преданностью Деве Марии как непорочной Богоматери{714}. Образ благочестивого и благородного борца за свободу подчеркивался и в позднейших рассказах таких свидетелей, как жены и родственники. Тем самым эти женщины, одновременно преуменьшавшие свою собственную роль, вносили вклад в восстановление традиционной дихотомии{715}. Идеализация комбатантов способствовала их зачислению в канон ирландских мучеников наряду с такими фигурами, как Патрик Пирс, Джеймс Коннолли и прочие казненные герои 1916 года, а также Теренс Мак-Суини, умерший в 1920 году.
Польская мартирология защитников Львова также опиралась на давние традиции памяти о «национальных» восстаниях XIX века, особенно 1830 и 1863 годов. Однако в противоположность Ирландии, в этот пантеон мучеников включались даже самые юные участники сражений, порой становясь его центром. Этих школьников и молодых студентов славили как «львовских орлят»{716}. Некоторые из самых младших бойцов в межвоенный период стали национальными идолами и героями множества стихотворений и песен. Совсем иным было отношение к женщинам-участницам. Их испытания приходилось замалчивать, так как они не отвечали послевоенному восстановлению традиционных гендерных ролей. Ванда Герц, удостоившись похвал командования за отвагу, так и не получила медали Virtuti Militari, потому что сражалась в рядах Легиона, переодетая мужчиной, тем самым проигнорировав приказ, запрещавший брать в Легион женщин[84].
В Ирландии католическая церковь решительно осуждала участие женщин в конфликте{717}. Во время гражданской войны от церкви в конце концов были отлучены все республиканцы, которые «в отсутствие соответствующей санкции со стороны какой-либо законной власти [продолжали] систематические убийства»{718}.[85] Когда от заключенных женщин требовали признать это перед исповедью, Эйтне Койл провокационно заявила, что «епископы вряд ли были правы, когда сожгли Жанну д’Арк», тем самым предъявляя претензии на равноправное положение женщин в пантеоне мучеников ирландской борьбы за независимость.
Заключение
После завершения послевоенных боев за независимость и Ирландия, и Польша прошли через процесс консолидации и чисток, восстановивших монополию государства на применение силы. Военизированные формирования, способствовавшие получению независимости, отныне представляли собой потенциальную угрозу политической стабильности, особенно в той степени, в какой они не подчинялись центральным властям и хранили лояльность в первую очередь своему непосредственному вождю. В отсутствие функционирующей государственной власти или в ходе противостояния с властью, считавшейся незаконной, военизированные формирования в обеих странах объявляли себя законными силами. Считая себя ответственными за установление порядка и веря в свою будущую роль ядра национальной армии, члены этих иррегулярных формирований рассматривали себя скорее в качестве проторегулярных (pre-military), нежели военизированных (paramilitary) сил. Для них самих это убеждение означало, что их действия будут оправданы их дальнейшим предназначением. Стремясь разбить врагов, они сами понимали это стремление как защиту своей страны. В годы борьбы боевые действия воспринимались как национальное восстание, как демонстрация «вооруженной нации», объединявшая национальные силы ради достижения независимости. Поэтому в число бойцов входили женщины и дети, а организация национальной борьбы требовала поддержки со стороны гражданских лиц и несения ими вспомогательной службы. В этом отношении военизированное насилие в двух рассматриваемых случаях имело общие черты, отличавшие его от военизированного насилия в некоторых других странах, носившего контрреволюционный характер.
Однако роль военизированных группировок в формировании нации также оставила неудобное, пагубное наследие, препятствовавшее признанию вклада «неожиданных» комбатантов и в конечном счете затруднившее или сделавшее невозможной их интеграцию в национальную память. Участие подростков и студентов в ретроспективе выглядело более приемлемым, чем участие женщин, поскольку первые вырастали и в итоге становились солдатами. Это, по крайней мере, верно в отношении Польши с ее системой воинского призыва — по-видимому, у ирландцев существовало больше различных табу, связанных с участием несовершеннолетних. Однако наличие женщин-комбатантов и размывание гендерных границ в ходе иррегулярных боевых действий представляли собой серьезную проблему в обеих странах{719}. В ходе возвращения к «норме» после завершения сражений требовалось восстановить традиционную дихотомию. Молодежь и взрослые, мужчины и женщины вновь получали «должное место» в обществе. Мужчины, сражавшиеся в рядах «протогосударственной» армии, представляя собой и национальных героев, и мучеников национальной борьбы, вошли в национальный пантеон, в то время как женщины-ниспровергательницы не были туда допущены. Вообще, военизированные силы, сражавшиеся за независимость, отныне считались потенциальной угрозой для политической стабильности — в силу того, что воплощали в себе это несоблюдение социальных ролей, а также (главным образом в случае Ирландии) потому, что оставались альтернативным источником национальной мифологии и самолегитимации. По мере того как борьба за независимость задним числом начала подаваться в качестве законной, традиционной войны, бойцы иррегулярных формирований становились все более сомнительными фигурами. Прославление лишь тех солдат, которые соответствовали стандарту здоровых молодых людей, являлось частью нарратива, способствовавшего преобразованию догосударственных военизированных формирований в кадры национальной армии и ретроспективно освятившего рождение нации в горниле войны.