Сделав паузу, Столыпин глубоко вздохнул, будто набираясь храбрости, и продолжил пока еще дозволенные речи:
– Государь, я вообще не понимаю этого вашего стремления к ложно понятой справедливости. Всегда, сколько стоял свет, были господа и рабы, высшие и низшие, помещики и крестьяне. Когда я соглашался занять место министра, то думал, что буду служить торжеству укреплению государства, которое при помощи сильной власти избежит пагубной для России европейской демократии, и будет способствовать водворению в России торжества настоящей правой идеи. Я считаю, что только успешные и богатые люди, способные самостоятельно стоять на своих ногах, смогут обеспечить России будущее процветание и международный успех, но вы, государь, устремились другим путем и для увеличения своей личной популярности у так называемого народа пошли на поводу у худших инстинктов толпы. То, что делается на Дальнем Востоке, куда мое министерство направляет основной поток переселенцев, иначе как настоящим социализмом и не назовешь. Сначала я думал, что все эти реверансы перед «широкими народными массами» – только временное явление, а потом маятник качнется в другую сторону; но теперь, увидев господина Джугашвили в вашем обществе, я понял, что мои надежды тщетны. Поэтому простите меня, но я прямо говорю, что хочу уйти со своей должности, ибо не желаю больше содействовать тому, с чем считал бы нужным бороться…
Император Михаил перебросился понимающими взглядами с Кобой (мол, вот и взбрыкнул господин Столыпин), потом вздохнул и ответил:
– Так ведь, Петр Аркадьевич, нет никакой правой идеи. По крайней мере, для меня лично. Идея о том, что человек человеку волк, о том, что судят не за то, что воровал, а за то, что попался, о том, что прав тот, у кого больше денег и никто не может спросить у богатея о их происхождении, о том, что миллионы людей должны умереть или влачить нищенское существование только потому, что они не вписались в рынок… на самом деле это не идея, а собачье дерьмо. Слышали бы вы, какими сочными древнеарамейскими словами ругался Иешуа Га-Ноцри, когда изгонял торгующих из храма, а ведь это были чистейшей воды носители так любимой вами правой идеи. Идея о том, что нет ни веры, ни чести, ни совести – она ведь тоже правая, насколько это возможно, как и идея изначальной врожденной ущербности простонародья в сравнении с так называемой чистой публикой. Если бы мы и дальше следовали по прежнему пути, то впереди нас ожидал бы ужасный социальный взрыв и гибель России, которую мы знаем и любим. Вам же много раз об этом говорили, напоминая, что терпение народа не безгранично, а сделанные в прежние царствования ошибки толкают нас в пропасть. Неужели эти наши слова были для вас пустым звуком, тем более что перед глазами у каждого мыслящего человека до сих пор стоит пример Французской революции, которая при попустительстве неумного монарха сокрушила династию Бурбонов, веру в Бога, и сделала ставку на свободу, равенство и братство, проводимые в жизнь при помощи гильотины? В то время как подавляющее большинство моих подданных едва сводит концы с концами, а зачастую просто голодает, я не счел возможным проводить никакую другую политику, кроме той, что провожу сейчас. Наличие очень богатых людей в российском обществе, разумеется, возможно, но не по соседству с той ужасной нищетой, которая царила во многих местах тогда, когда я взошел на трон. Сейчас эта нищета всего лишь сменилась бедностью, которая уже не угрожает большинству наших подданных внезапной смертью от голода, но все равно делает их существование тяжелым и невыносимым. Тот путь, который вы называете гибельным, на самом деле является спасением России и служит увеличению ее торговли, промышленности и росту народонаселения. Неужели вы не видите, что предпринимаемые нами усилия уже дают плоды и государство становится все сильнее и богаче, промышленность получает дополнительное развитие, а урожаи на мужицких полях увеличились на одну треть, из-за чего у нас теперь отсутствует угроза голода?
– Угроза голода, – хмуро ответил Столыпин, – отсутствует не из-за мифического роста урожаев на мужицких полях, а из-за того, что офицеры ВОСО в мирное время развлекаются тем, что мастерски манипулируют зерновыми эшелонами, принадлежащими хлебной монополии. Едва только где возникает угроза нехватки зерна, как туда уже спешат эшелоны. Вот это было полезное начинание вашего величества, напрочь изжившее в России хлеботорговцев известной неудобоназываемой национальности. И все же мне кажется, что с полной монополией вы поспешили, кое-кого из русских купцов православного вероисповедания в деле можно было бы и оставить…
– Неполная монополия, – ответил Михаил, – это все равно что решето вместо ведра для переноски воды. Впрочем, то, что имеется сейчас, меня вполне устраивает, в том числе и ваша деятельность на посту министра; и я хотел бы, чтобы вы без всяких предварительных условий отозвали свое прошение об отставке. У меня не так много хороших министров вроде вас, чтобы я мог разбрасываться ими направо и налево.
