ющей тебя великой княжной Ольгой Николаевной и составить о ней свое мнение. А она, соответственно, составит свое о тебе…
И он, уже на прощание, вновь окинул меня оценивающим взглядом с головы до ног – и, кажется, остался вполне доволен.
1 мая 1908 года. Российская империя. Санкт-Петербург. Зимний дворец.
Наследный принц Сербии королевич Георгий Карагеоргиевич.
Настал тот день, который в России называется Первомаем… Погода, словно на заказ, выдалась расчудесная. Над Петербургом сияло синее небо, по которому лишь изредка проплывали маленькие, будто бы декоративные, облачка. Приятный свежий ветерок трепал листву на деревьях… Было умеренно тепло; солнце светило ласково и приветливо.
Мне предстояло впервые присутствовать на этом празднике, введенном всего лишь четыре года назад указом императора Михаила специально для тех, кто зарабатывает на жизнь своим трудом. В Российской империи таковыми считались не только крестьяне, гнущие спину на полях, и рабочие, стоящие у станков, но также все те, чьим источником доходов была, с позволения сказать, интеллектуальная деятельность. Получается, что, став сербским королем, я тоже стану трудящимся – ибо у короля этой интеллектуальной деятельности хоть отбавляй и он недаром ест свой хлеб; а пока я принц, то считаюсь просто иждивенцем, а следовательно, мне не место на этом празднике жизни.
– Ну, не скажи, брат Георгий, – возразил мне русский император после того, как я высказал ему свои умозаключения, – ты неустанно печешься о благополучии своей Родины и делаешь для этого все что можешь – а значит, ты не бездельник. Уже только тем, что было сотворено тобой в Софии, ты оправдал свое содержание – от самого рождения и лет на десять вперед. Прочный мир между Болгарией и Сербией – это ли не залог их будущего процветания? а ты сделал для этого все, что смог…
Нельзя не сказать, что такая высокая оценка со стороны русского монарха мне весьма польстила. Сказать честно, я тогда не стремился сотворить ничего великого – просто сказал писакам прямо все, что я думаю об их дурацком князе с его дурацкой политикой; а гляди-ка, что получилось… Как шутя говорит в таких случаях подполковник Бесоев: «Честное слово, ничего не сделал, только вошел». Кстати, я так до сих пор и не осмелился спросить ни у императора Михаила, ни у кого-то еще о той ужасной революции, которая в будущем другого мира уничтожила династию Романовых, сгинувшую вместе с Российской империей. Стоило мне все это себе вообразить – и все замирало у меня внутри, и могильный холод начинал подкрадываться к горлу… Наверное, я еще не вполне созрел для того, чтобы хладнокровно воспринимать Знание… Ну ничего. Когда-нибудь такой момент настанет. Мне еще предстоит существенная закалка, в процессе которой я заматерею – и тогда-то непременно подробнейшим образом изучу ТУ историю… Несомненно, это сделает меня прозорливее и мудрей. А это мне необходимо, если я собираюсь вершить великие дела…
Я воспользовался советом полковника Антоновой – и стал внимательно приглядываться к текущей мимо меня русской жизни, сравнивая ее со своими воспоминаниями пятилетней давности. Как я уже говорил – отличия, хоть и не разительные, были заметны невооруженным глазом. И вопиющая нищета, и бьющее в глаза богатство как-то потерялись из вида. Да, Невский проспект по-прежнему полон богато одетой публики, но это богатство не столь очевидно. В то время как император и императрица даже на официальных приемах используют наряды, исполненные в стиле суровой простоты, по-купечески кичиться показной роскошью становится немодно.
Однако не наблюдается и показной нищеты. Профессиональных нищих, зарабатывающих на жизнь попрошайничеством, давно отловили, посадили в вагоны и по новому кодексу об уголовных наказаниях отправили даже не за Урал, а за Байкал, на вечное поселение в диких местах. Нищенство теперь полностью запрещенное занятие. Если у кого-то совсем пропали средства к существованию, то ему следует обратиться в министерство труда, где его определят на общественные работы. Крыша над головой, кусок хлеба и копеечка на карманные расходы будут. А там уж подберут и новую работу – по возможностям и по способностям. В случае же если человек стар и болен, ему назначат небольшую пенсию или определят в богадельню. Ну а если же без средств к существованию оказываются несовершеннолетние, то их отправляют в специальные заведения, подобные кадетским корпусам (вроде того, в котором обучались Феодора и Анна, но только предназначенные для простонародья), сочетающие учебную программу реального училища и военную подготовку. Либеральные газеты называют эти учреждения «янычарскими школами, воспитывающими верных псов, преданных императору Михаилу по гроб жизни». Быть может, первые выпускники этих школ и не знают древнегреческого языка пополам с латынью, зато их образование соответствует реалиям начавшегося двадцатого века, а лояльность не подлежит сомнению… Видел я этих «новых янычар». Они погрубее, чем Анна и Феодора, не так отесаны и отшлифованы, но на армейском уровне – «взвод-рота» – пожалуй, справятся даже лучше выпускников обычных военных училищ, ибо изначально они находились ближе к простонародью, откуда и набирается основная солдатская масса.
