Послание на стене
1
Перевод Миллигана в более свободный блок стал для многих полной неожиданностью. Но, хотя это и было прогрессом по сравнению с девятым, в пять/семь врачи тоже могли забыть о нем, обращаться с ним как с шизофреником и пичкать лекарствами, невзирая на мнение психиатров извне или решение суда.
Миллиган узнал, что самым желанным и относительно нестрогим блоком считался шестой. Пациенты там были тихими, пассивными и в общей массе не создавали проблем. Двери не запирались, выходить из комнаты позволялось в любое время. Надо было только отметиться в журнале – и ты мог бродить по всему зданию.
Имея двадцать четыре часа в сутки на разработку плана и двадцать четыре внутренних эксперта для его реализации, он найдет способ перебраться в шестой. Не считая разве что перевода в Афины, теперь это было его самым заветным желанием.
аллен принялся искать способ.
Команда врачей распорядилась, чтобы санитары не давали ему бумагу и карандаш больше чем на час в день, да и то – исключительно в общем зале под присмотром санитара. Если он писал письмо, персонал его читал. Он подозревал, что все письма, которые ему приходят, тоже просматриваются.
Он был уверен, что администрация и служба безопасности Лимы обеспокоены тем, что́ он пишет о госпитале, и будут всячески ему препятствовать, боясь, как бы мир не узнал о происходящем в стенах госпиталя.
Он чувствовал, что в этом-то и было их слабое место.
– Значит, стратегия такая, – предложил артуру аллен. – Если я поговорю с дежурным психиатром Тедом Горманом и смогу убедить его, что в более свободном блоке у меня наметился прогресс, то, может быть, врачи сделают нам еще какую-нибудь поблажку. Может, даже переведут в шестой.
– Первостепенная задача, – ответил артур, – вбить клин между агрессивными охранниками и параноиками-врачами. Настроить их друг против друга. С этими скотскими санитарами ничего не добиться. Манипуляцией их не пробьешь. Но если врачи поверят, что Билли демонстрирует определенный прогресс, то, скорее всего, запретят санитарам провоцировать его на агрессию и тем самым препятствовать лечению.
– Ага, – поддакнул аллен, – они сейчас все перегрызлись. А когда в рядах замешательство, армия слабеет.
Следующие несколько дней сознание занимали только артур и аллен: артур подковывал аллена в области психологии, готовил к разговору с врачом, а аллен был на Пятне.
– С моими подсказками, – говорил артур, – ты сыграешь роль раскаивающегося, искреннего молодого человека, который осознал, как плохо поступал, и хочет исправиться. Заставь мистера Гормана поверить, что ты готов ему довериться. Поскольку никто из нас не разговаривал с врачами, ему это польстит. Он подумает: «Мистер Миллиган хочет поговорить. Он мне доверяет, хочет разобраться в своей проблеме – хотя это и не множественная личность». Лучше всего описывай эмоциональные проблемы. Психологов хлебом не корми – дай покопаться в чужих чувствах.
Когда аллен почувствовал, что готов, то сказал старшему по отделению о своем желании поговорить с мистером Горманом. Час спустя его вызвали в круг и сообщили, что ассистент психиатра его примет. Старший по отделению отпер дверь, ведущую в Коридор Вечности (длинный пустой коридор, который, казалось, простирался вперед на миллионы световых лет), в конце которого располагался кабинет психиатра. Поскольку он находился в зоне строгого режима, одних на терапию не пускали только зомби и невменяемых. Вменяемым разрешалось идти по Коридору Вечности самостоятельно.
Где-то на полпути аллен заметил справа дверь с двумя половинками, верхней и нижней. Он подергал ручку, обнаружил, что заперто, и раздраженно пнул ногой нижнюю створку. Та открылась. Он просунул голову в почти пустую комнату, где стоял большой стол да несколько старых стульев, покрытых толстым слоем пыли. На пыльном полу – ни единого следа. Запомним на будущее. Он потянул на себя, закрывая, нижнюю створку и продолжил путь к кабинету мистера Гормана.
Ассистент психиатра встретил его настороженно:
– Чем могу помочь?
– Я хочу с кем-нибудь поговорить.
– О чем?
