В самый разгар веселья к нам наверх поднялся невысокий рябой рыжеватый человек кавказской наружности, имевший эдакий полуинтеллигентный вид. Как оказалось, это был Иосиф Джугашвили, по кличке Коба – эсдек-большевик и здешний, как говорят в Америке, «профсоюзный воротила». Он-то и был на этом празднике настоящим хозяином, все же остальные при этом, включая самого императора, были не более чем гостями. К моему удивлению, все присутствующие поздоровались с ним за руку (не исключая и императора Михаила), а подполковник Бесоев еще и обнялся по кавказскому обычаю. Чудны дела твои, Господи! Явно этот необычный человек чувствовал себя среди сильных мира сего как рыба в воде. А я, напротив, ощущал себя бедной овечкой в присутствии дракона… Впрочем, наше с «сестренками» существование так и осталось незамеченным этим человеком, и, поздоровавшись со всеми присутствующими, он передал императору какую-то записку, которую тот, не читая, сунул во внутренний карман кителя. Потом господин Джугашвили о чем-то вполголоса поговорил с госпожой Антоновой и господином Тамбовцевым, после чего, быстро попрощавшись, покинул трибуну.
Впрочем, довольно скоро закончился и праздник… Люди стали расходиться, потянулись прочь и обитатели трибуны для почетных гостей. Я, честно говоря, находился в недоумении и чувства у меня были смешанные. С одной стороны, все было величественно, красиво и волнующе – особенно момент, когда император Михаил говорил свою речь, а площадь, заполненная огромным количеством народа, внимала ему в звенящей тишине… С другой стороны, я не понимал – зачем все это было надо? Ведь это громадные расходы, которые можно было бы потратить на что-нибудь полезное, вместо того чтобы ублажать простонародье праздником. Потом я подумал, что как только начнется война, многие из тех, что сегодня слушали речь императора, наденут солдатские шинели и направятся воевать за свободу Сербии… и мне стало немного стыдно за свои мысли. Из этого состояния меня вывела Феодора – она чмокнула меня в щеку (единственный раз с момента нашего знакомства) и радостно сказала, что будет век благодарна мне за этот праздник. О, до чего же приятно было это слышать! А мгновение спустя другой моей щеки коснулись губы Анны. Ах, ну да – если бы «сестренки» не состояли в моей «свите», их ни за что не пустили бы на гостевую трибуну, откуда так удобно наблюдать за действом, вместо того чтобы быть его участником… А для русских, как оказалось, это было важно.
3 мая 1908 года. Российская империя. Санкт-Петербург. Зимний дворец.
Вдовствующая императрица Александра Федоровна.
Сегодня была гроза. Она яростно бушевала, ломая ветки в саду; оглушительно грохотал гром, молнии пронзали свинцовое небо. Обычная гроза, совсем не редкая в Петербурге об эту пору… Но я, устроившись в углу подальше от окна, лишь молилась, чтобы это побыстрей закончилось.
Отчего-то с некоторых пор я стала бояться гроз. Странно… Раньше во время разгула стихии я любила распахнуть окно – и, сев около, вдохнуть этот непередаваемо восхитительный запах… и дышать, дышать им, пока не закружится голова… Мне нравилось слушать громовые раскаты, наполненные небесной мощью… Наблюдать за зигзагами молний, пытаясь в мгновенной вспышке уловить их рисунок… Да, гроза представлялась мне истинным благословением Господним. Обычно проносилась она очень быстро – и после нее все было таким чистым, умытым, изумляя своей яркостью; и чудные запахи, что источала природа, будили внутри тихий восторг и беспричинное ликование… Казалось, что сама земля дышит полной грудью, стремясь успеть насладиться чудесным ароматом и влажною прохладой, что оставила после себя стихия…
Почему же нынче все по-другому? Почему в звуке грома мне слышится устрашающий глас, словно бы предрекающий погибель? Почему сполохи молний кажутся предвестниками беды? А треск веток, ломаемых порывами ветра, вызывает мысли о душе человеческой, терзаемой страданием…
Много, много, должно быть, нападало веток на аллеи сада… Я могу себе это представить; такую картину мне приходилось видеть неоднократно. Падает ветвь на землю – еще живая, шелестящая, налитая соками, – и сразу начинает медленно умирать… Сама она еще не знает, что навеки оборвалась связь ее с питающим древом, она даже не замечает того, что отделена от него, от источника жизни… Но проходит время – и она начинает засыхать… Что чувствует ветка при этом? Едва ли она понимает, что с ней происходит. Она все еще мнит себя частью дерева… Вот так и умирает она – в блаженном неведении, словно засыпая, и видя при этом счастливые, упоительные сны…
Такие меланхоличные мысли одолевали меня; словно липкие тенета, они опутывали мой разум, и я все никак не могла от них избавиться. Они вызывали во мне беспокойство, какую-то смутную догадку, которая страшила меня…
Гроза уже давно унеслась. Но я все еще сидела в полумраке, не решаясь подойти к окну. Но меня тянуло туда… Тянуло подойти и выглянуть, и увидеть внизу аллею, усеянную еще живыми, но уже обреченными ветками… И этот запах послегрозовой свежести… Мне было страшно вдохнуть его. Мне казалось, что вместе с этим вдохом в меня проникнет какое-то убийственное знание, та самая догадка обретет осязаемую, отчетливую форму… Нет! Я не стану открывать окон. Я не стану смотреть на мокрую аллею… Я просто встану сейчас и кликну Аннушку…
Аннушка явилась тут же, стоило мне единожды позвать ее. Звук торопливых шагов в коридоре – и вот она уже здесь, с легкой улыбкой и лучистым взглядом. Она зажгла свет, наполовину раздернула занавески. С ее появлением в комнате сразу стало как-то уютнее и теплее. Аннушка! Мой добрый ангел. В то время как многие стремились избегать общения со мною, она была рядом, она единственная хорошо общалась со мной. Она никогда не мялась в моем обществе, не прятала взгляд, не вздыхала, как делали прочие с некоторых пор. Она единственная могла спокойно смотреть мне в глаза и тепло улыбаться при этом; она была моей самой верной и, собственно, единственной компаньонкой.
