Таким образом, большевизм означал отрицание упорядоченного общества и цивилизации — ив таком качестве воплощался в фигуре смерти или преступности. Различные версии последней, с окровавленным ножом, зажатым в зубах, одновременно появились во Франции и в Германии. Соответствующий французский плакат назывался L’Homme avec le couteau aux dents (Человек с ножом в зубах) и был выпущен группой парижских бизнесменов ко всеобщим выборам в ноябре 1919 года (на которых победили правоцентристы), в то время как в Германии появился плакат Руди Фельда Die Gefahr des Bolshewismus (Угроза большевизма) (рис. 4).
На обоих плакатах использовались образы, получившие широкое распространение на востоке Европы, особенно в Польше и Румынии, еще с 1918 года. Ключевую роль в экспорте этих образов на запад, где они подтверждали старые западные стереотипы варварского «славянского Востока», сыграли русские эмигранты-антикоммунисты{112}.
Защита от большевизма требовала постоянной бдительности. Но она также влекла за собой возможность мобилизовать тщательно отрепетированный ответ на революционный заговор, знакомый по демонологии XIX века. Об этом дает представление краткий обзор мер, замышлявшихся французами в 1918–1921 годах. Силы безопасности с самого начала пытались отыскать «большевистское золото», ввезенное, по их предположениям, в страну ради совращения рабочих и подрыва рабочего движения. В этом отношении большевизм попадал ровно в ту нишу, которую во время войны занимало «германское золото», якобы применявшееся для финансирования шпионажа и подкупа прессы; более того, эта преемственность порождала подозрения в том, что немцы, разыгрывающие «катастрофическую» карту, хотят использовать большевиков для захвата власти во Франции так же, как использовали их в 1917 году в России. Агенты французских военных и гражданских сил безопасности с момента окончания войны непрерывно предупреждали, что отечественный радикализм субсидируется из русских источников. Например, в декабре 1918 года появились сообщения о том, что ведущие французская и итальянская социалистические газеты, L'Humanité и Avanti, финансируются Москвой, хотя ни та ни другая не поддерживала большевизм{113}. Точно так же и германской Независимой социал-демократической партии приходилось защищаться от обвинений в получении большевистских дотаций{114}. В ответ на возражения скептиков, утверждавших, что многие западные страны явно невосприимчивы к большевизму, теория заговора указывала на малочисленность и подпольный характер большевистского движения до революции, из чего следовало, что спящие ячейки и нелегальные организации затаились до поры до времени, ожидая момента кризиса или внутренней слабости. Согласно докладу французской службы безопасности, представленному в ноябре 1920 года, «большевистское золото» поступало в страну через агентурную сеть, созданную в Скандинавии (ненадежными считались и такие бывшие нейтральные страны, как Голландия и Швейцария). Перед лицом фактов, свидетельствовавших, что Швеция — «по своей природе буржуазная» страна, авторы доклада делали вывод: «Большевики, действующие в Швеции, вероятно, отказались от грубых методов в пользу длительной подпольной пропагандистской кампании»{115}.
Вместе с тем ответ французской службы безопасности явно намекает и на другие, более старые мифы о заговоре. Тот факт, что один из самых известных пробольшевистски настроенных французов, Жак Садуль — морской офицер, принимавший участие в восстании против интервенции Антанты в России, произошедшем на борту французского линкора, находившегося в Черном море, — был в то же время масоном, повлек за собой домыслы о том, будто французская ложа «Великий восток» симпатизирует если не методам большевизма, то по крайней мере его стремлениям{116}. Что еще более существенно, французская полиция отмечала, что многие реальные или мнимые сторонники большевизма из числа бывших жителей Российской империи, находившихся во Франции, были евреями, причем один французский агент в ноябре 1918 года уверенно сообщал из Женевы: «Факт — то, что большинство большевистских вождей принадлежат к иудейской вере и имеют германское происхождение»{117}. На вооружение была взята также одна из фундаментальных, как впоследствии выяснилось, мутаций антибольшевистской мифологии, а именно готовность белых русских эмигрантов приплетать свой давний врожденный антисемитизм к животной ненависти, испытывавшейся ими к революции, изгнавшей их из родной страны. Как отмечал один полицейский агент, в консервативных парижских кругах русских эмигрантов полагали, что «за международным революционным движением, готовым охватить весь мир, стоит мировой заговор, организованный масонами под руководством евреев, дающих на него деньги»{118}.