– Не знаю. Просто поговорить… О том, как унять боль внутри… как мне себе помочь.
– Продолжайте…
– Не знаю, с чего начать…
Разумеется, аллен не собирался делиться своими настоящими проблемами с врачом, который не верит в множественные личности и которого могли вызвать в суд для дачи показаний о его психическом состоянии. Он просто следовал плану артура – наговорить этому человеку того, что он хочет услышать.
– Видимо, у вас в голове возник вопрос, вызвавший желание с кем-то поговорить, – подсказал Горман.
– Я хотел бы понять… – выдавил аллен, с трудом сдерживая смех, – почему я такая сволочь.
Горман глубокомысленно кивнул.
– Я правда хочу научиться сотрудничать с врачами – такими, как вы, кто старается мне помочь. Меня мучает то, что я сам даю поводы себя ненавидеть.
– Я вас не ненавижу, – сказал Горман. – Я пытаюсь вас понять – и помочь вам.
аллен чуть не прокусил губу, чтобы не прыснуть. Нужно сказать ровно столько, чтобы разжечь интерес, но осторожно, не выбалтывая ничего такого, что потом используют против него. Не хватало еще свидетельствований против себя!
– Буду рад вам помочь, – сказал Горман. – Следующие три дня у меня выходные, а потом мы сможем поговорить.
Горман появился только на следующей неделе, причем со списком вопросов. аллен догадался, что вопросы составил Линднер. Но поскольку артур сказал, что это, скорее всего, пустяки, с которыми легко справиться, аллен подкинул Горману еще материала.
– Я всю жизнь манипулирую людьми. Только и думаю, как человека использовать. Не знаю, отчего я такой. Надо бы измениться…
аллен внимательно следил за взглядом и жестами Гормана и понял, что нажал на нужные кнопки. Именно это и хотел услышать врач.
Перед следующим походом к Горману артур велел аллену быть молчаливее, напустить на себя вид человека утомленного и отчаявшегося.
– Я не знаю, – произнес аллен, отводя глаза, – я уже просто не могу. Простите… Не надо было вообще доверяться кому-либо из вашей братии. Черт меня дернул за язык…
Глядя под ноги, он попытался изобразить, что вот-вот пойдет на попятную, хотя был уже почти готов раскрыть свои секреты.
– Что-то случилось? – спросил Горман.
– Санитары только и делают, что меня шпыняют. Письмо и то спокойно написать нельзя – обязательно прочитают. Только сядешь в зале писать – сразу косятся.
– Я обсужу это с коллегами. Возможно, вам дадут больше свободы в отношении писем.
аллен с трудом сдержал радость. Этого он и добивался. Бумагу. Карандаши. Записать то, что творится вокруг него и в голове, поведать миру правду о Лиме.
После следующего совещания Горман в присутствии аллена обратился к одному из санитаров:
– Мистеру Миллигану разрешается пользоваться карандашом и бумагой, никто не должен ему мешать.
– Ну, знаете, – съязвил санитар, – завтра вы захотите поселить его в пятизвездочном отеле!
– Это решение лечащей команды. И не вздумайте читать, что он пишет. Это вообще-то незаконно, он может засудить нас к чертям собачьим. Пусть пишет родственникам, и все такое. Сделаем послабление.
В первый день, когда аллен сел писать в зале, эффект превзошел все ожидания. Санитар, матерящий пациента, неожиданно смолк и отвернулся. Другой занес было кулак над зомби, но, встретившись взглядом с алленом, опустил руку. Санитары подозрительно поглядывали на него из-за стола. У них не было ни малейшего представления, что он пишет и зачем. Они видели, что он выходит из камеры с листом бумаги и строчит-строчит-строчит, а потом этот лист куда-то исчезает, и он берется за следующий.
Уже одно сознание того, как их это бесит, побуждало его описывать все произошедшее с первого дня перевода в Лиму: про мистера Брэксо, который обварил и съел собственную руку, про то, как сделали бражку и напились, про раздавленных Льюисом песчанок и самоубийство Ричарда…
По восемь-девять часов в день.
Три дня спустя он перенес записки из камеры в общий зал и спрятал в одном из старых журналов, которые стопкой лежали на верхней полке. Прямо у них под носом, у всех на виду.