– Что такое, ваше величество? Все хорошо, вам удалось отдохнуть? – Она, чуть склонив голову в почтительном жесте, смотрела на меня с участием, но и одновременно с ободрением. – Вы изволили придремать, и потом вас, вероятно, побеспокоила эта ужасная гроза… Ах… – Она подошла к окну и слегка раздвинула плотные занавеси. – Сколько веток попадало! – Она обернулась ко мне. – Может быть, открыть окно, ваше величество?
– Нет! – сказала я довольно резко, жестом останавливая ее. – Не нужно. Что-то зябко…
– Хорошо, ваше величество, не буду…
Она подошла ко мне и села напротив.
– Что-то мне тоскливо, Аннушка… – пожаловалась я. – Ты же знаешь, никто нынче не считается со мною. С тех пор как Никки уехал, они все стали словно чужими… Михаил, Ольга… Смотрят на меня, когда мы встречаемся, и словно не видят. Даже мои дочери избегают меня и живут с Ольгой и ее мужем в Ораниенбауме… Один барон Фредерикс, верный как старый пес, навещает меня каждый день, но и он смотрит на меня так, будто что-то хочет сказать, но никак не решается.
– Ну что вы, это вовсе не так, ваше величество… – сказала Аннушка, пододвинувшись ближе и гладя мои сложенные на коленях руки. – Ах всем это пустое, не забивайте себе голову! Все не так плохо. Ваши девочки любят вас, ведь они вместе с Ее Высочеством Ольгой Александровной регулярно приезжают из Ораниенбаума проведать Ваше Величество…
– Да, но каждый раз я от них только и слышу: Вячеслав Николаевич (Бережной) такой, Вячеслав Николаевич сякой, Вячеслав Николаевич сказал это, Вячеслав Николаевич сказал то… А о Никки ни полслова, как будто он не их отец. После их визитов у меня от волнения каждый раз отнимаются ноги. Но это еще не самое плохое… После того как Никки уехал, Михаил все стал решать сам, не спрашивая у меня совета! Милая Аннушка, можешь ли представить себе – он своей волей, не спрашиваясь у меня и у Никки, решил отдать Ольгу замуж за сербского принца Георгия, который недавно приехал к нам погостить!
– Что же в этом плохого? – мягко спросила Анна. – Рано или поздно это должно было случиться.
– Но Ольга ведь еще совсем малышка! – горестно воскликнула я. – Ей же всего девять лет!*
Примечание авторов: * четыре года назад, когда был убит Николай Второй, время для Александры Федоровны остановилось. Она считает, что ее Никки уехал в поездку и вот-вот должен вернуться, а старшей дочери Ольге теперь в мире Александры Федоровны навсегда девять лет, хотя на самом деле ей уже тринадцать и она уже вступила в тот волнительный период, который отделяет девочку от девушки.
– О, не беспокойтесь, ваше величество! – с ласковой улыбкой произнесла моя верная наперсница, вновь погладив мои руки. – Ведь свадьба состоится еще не скоро… Принц согласен подождать, пока ваша дочь не подрастет…
– Но, Аннушка, ведь меня никто не спросил, хочу ли я этого брака… – плаксиво пожаловалась я. – Но это ладно. Самое возмутительное, что Михаил все решил сам, он даже не хочет дождаться возвращения Никки… Это неправильно! Пусть Никки и не император теперь, но все же он – отец Ольги, и он должен дать согласие! Кроме того, так нельзя поступать… Что же это творится, Аннушка, я не понимаю…
Я всхлипнула; слезы потекли по моему лицу. Тем не менее, выговорившись, я ощущала облегчение. Только с Аннушкой я могла сполна дать волю чувствам. С ней мне не нужно было притворяться.
– О, ваше величество, любезная Александра Федоровна… – проникновенно говорила Аннушка, глядя мне в глаза, – прошу вас, не переживайте. Михаил все делает правильно, поверьте. Просто у него очень мало времени… Уверяю вас, что он не сделает ничего, что могло бы пойти в ущерб вашей семье в частности и интересам Российской державы в целом… Он очень хороший правитель, его все хвалят. А вы просто доверьтесь провидению…
– Вот Никки вернется – и все изменится… – пробормотала я. – Правда же, Аннушка?
– Конечно, ваше величество! – заверила она. – Непременно ваш супруг вернется и все изменится…