Свадебный хор
1
Учрежденный Джудит Бокс особый блок «С» в ЦСПО (Центральном судебно-психиатрическом отделении) стал первым в стране, предназначенным исключительно для пациентов с диссоциативным расстройством идентичности. На момент перевода Билли там проходили лечение всего две молодые женщины, а персонал состоял из доктора Бокс, соцработника и двадцати одного санитара и медсестер, большинство которых радовались возможности быть в авангарде лечения этого малоизученного душевного расстройства.
Хотя все в команде были знакомы с делом Билли Миллигана, Бокс постаралась подготовить их к натиску СМИ, который непременно последует за его возвращением в Колумбус, Огайо. Она подчеркнула необходимость соблюдения строгой конфиденциальности, чтобы предотвратить утечку информации касательно Миллигана и других двух пациенток.
Бокс не видела Миллигана с тех пор, как посещала его в Лиме по распоряжению Департамента психиатрии. Она знала его адвоката Алана Голдсберри, дала показания в пользу Билли на слушании четырнадцатого апреля и заявила о готовности взять на себя ответственность за его лечение в ЦСПО.
И вот теперь Департамент психиатрии наконец передал ей Билли, в синяках и в инвалидном кресле.
Через четыре дня после перевода в Колумбус аллен позвонил писателю:
– Я набрался смелости и попросил Танду выйти за меня. Она согласилась. Даже не раздумывала. Сказала, что, если мы поженимся, ей будет спокойнее.
– Ты серьезно?
– Впервые кто-то принял меня таким, как есть. В Дейтоне мы проводили вместе очень много времени. Танда меня понимает, и мы влюблены.
– Не знал, что в больнице разрешено жениться.
– Закон не запрещает.
– Может, не стоит так спешить?
– Мы уже решили. Осталось выбрать дату. Мы оба нерелигиозны и просто пригласим мирового судью. Я хочу, чтобы вы были моим свидетелем и написали для нас клятвы.
– Не могу обещать, – отозвался писатель. – Надо подумать…
– Я хотел, чтобы вы первый об этом узнали, – добавил аллен.
Позднее Танда рассказала писателю, что они несколько раз видели, как женятся парочки в Дейтоне. Они обсуждали это, но сначала каждый думал, что другой не хочет свадьбы, пока Билли не выпустят.
– Когда я приехала в Колумбус и поселилась у Кэти, я рассказала ему, что еще один наш общий знакомый женится. Мы поговорили и поняли, что не хотим ждать.
– Это будет нелегко, – предостерег писатель. – Газетчики с цепи сорвутся. Ты уверена, что выдержишь?
– Я люблю Билли. И я сильнее, чем кажется.
– Чем он тебя привлек?
Она покачала головой, подбирая слова.
– Он такой интересный, загадочный и ранимый, все сразу. Иногда крутой мачо, иногда – нежный и застенчивый. То холодный логик, то чуткий и эмоциональный. Порой он нахал и манипулятор, но я уверена, что под всем этим скрывается маленький испуганный мальчик. Наверно, я сама немножко такая – без забывчивости, естественно, – и я думаю, что моя особая любовь сделает его цельным.
– Особая – это какая?
– Знаете, что-то вроде «жестко, но с любовью».
Она объяснила, что прошлое ее закалило и никакие трудности ей не страшны. Когда ей было три года, ее семья переехала из шахтерского поселка в округе Флойд, штат Кентукки, в Джорджию, а потом – Цинциннати. Когда ей исполнилось шесть, они перебрались в Дейтон, где так с тех пор и живут.
Танда похвасталась, что ее прабабкой по отцовской линии была Моли Маккой, из «враждующих Маккоев». Знаменитая вражда началась, когда Маккои поселились на горе Хэтфилдов, построили дом и вставили стеклянные окна. Хэтфилды от зависти разбили им все стекла. Чтобы отомстить, Маккои засели в засаде, и когда Хэтфилды спускались с горы в город, выскочили на них с ножами для колки льда, избили и сильно покалечили. Хэтфилдов пришлось под охраной госпитализировать.
– Мой отец – работяга из Кентукки, – гордо заявила она, – а бабушка была из индейцев чероки. С таким наследием я смогу позаботиться о себе и о мужчине, которого люблю.
2
Джудит Бокс была в курсе прежних споров касательно использования доктором Колом амобарбитала – для стабилизации Билли и чтобы остановить переключение между личностями. Она разговаривала с томми, алленом или филипом, делала инъекцию амобарбитала, и голос Миллигана менялся – казалось, все они, один за другим, входят в комнату и сплавляются.
– Но давайте смотреть правде в глаза, – заметила она писателю, – по большей части я не лечу Билли Миллигана. Я тушу низовые пожары.