Но вернемся к Первомаю. Мне сдается, что этот праздник является составной частью системы, демонстрирующей единство императора и его народа, и тем самым уменьшающей противоречия в государстве. Немного о нем мне поведали мои «сестрички»: они принимали участие в шествиях двух предшествующих годов, будучи еще кадетками своего корпуса.
Происходит все следующим образом. Желающие участвовать в празднике собираются в своих районах города или на крупных предприятиях, после чего организованно, колоннами, выступают в направлении Дворцовой площади. Они несут красные флаги (как это положено на подобных демонстрациях по всему миру), государственные бело-сине-красные знамена российской империи, а также иконы и портреты своего государя. На дворцовой площади их ждут столы с угощением и напитками (за исключением хмельных), оркестр, который будет играть до полуночи, и иные развлечения – вроде фейерверка и целой батареи цветных электрических прожекторов, рисующих в небе причудливые фигуры. Впрочем, каждая колонная идет со своими народными музыкантами, баянистами, гармонистами, дудочниками и ложечниками – так что в результате все получается достаточно весело и немного бестолково.
Хмельные напитки тут не выдают вместе с угощением и запрещают приносить с собой, за что отвечают распорядители колонн. Все дело, наверное, в том, что общероссийский союз фабрично-заводских и сельских рабочих, который является главным организатором таких празднеств, одновременно с борьбой за экономические права рабочего класса борется с употреблением тех самых хмельных напитков. Вероятно, причина этого в том, что выпивающие люди меньше зарабатывают из-за своего пагубного пристрастия, и еще больше тратят, из-за чего нужда в их семьям бывает значительно чаще, чем в семьях непьющих людей. К тому же большое скопление народа, разогретого выпивкой, бывает трудноуправляемым и склонным к массовым скандалам и дракам.
Так что, в свете вышесказанного, праздник проходил без малейших нарушений порядка. За час до заката на сборные пункты стал собираться празднично одетый люд, и вскоре по городу под пиликанье гармошек пошли колонны веселящихся людей, и над ними колыхались флаги, транспаранты, а также иконы и портреты царя Михаила. Казалось бы, странно – ни капли водки, а столько веселья… Смотреть на все это было приятно, кроме того, действо воодушевляло. Настроение ликующей толпы передавалось и наблюдающим. Я видел вокруг себя радостные улыбки и слышал восторженные возгласы.
Поговаривали, что в обывательских колоннах, составляемых по месту жительства, нет-нет попадалась и «чистая публика», вышедшая пощекотать себе нервы и пройтись по улицам вместе с «рабочим классом». Большинство их составляли прогрессивные гимназисты. Впрочем, подполковник Бесоев говорил, что и в заводских колоннах нередко попадаются одетые по-господски техники и инженеры, а также люди разного происхождения. По бокам эти колонны сопровождали крепкие молодые люди с красными повязками на рукавах пиджаков – так называемые дружинники; им вменялось самим удалять из своей среды провокаторов и передавать их полиции. Надо заметить, что настоящих провокаций на таких манифестациях не случалось уже года два-три, и потому дружинники в основном выполняли чисто церемониальную роль.
К Дворцовой площади колонны стали подходить через четверть часа после заката, когда на город уже опустились синеватые сумерки и по периметру площади включили электрические фонари, светившие теплым, желтовато-розовым светом. Помимо этого, на крышах Зимнего дворца и здания Генштаба зажглись яркие электрические прожектора, заливавшие площадь световыми пятнами разных цветов. Эти пятна перемещались по брусчатке, скользили вверх по Александрийскому столпу или же втыкались вверх столбами цветного света. Непрерывно играл оркестр; его звуки смешивались со звуками народной музыки, издаваемыми самодеятельными музыкантами идущими в колоннах.
Мы с «сестренками» стояли на трибуне для почетных гостей вместе с императорской семьей и прочими «ближними боярами», большая часть которых была пришельцами из будущего. От обилия громких имен кружилась голова. Меня познакомили с адмиралом Ларионовым, его супругой (дочерью английского короля), генералом Бережным, его супругой Великой княгиней Ольгой (воспитательницей мой невесты), тайным советником Тамбовцевым, адмиралом Макаровым и многими другими – всех мой бедный ум уже не упомнил.
Площадь с трибуны просматривалась как на ладони. Я видел волнующееся море голов: мужчины были в картузах, женщины в платках; среди всего этого изредка попадались шляпы и шляпки интеллигентной публики, а также фуражки инженеров и техников, пришедших вместе с колоннами своих заводов.
Когда площадь заполнилась почти до отказа, перед собравшимися выступил император Михаил. Его встретили ликующими криками. Он поздравил своих подданных с Праздником Трудящихся и пообещал, что он лично, а также возглавляемое им государство и дальше будет заботиться об их нуждах, а жизнь простых людей с каждым годом будет улучшаться. Как только император закончил свою речь, на набережной за Зимним дворцом бухнули салютные мортиры, в небо взлетели ракеты – и начался яркий фейерверк… Каждый залп толпа встречала свистом, аплодисментами и восторженными воплями.