Когда записей скопилось много, артур решил, что хранить их в общем зале рискованно. Надо найти более надежное место, где никто не догадается проверить.
На следующей неделе, по пути обратно в зал из кабинета Гормана, аллен прошел мимо двери в Коридоре Вечности и снова толкнул нижнюю створку. Как и следовало ожидать, она распахнулась. Видимо, во время регулярных обходов проверяли только ручку и делали вывод, что дверь заперта.
Он поднырнул и закрыл за собой створку.
Все вокруг, как и раньше, покрывала пыль. В углу высилась стопка древних журналов. Никаких следов. Окна были высотой больше трех с половиной метров. Снаружи – толстая решетка, изнутри – сверхпрочное оргстекло в металлических рамах и плотная сетка. Бетонные подоконники шириной около восьми сантиметров.
Глядя в окно, он рассеянно похлопал ладонью по подоконнику и вдруг сообразил, что звук гулкий. Он-то думал, что подоконник цементный насквозь, но это просто верхняя панель. С помощью карандаша он приподнял ее и увидел стальные вертикальные прутья. Пошарил рукой и нащупал горизонтальный металлический прут. Это узкое углубление было идеальным тайником для блокнота.
Попасть сюда легко. Отпереть дверь из общего зала в Коридор Вечности для томми – пара пустяков. Черт возьми! аллен подумал, что и сам, пожалуй, справится. Даже кредитки не понадобится. Сойдет и сложенный лист бумаги.
Он вернул цементную панель на место. Прежде чем уйти, придвинул стол к двери, вылез наружу и, убедившись, что в коридоре пусто, подтащил стол еще ближе, а потом закрыл дверь. Если кто-то из пациентов пнет ее ногой по дороге в кабинет Гормана, она приоткроется всего на несколько дюймов.
Теперь у аллена было убежище, место, где по дороге в кабинет к врачу или обратно можно скрыться, не вызывая подозрений, на пятнадцать-двадцать минут. Но самое главное – есть где прятать записи.
Он переложил страницы, которые копил в журналах, в свой блокнот, а блокнот спрятал в углублении под цементной панелью подоконника. Сверху на подоконник положил стопку журналов из угла. Камуфляж для писательского тайника.
Потом неторопливо вернулся в общий зал, прошел мимо санитаров, сел на стул, достал чистый лист бумаги и принялся строчить.
Глядя с улыбкой на санитара, он описывал его внешность и поведение. После того как на последнее слушание пришел автор книги про Билли, все в больнице узнали, кто его союзник на воле, и полагали, что Миллиган собирает факты для обличительных материалов в СМИ и с помощью других посетителей переправляет писателю отчеты об условиях содержания в госпитале и поведении санитаров.
До него дошли слухи, что санитары жаловались суперинтенданту Хаббарду. Мол, если Миллигану не запретят писать, они откажутся работать. Однажды сразу трое не вышли на работу, сказавшись больными. Вопрос встал ребром. аллен знал, что Линднер не отправит его обратно в интенсивную терапию, потому что нет веской причины – он не лезет в драку и не создает проблем. Кроме того, он может снова избить Льюиса.
Но санитары уперлись рогом и требовали, чтобы Миллигана перевели из пять/семь.
Команда врачей предложила компромисс. Они сказали санитарам, что днем Миллиган будет уходить из блока для участия в программе профессиональной подготовки и возвращаться только на ночь. Таким образом бумагомарание прекратится.
аллен был уверен, что врачи предложили ему расписывать стены, чтобы показать судье Кинуорти, что они применяют в лечении арт-терапию. Администрация предложила платить ему минимальную зарплату в обмен на то, что он облагородит стены Лимы. Когда он согласился, в его медицинской карте появилась следующая пояснительная записка:
Дополнение к плану лечения: 17 марта 1980 г. (Мэри Рита Дули)
Клинический директор Льюис Линднер разрешил пациенту расписать стены в третьем блоке… Пациент попросил разрешения приступить к этой (цитата) «творческой задаче» немедленно. Кроме того, пациенту потребуются материалы для работы (масляные краски, кисти, растворитель и т. д.). Если (цитата) «понадобится», к пациенту приставят кого-то из охраны.