Она имела в виду, что через несколько недель после поступления Билли в больницу статьи в газетах и обвинения начались с новой силой.
Меньше чем за три недели до выборов «Колумбус ситизен джорнал» от семнадцатого октября тысяча девятьсот восемьдесят первого года напечатала материал о том, что член палаты представителей Дон Гилмор возражает против «привилегированного положения» Миллигана, которому якобы позволили выбирать соседей по блоку и дали в комнату цветной телевизор с электронной игровой приставкой.
Глава Департамента психиатрии назвал обвинения политика «необоснованными» и подчеркнул, что телевизор – черно-белый и что пациентов, которые поступают на длительное лечение, поощряют приносить с собой подобные вещи.
Глава департамента также напомнил политику, что «непрошеная огласка, касающаяся любого пациента с душевным расстройством, может негативно сказаться на процессе лечения»…
Однако не прошло и месяца, как Гилмор нашел очередной повод обрушиться на Миллигана и раскритиковать программу лечения, предложенную доктором Бокс.
Девятнадцатого ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого года «Колумбус ситизен джорнал» написала об очередной предвыборной атаке.
…Одна из претензий Гилмора касается инцидента, имевшего место несколько недель назад. Миллиган, в котором, как установлено, уживаются двадцать четыре разных личности, якобы потребовал бутерброд с копченой колбасой в двадцать минут третьего ночи. По словам Гилмора, персоналу больницы пришлось посреди ночи готовить бутерброды для всех обитателей блока.
Однако суперинтендант больницы, доктор Пол Макэвой, назвал сведения Гилмора ошибочными. Он пояснил, что легкие закуски были розданы пациентам с вечера, что является нормальной процедурой…
По словам суперинтенданта, Миллиган не пользуется особыми привилегиями в больнице, зато очевидно пользуется популярностью у ретивых законодателей и СМИ…
Представители Департамента психиатрии Огайо ранее уже делали публичное замечание Гилмору в связи с ажиотажем вокруг Миллигана.
Джудит Бокс приходила в ярость от откровенного искажения информации, сплетен в газетах и лжи политиков. Она заподозрила, что в больнице завелся шпион, передающий сведения репортерам, ибо в каждой скандальной статье имелась крупица правды.
На самом деле охрана позвонила ей домой в час ночи, потому что две ее пациентки-множественницы подрались за тарелку бутербродов с колбасой, которая была оставлена в блоке в качестве вечернего перекуса, и были заперты в изолятор.
Бокс оделась, приехала в больницу и все уладила. Распорядившись выпустить пациенток, она пошла на поиски Билли и обнаружила, что он все проспал.
В ЦСПО Билли создавал не больше проблем, чем другие пациенты. Бокс не проводила с ним больше времени, чем с другими, и вообще сомневалась, что уделяет множественникам больше внимания, чем прочим больным.
– Но журналисты всегда и во всем винят Билли, – жаловалась она. – Некоторые политики готовы буквально на все, лишь бы попасть в газеты.
3
Танда объявила, что хочет сыграть свадьбу до Рождества. Доктор Бокс пыталась ее отговорить, поскольку собиралась в это время поехать в долгожданный отпуск в родную Австралию.
– Почему это должны решать посторонние? – возмущалась Танда. – Какое они имеют право указывать нам, когда жениться?
– По-моему, вам надо отложить свадьбу, – сказала Бокс.
– Вы считаете, что Билли не справится? Или непременно хотите присутствовать?
– Когда начнется шумиха в СМИ, для него это будет нелегко. Я хочу быть рядом, чтобы помочь. Я разговаривала с дэнни и дэвидом, и, на мой взгляд, они к свадьбе не готовы.
– Ну а я говорила с Учителем! – возразила Танда.
– Нет. Тебе так кажется, но говорила ты на самом деле с алленом.
– Я достаточно знаю аллена, чтобы понять, он это или нет, – огрызнулась Танда.
– дэвид и дэнни сказали, что Учитель не появлялся уже три недели.
– дэвид и дэнни не подозревают, что Учитель выходил со мной поговорить. Я точно знаю, что это был не аллен. Я хорошо отличаю аллена и томми. томми, например, такой задиристый, обзывает всех «сраными ублюдками». А Учитель – логичный, спокойный, неэмоциональный.
– Ты с Учителем не разговаривала, – повторила Бокс.
Танду злило, что Бокс, проводившая с Билли час в день, считала, что понимает его лучше, чем женщина, которая его любит.
– Может, я и не врач, но достаточно знаю Билли, чтобы понять, с кем разговариваю. Я это вижу по глазам. Когда он не сам, не Учитель, они такие стеклянные. Стоит только взглянуть, и я по выражению лица сразу знаю. Иногда мне кажется, что доктор Бокс использует его болезнь, чтобы сделать себе имя. Вот, открыла специальное отделение. Билли не очень ей доверяет. Никогда не доверял. По-моему, она просто не хочет нашей свадьбы. Но я не смирюсь с отказом. Если сказать мне «невозможно», я упрусь и сама все сделаю.