К проведению связей между евреями и революционными тенденциями подталкивала относительно большая доля евреев в русском «народническом» движении и его преемнице — Партии социалистов-революционеров, — равно как и в социалистической организации рабочих-евреев «Бунд», а также среди рядовых членов и руководителей Российской социал-демократической партии, включавшей как большевиков, так и меньшевиков{119}. Этот факт использовался в пропагандистских целях «белыми» силами, пытавшимися организовать сопротивление против революционеров, но не имевшими возможности предложить то, что предлагали те своим сторонникам: землю, хлеб, «свободу»{120}. Анти-«жидобольшевистская» карта оставалась последним популярным мотивом, с которым могли отождествить себя «белые». От зверств Добровольческой армии генерала Деникина, действовавшей на западе России, в первую очередь страдало еврейское население западных и юго-западных губерний, служивших базой снабжения для «добровольцев». В расправах над евреями, унесших, по некоторым подсчетам, до 50 тысяч жизней, участвовали также украинские и польские националистические силы и различные крестьянские отряды. Хотя некоторое (сравнительно небольшое) число евреев погибло и от рук коммунистов, это не подрывало веры националистов и контрреволюционеров в «жидобольшевизм», сочетавшейся с предъявлявшимися евреям обвинениями в пособничестве немцам. Эти события в каком-то отношении представляли собой грандиозный погром, однако убийства евреев в 1917–1919 годах, нередко принимавшие систематический характер, примечательны не только сами по себе, но еще и тем, что отныне их в основном осуществляли официальные вооруженные силы и организованная милиция{121}.
Подобные образы очень быстро проникли за пределы России. В феврале 1918 года германский кайзер Вильгельм II заявил, что «русский народ отдан на милость мстительным евреям, объединившимся со всеми евреями мира»{122}. Тот факт, что важную роль в последующих центральноевропейских революциях сыграло относительно много евреев — таких как Роза Люксембург в Берлине, Курт Эйснер в Баварии и Бела Кун в Венгрии, — делал подобные обвинения достаточно правдоподобными, даже в глазах наблюдателей из более западных стран. Например, многие французские газеты того времени приписывали большевистскую революцию еврейскому влиянию{123}. А в Британии Уинстон Черчилль, не являвшийся прирожденным антисемитом ни в каком смысле слова, тем не менее подчеркивал связь между евреями и большевизмом в своей знаменитой статье 1920 года:
Начиная от Вейсгаупта-«Спартака» и до Карла Маркса, Троцкого (Россия), Белы Куна (Венгрия), Розы Люксембург (Германия) и Эммы Гольдман (Соединенные Штаты) мы видим непрерывное расширение этого всемирного революционного заговора по свержению цивилизации и переустройству общества на основе остановленного развития, завистливой злобы и невозможного равенства. <…> он был главной движущей силой всех подрывных течений XIX века, и вот, наконец, эта банда поразительных личностей из подполья больших городов Европы и Америки схватила за горло русский народ и превратилась практически в полных хозяев огромной империи.
Нет нужды преувеличивать роль, сыгранную в создании большевизма и в фактическом разжигании русской революции этим международным и по большей части атеистическим еврейством. Несомненно, она очень велика и, вероятно, затмевает усилия всех прочих участников{124}.
Дополнительным источником подобных взглядов служило широкое международное хождение Протоколов сионских мудрецов. Эту фальшивку, еще до войны сфабрикованную в царской полиции, с 1919 года стали издавать в переводах на западноевропейские языки, и даже ее разоблачение в 1921 году никак не сказалось на том огромном влиянии, которое она оказала на контрреволюционное воображение. Тем не менее нечестивый брак антисемитизма и антибольшевизма приводил к самым разным результатам в разных европейских странах. К востоку от Рейна (и в первую очередь к востоку от Эльбы) анти-«жидобольшевизм» стоял за погромами и массовыми убийствами евреев, ставшими характерной и жуткой чертой европейской истории с 1920-х по 1945 год. Это главным образом происходило из-за того, что в восточноевропейских «зонах дробления» вину за «поражение», равно как и за крах государства, тоже возлагали на евреев.