17 марта 1980 года лечащим врачом пациента был назначен доктор Джозеф Тревино. Доктор Тревино считает, что это занятие окажет терапевтическое воздействие на пациента, а также облагородит внешний вид больницы.
До слушания, назначенного на четырнадцатое апреля, оставалось меньше месяца.
2
На следующее утро Боб Эдвардс, курировавший арт-терапию, пришел за кевином и повел его в изостудию, где хранились десятки банок с разной краской.
– Ну и?.. – спросил кевин, рассчитывая, что Эдвардс сейчас все ему объяснит.
– Мы соблюдаем нашу часть условий договора о профессиональном образовании. Помимо минимальной зарплаты, предоставляем краску и прочие принадлежности.
– А, ну конечно…
Вот, значит, в чем дело… Кто-то собирается что-то рисовать. Ну, точно не он. Где бы они ни жили, он натыкался на краски, кисти и холсты и знал, что аллен, дэнни и томми – художники, но сам он никогда кисти в руках не держал. Он не писал красками, не рисовал – черт, он и палка-палка-огуречик не изобразит.
Будучи в Афинах частью Учителя, он слышал, как тот рассказывал писателю о времени, когда артур сделал сэмьюэла нежелательным, потому что тот продал одну из обнаженных натур аллена, чтобы от нее избавиться. артур установил правило, что никто больше не должен касаться принадлежностей для рисования или самих картин: портретов аллена, натюрмортов дэнни и пейзажей томми. Страдающий дальтонизмом рейджен время от времени рисовал углем. кевин вспомнил рисунок, на котором рейджен изобразил тряпичную куклу Энни, принадлежащую кристин, с висельной петлей на шее, – рисунок поверг в ужас охранников во франклинской окружной тюрьме.
Так кто же будет рисовать?
Эдвардс подкатил к банкам с краской большую тележку.
– Какие цвета тебе нужны, Билли?
кевин понимал, что должен подыграть. Он погрузил на тележку банки с синей, зеленой и белой акриловой краской и добавил несколько кистей. Сойдет для начала.
– Готов?
кевин пожал плечами:
– На первое время хватит.
Эдвардс повел его из изостудии по коридору в зал для свиданий третьего блока.
– Откуда начнешь?
– Дайте мне пару минут настроиться, ладно?
кевин решил, что если протянет время, то кто-нибудь из художников выйдет в сознание.
Он закрыл глаза и стал ждать.
Когда аллен увидел кисти с красками и стену комнаты для свиданий, то вспомнил про совещание медперсонала и свое согласие развивать профессиональные навыки и расписывать стены в обмен на то, что днем его будут выводить в блок с более мягким режимом.
Когда аллен открыл крышку большой банки с белой краской, Эдвардс поинтересовался:
– А где эскиз?
– Какой эскиз?
– Мне надо посмотреть, что ты собираешься рисовать.
– Зачем?
– Убедиться, что все прилично.
аллен поморгал:
– В каком смысле?
– Чтобы эти росписи радовали глаз, а не травмировали, как то, что у тебя на стенах в камере.
– То есть прежде, чем я начну рисовать, я должен предоставить набросок?
Эдвардс кивнул.
– Это же цензура! – возмущенно загремел аллен.
Два санитара, возивших шваброй по полу, прервали свое занятие и обернулись.
– Это государственное учреждение, – мягко ответил Эдвардс. – Мы нанимаем тебя расписать стены. Я отвечаю за то, что на этих стенах появится. Например, нельзя изображать людей.
– Людей нельзя?
Надежды аллена рухнули, но он не хотел признаваться Эдвардсу, что рисует только портреты.
– Руководство беспокоится, что ты используешь в качестве модели реального человека, и это нарушит его права. Нарисуй какие-нибудь приятные пейзажики.
А Рафаэлю он тоже сказал бы, что нельзя людей и портреты? аллен с сожалением признал, что придется уступить место томми.
– Бумага с карандашами есть? – спросил аллен.
Эдвардс протянул ему альбом для рисования.
аллен сел за стол и начал рассеянно чирикать в альбоме. Потом попробовал изобразить какой-то пейзаж – чего никогда прежде не делал, – чтобы томми заинтересовался и вышел в сознание. Он рисовал и посвистывал, надеясь, что Эдвардс не догадается, что свистит он от отчаяния.