Мировые судьи и представители духовенства отказывались проводить церемонию в психиатрической больнице, но Танда не сдавалась, пока не нашла преподобного Гэри Уитта, который согласился их поженить. Он был методистским проповедником и возглавлял новый приют для бездомных в Колумбусе, помогая наиболее уязвимым слоям населения.
Несмотря на возражения доктора Бокс, Танда убедила Билли назначить свадьбу на двадцать второе декабря тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Она знала, что Бокс будет в отпуске в Австралии и не сможет помешать.
Судья Меткаф отменил предусмотренный законом период ожидания, чтобы пара смогла пожениться до Рождества, спустя три месяца после перевода Билли из Дейтона в Колумбус.
4
В день бракосочетания у входа в Центральное судебно-психиатрическое отделение столпились представители прессы и телевизионщики. В морозном воздухе, по щиколотку в снегу, они с нетерпением поджидали невесту. Сначала требовали, чтобы им показали и жениха тоже. Хотя проходить на территорию больницы представителям СМИ запрещалось, одна телекомпания обратилась в суд за разрешением на освещение церемонии. Но поскольку ни один судья не стал отменять распоряжение больничной администрации, репортерам оставалось только обступить Танду и писателя, когда те пробивались сквозь толпу к автоматической двери.
После обычной процедуры с ручным металлоискателем писателя и Танду пропустили в комнату для свиданий, где должна была состояться свадебная церемония. Персонал больницы наблюдал за ней сквозь сверхпрочное армированное стекло из соседних коридоров и кабинетов.
Судебный клерк проверил бумаги и разрешил начинать.
– Так, теперь вы, ребята, должны сделать следующее, – сказал он, – поднимите оба правую руку. Сейчас по-быстренькому поклянетесь, что не находитесь под влиянием алкоголя или наркотиков, что вам исполнилось восемнадцать, что между вами родство не ближе троюродного, что не существует, согласно законодательству, никаких препятствий к заключению брака и что вся информация, указанная в заявлении, верна. Клянетесь оба?
– Клянусь, – ответила Танда.
– Клянусь, – повторил Учитель.
– И чуть не забыл… С вас девятнадцать долларов наличными. Хоть вы ребята и неплохие, мне неохота платить за ваше свидетельство о браке из своего кармана.
Танда протянула деньги.
Когда с бумажной волокитой покончили, преподобный Уитт вышел вперед и протянул брачующимся специальную свечу, которую они вместе зажгли.
– Это мой подарок, – сказал преподобный. – Надеюсь, вы снова зажжете ее на свободе, в первую годовщину свадьбы.
Учитель и Танда держались за руки.
– А еще хочу прочитать вам из Библии, – продолжал Уитт, – о браке в Кане Галилейской, где произошли чудесные превращения. Надеюсь, что и у вас они тоже вскоре произойдут…
В темных глазах Танды отражалось пляшущее пламя свечи. Уитт читал вторую главу Евангелия от Иоанна: «На третий день был брак в Кане Галилейской, и Матерь Иисуса была там. Был также зван Иисус и ученики Его на брак. И как недоставало вина, то Матерь Иисуса говорит Ему: вина нет у них. Иисус говорит Ей: что Мне и Тебе, Жено? еще не пришел час Мой».
Танда и Учитель задумчиво слушали, как Иисус превратил воду в вино на свадебном пиру.
– Надеюсь, – продолжал Уитт, – что вы впустите Бога в свою жизнь и будете любить друг друга. И тогда обычная жизнь станет неординарной. Как вода – непримечательная субстанция – становится вином, опьяняющим и крепким, так и вы, хочется верить, в следующем году, на годовщину свадьбы, будете свободными людьми, и жизнь ваша преобразится…
– Какие красивые слова! – восхитилась Танда.
– Друзья, – нараспев произнес Уитт, – мы собрались здесь пред лице Бога, в присутствии свидетелей, чтобы соединить этого мужчину и эту женщину священными узами брака…
Невеста и жених произнесли клятвы, обменялись кольцами и, когда их объявили мужем и женой, молитвенно склонили головы.
– Можете поцеловать невесту, – сказал Уитт.
Когда они поцеловались, зрители зааплодировали. Однако противоударное стекло не пропускало звук, и участники церемонии увидели лишь беззвучное движение рук.
Избегая встречи с репортерами, преподобный Уитт попросил, чтобы санитар вывел его через заднюю дверь.