– Так, значит, вы считаете меня хорошим министром? – удивился Столыпин, – и это несмотря на то, что я только что вполне откровенно высказался о том, как я на самом деле отношусь ко всей вашей деятельности?
– Одно другому не мешает, – пожал плечами император, – получая от меня указания, вы грамотно и в срок воплощаете их в жизнь, так что у меня нет никаких оснований для неудовольствия в ваш адрес. Ваше же мнение по некоторым вопросам я считаю либо предвзятым (ибо вы представляете класс помещиков), либо составленным на неполных основаниях. Так, например, изымать земли планируется не у помещиков вообще, а у тех владельцев поместий, которые утратили связь с дворянским сословием и в тоже время ранее получили в Дворянском банке ссуды под залог своих земель. Именно такие, зачастую заложенные и перезаложенные имения, планируется изымать в собственность государства и пускать в повторный оборот.
– Да, – кивнул Столыпин, – я слышал о том, что вы готовите указ, отменяющий повеление императора Петра Третьего о дворянской вольности, и мне он кажется по меньшей мере необдуманным. Неужели вы, государь, хотите лишить куска хлеба тех вдов и сирот, которые по женскому своему состоянию или малолетнему возрасту не в состоянии вступить в действительную службу, чтобы подтвердить свое право на дворянские привилегии? Мне кажется, что это будет неоправданная жестокость, ибо такие семьи в большинстве своем и так еле-еле сводят концы с концами, бедствуя ничуть не хуже тех мужиков, которых вы тут защищаете.
– О вдовах и сиротах можете не беспокоиться, – отрицательно покачал головой Михаил, – вдову закон будет защищать до самой ея смерти или пока она снова не выйдет замуж, а сироты получат время до совершеннолетия плюс три года для того, чтобы определиться со своим будущим. Больше все меня беспокоят взрослые половозрелые обалдуи мужеска пола, которые никогда и нигде не служили и не собираются служить, но исправно прожигают деньги, полученные под заклад имений, и к тому же пользуются всеми дворянскими привилегиями. Я считаю несправедливым уравнивать этих бездельников с героями, которые подставляют свою грудь под пули за Отечество или неутомимо корпят над делами в многочисленных канцеляриях и присутствиях. Кстати, уж вам-то беспокоиться совершенно нечего, вы свое отслужили тяжко и беспорочно, так что теперь, случись что, вашим близким будет обеспечено вполне приличное будущее. Дочери получат образование в Смольном институте, а вашему сыну прямая дорога в кадетский корпус. Только вот вы уж извините, но права настаивать на отставке у вас при таком раскладе нет. Вы мне нужны, и так просто я вас не отпущу.
– А, ладно, государь, – в сердцах сказал Столыпин, – чему быть, того не миновать… Можете считать мои слова об отставке сказанными сгоряча. Возможно, вам и в самом деле открыты потаенные страницы будущего, а я сужу обо всем предвзято и потому ошибаюсь. Можете считать мои слова неуклюжим извинением в горячности, и если вы меня простили, то давайте перейдем к следующему вопросу…
– Я вас простил, Петр Аркадьевич, – ответил Михаил, – и надеюсь, что вы и дальше будете исполнять мои указания с прежней точностью. Мир?
– Мир, государь… – ответил Столыпин и перевел взгляд на Кобу, который наблюдал за их беседой чуть отстранившись, как хороший арбитр. – Раскройте тайну – случайно ли сей господин оказался в вашем кабинете к моему визиту; и если он тут не случайно, то какая коллизия связывает нас между собой?
– Товарищ Коба тут не случайно, – ответил император Михаил, – а связывает вас то, что вы на данный момент оказались персонифицированными воплощениями правых и левых политических сил. Поскольку в России пришло время для того, чтобы завести нечто вроде парламента, мне необходимо, чтобы вы оба создали на этой основе две политические партии, которые были бы одинаково патриотическими, но воплощали бы при этом олицетворения правой и левой идеи в России. Вашу, Петр Аркадьевич, партию я бы назвал как-то вроде «Наш дом Россия», а товарищ Коба решил назвать свою партию «Трудовой партией России»… А сам я для обеспечения равновесия буду либо держаться над схваткой, либо вступлю в обе эти партии сразу, чтобы показать их важность для государства…
После этих слов императора в Готической библиотеке наступила тишина. Предложение было сделано, вино налито – и теперь его требовалось либо пить, либо не пить. Впрочем, Коба решил все для себя очень давно, еще со времени горячей дискуссии с товарищем Ульяновым, а у Столыпина выбор тоже был невелик. Предложение императора Михаила следовало либо принять, либо отвергнуть, но так как он только что выбрал продолжение службы, то выбора-то, собственно, и не было. Оставалось только взять кучку единомышленников и превратить их в правую политическую партию, ибо иного просто не дано.
8 марта 1908 года, Париж, Авеню дю Клонель Боннэ, дом 11-бис, квартира Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус.
Зинаида Гиппиус, литератор, философ и добровольная изгнанница.