Прежде чем уйти с Пятна, написал печатными буквами: «Нарисуй приятный пейзаж на стене в третьем блоке – три метра на полтора».
Свет Пятна застал томми врасплох. Он быстро взглянул на карандаш в руке и послание в альбоме, узнал почерк аллена и понял, что от него требуется. По крайней мере, на этот раз аллену хватило ума ввести его в курс дела.
Стена была полтора метра шириной и три метра высотой.
томми быстро превратил набросок в маяк на скалистом берегу. На заднем плане изобразил море с гребнями волн и чаек, взмывающих в небо, к свободе. Рисуя, он как бы тоже мысленно улетал далеко-далеко.
– То, что надо, – прокомментировал Эдвардс.
томми размешал краску и принялся за работу.
Следующие три дня куратор арт-терапии в половине девятого утра забирал кевина, аллена или филипа, но большую часть дня проводил с томми. Работа продолжалась до одиннадцати, когда надо было возвращаться в блок на перекличку. Потом наступало время обязательного нахождения в камере, под замком, а потом – обед. Эдвардс снова отводил его расписывать стену с часу до трех.
Когда маяк был готов, томми нарисовал двух сов больше метра высотой на ветвях дерева, с маленькой луной на заднем плане. Приглушенные тона, желто-коричневая охра.
Противоположную стену занял пейзаж три с половиной на десять с половиной, в осенних золотисто-коричневых тонах. Олень у пруда перед старым сараем, проселочная дорога, ряд сосен и взлетающие в небо дикие утки. На входе в третий блок он создал иллюзию, что проходишь не через дверь, а по крытому деревенскому мостику. Рядом серо-черный деревянный сарай заворачивал за угол, соединяя пейзаж с остальными изображениями и создавая цельную панораму.
Пациенты улыбались и каждый день махали ему, когда он заходил в комнату для свиданий.
– Эй, художник! Очень красиво!
– Давай, маляр, рисуй! Настоящий лес получился.
Однажды он на какое-то время выпал. Когда вернулся на Пятно, заметил, что маяк на скалах подпортили. Было видно, что часть волн недавно покрыта латексной краской на водной основе. Он отмыл ее и обнаружил написанный маслом кулак с поднятым средним пальцем. Почерк аллена.
Убедившись, что никто ничего не заметил, томми сердито замазал его краской. Обидно, что аллен ковырялся в его работе. томми хотел пожаловаться артуру, но, поразмыслив, понял замысел аллена и передумал. Когда-нибудь, когда они умрут или уедут из этого заведения, администрация наверняка смоет его пейзажи. И тогда они найдут дерзкий средний палец – последнее слово художника повелителям Лимы. Это томми не мог не одобрить.
Несколько дней спустя он удивился, когда Эдвардс сказал, что руководству так понравились пейзажи, что его просят расписать коридор между решетчатыми дверьми, который служит своеобразным предбанником на входе в здание. Длиной тридцать метров и высотой больше трех с половиной, эта настенная роспись станет одной из самых длинных, выполненных маслом.
томми остановился на осенней гамме, оттенках коричневого, оранжевого и желтого. Работал каждый день, чтобы потеряться во времени и природе.
Дважды в день его заводили в коридор, решетка, впуская его, автоматически открывалась. Дразнила – как будто сейчас перед ним откроется вторая решетка и он выйдет на свободу. Но вторая, естественно, не открывалась. Он закатывал в коридор тележку с краской, затаскивал стремянку и леса, и решетка плавно закрывалась. Он оказывался заперт между дурдомом и вольным миром.
История всей его жизни.
У решеток посмотреть, как он работает, собирались люди. Заключенные – с одной стороны, посетители – с другой.
На третий день он услышал странный звук, как будто что-то катится по полу. Оказалось – банка пепси. Он поднял глаза и увидел, как ему машет пациент:
– Укрась это место еще, художник!
Потом прикатилась еще одна банка, а потом кто-то запустил по полу пачку сигарет с ментолом. Он сунул ее в карман и помахал в ответ. Приятно было сознавать, что эти душевно больные зрители ценят его искусство.
Каждый вечер, прибрав инструменты, томми без сил покидал Пятно.
На его место вставал аллен. Он возвращался в свой блок, мылся, выкуривал сигарету из пачки, обнаруженной в кармане, а потом садился в общем зале и писал до отбоя.
Такой расклад не входил в планы руководства.
Санитары возобновили жалобы, и напряжение возросло настолько, что Тед Горман упрекнул аллена в том, что тот слишком налегает на перо и что это не способствует процессу лечения.
– Когда я позволил вам писать, то не имел в виду целую книгу.
аллен поразмыслил минуту и решил, что пора вновь попудрить эскулапу мозги.
– Мистер Горман, – начал он, – вы знаете, что я пишу книгу. Знаете, кто мне в этом помогает. Вы намерены вставлять нам палки в колеса? А как же свобода прессы?.. Свобода слова?..
– Не передергивайте, – быстро возразил Горман. – Вы можете писать книгу, но не уделяйте ей столько времени. И, бога ради, перестаньте, когда пишете, глазеть на санитаров.
– Писать у себя в комнате мне запрещено, приходится сидеть с карандашом в общем зале. Кто-то из них постоянно сидит за стойкой. Когда я поднимаю глаза, человек вот он, прямо передо мной. Как тут не смотреть?
– Миллиган, от вас у персонала уже нервный тик.
аллен окинул его неторопливым взглядом:
– Что вы предлагаете? Вы знаете, что мне не место в отделении строгого режима, а между тем меня держат здесь уже почти полгода. Вы, доктор, прекрасно знаете, что мне здесь не место. Но все делают вид, что так и надо.
– Хорошо! Хорошо! Вам не место в блоке пять/семь.
аллен подавил улыбку. Он знал, что санитары из-за него уже грозились поувольняться.
Неделю спустя его перевели в блок открытого типа.
3
аллен вошел в свою новую комнатушку в шестом блоке и увидел, что на окнах не было дополнительных металлических сеток, только решетки. Он выглянул во двор двумя этажами ниже, и у него отвисла челюсть.
– Стойте! Это же олень!
– Оленя никогда не видел? – спросил незнакомый голос.
аллен обернулся:
– Кто это?
– Я, – ответил голос, – твой сосед.
аллен заглянул в соседнюю комнату и увидел огромного афроамериканца, который отжимался от пола.
– Откуда ты взялся? – спросил тот.
– Меня только что перевели, – ответил аллен.
– Тогда привет, я Зак Грин.
– Там внизу олень!
– Ага, их там даже два. Я сам здесь только неделю, но все время за ними наблюдаю. Еще есть гусь и кролики. Они сейчас попрятались, но на закате вылезут.
аллен распахнул окно и бросил оленихе пончик. Когда та его съела и подняла глаза, он оторопел от мягкости ее взгляда.
– Как ее зовут? – спросил аллен.
– Я почем знаю?
– Пусть будет Сьюзи.
Она ускакала, и у аллена на глаза навернулись слезы – она свободна, а он заперт. Он принялся расхаживать по комнате.
– Господи, до чего хочется вот так побегать!
– Кто тебе мешает? Выйди на улицу.
– В смысле?
– В шестом – полусвободный режим. Внутри можно ходить свободно, а если отметишься в журнале, то и во дворе побегать. Они тут поощряют упражнения.
аллен не верил своим ушам.
– Я могу просто взять и выйти из здания?
– В любое время.
аллен робко ступил в главный коридор и с колотящимся сердцем глянул направо и налево. Его так долго держали взаперти, что он не знал, чего ожидать. Потом обнаружил, что идет, все прибавляя шаг, почти бежит, но все-таки сдерживается, поскольку вокруг люди. Так он шел, шел и шел… Даже вспотел, что было приятно. Походив кругами, он наконец набрался храбрости, открыл дверь и вышел во двор.
Шаг перешел в рысь, потом в бег, а потом он помчался вокруг здания во всю прыть, топая по бетонным плитам, ощущая, как ветер треплет волосы и холодит кожу. Он остановился перевести дух и покачал головой. По щекам, от давно позабытого ощущения свободы, текли счастливые слезы.
И тут у него в голове кто-то произнес:
– Дурак. Ты по-прежнему в тюрьме.