Писатель покинул больницу с главного крыльца, чтобы Танда и Учитель на полчаса остались наедине в комнате для свиданий. Он договорился о пресс-конференции для Танды в пресс-клубе в центре города, чтобы ей не пришлось мерзнуть, отвечая на вопросы на ступеньках больницы.
5
Вечером после свадьбы пациент из другого блока отозвал Учителя в сторону.
– Ты меня не знаешь, но я слышал, что ты женился на клевой бабе, которая все время к тебе ходит… У меня для вас обоих подарок. Меня через несколько дней отсюда переведут, и перед этим я тебе кое-что расскажу.
Мужчина был невысоким, с песочно-русыми волосами. Учителю казалось, что он смахивает на бандита и вообще не большого ума. Но когда он попытался выведать, в чем дело, тот уперся:
– До отъезда ничего не скажу.
Обеспокоенный, Учитель стал расспрашивать в блоке и выяснил у санитаров, что это Барри Лейдло, родом из Аризоны, что он убил трех человек, из них двух – в тюрьме, и приговорен к трем пожизненным срокам.
На следующий день в общем зале Лейдло снова поманил его.
– Ладно, скажу как есть. Только смотри – пока я не уеду, никому ни слова.
Учитель пообещал.
– Знаешь нового охранника, которого перевели из Лимы? С татуировкой змеи на руке? Три недели назад он подкатил ко мне и еще одному пожизненнику и предложил деньги, чтобы мы тебя пришили.
Учитель быстро оглянулся:
– Ты серьезно?
– Говорю тебе. Мы его послали, сразу дали понять, что не можем, потому что нас точно вычислят.
– Слушай, – попросил Учитель, – если доктор Бокс еще не вернется, когда будешь уезжать, все равно расскажи кому-нибудь.
– Конечно, но только когда уже буду выходить за дверь. Я бы тебе сразу сказал, да думал, что никто другой за это дело не возьмется и тебе нечего бояться. А потом решил сказать, потому что никогда не знаешь – переведут в блок какого-нибудь чокнутого, он и согласится.
Учитель знал, что охранник с татуировкой змеи – это Одноухий Джек из Лимы. Он хвастался, что татуировку ему сделали на Востоке, но азиатские татуировки обычно бывали цветными, а эта змея – обычной, синей. Тюремная наколка. Джек сидел.
Учитель понял, что надо глядеть в оба.
Он давно подозревал, что его целенаправленно сживают со свету – кто-то влиятельный, способный давить на политиков и сливать прессе негативные истории; мечтающий уничтожить его или запереть на всю оставшуюся жизнь, больше верящий в месть, чем в терапию и реабилитацию. Но у него не было ни доказательств, ни догадок, кто бы это мог быть.
Он вернулся к себе, остановился посередине комнаты и крикнул, глядя на стену:
– Кто бы ты ни был, плевать я хотел! Ничего у тебя не получится!
(Молчаливые овации в голове.)
– Растреклятый мир! Тебе меня не сломить!
Он чувствовал, что перевернул страницу. Опусти он руки – не пошел бы на такой серьезный шаг, как брак. Нет, он не позволит им взять верх.
– Хватит себя жалеть! – сказал он. – Встань и как мужчина сражайся за свое право на существование! То, что ты сделал с теми женщинами в семьдесят восьмом, – плохо. Однако ты был болен головой и раскаиваешься. Ты и до сих пор еще болен, но должен вытравить это из своей души и выжить. Как бы тебя ни унижали, ты справишься. Встанешь, вытрешь кровь с лица и пойдешь вперед, как человек.
Внезапно дверь распахнулась. Вошел соцработник в сопровождении восьми охранников, включая Одноухого Джека. Последний произнес:
– Миллиган! В карцер.
– Я имею право знать, за что меня туда сажают.
– Тебя не сажают, – ответил Одноухий, – просто надо, чтобы ты спустился туда на несколько минут.
Учитель повиновался, но, как только он оказался в изоляторе, ему объявили, что сейчас произведут личный досмотр с полным раздеванием.
Это было слишком.
– Я требую, чтобы мне объяснили причину.
Одноухий схватил его за рубаху и сказал, что или он подчинится добровольно, или они сделают это силой. Учитель еще несколько раз задал вопрос, но понял, что у него нет выбора. Повернулся, чтобы раздеться, и не успел – Одноухий сорвал с него одежду и принялся ощупывать подкладку.
Учитель рассоединился.
Они осмотрели подошвы стоп томми, проверили волосы, вернули одежду и велели ждать, пока будут обыскивать его камеру. томми не пускали в блок около сорока минут.
Когда начали переворачивать вверх дном камеру, вмешался омбудсмен:
– Вы говорили мне только о личном допросе.
– Что захотели, то и сказали, – огрызнулся Одноухий.
томми попросил разрешения позвонить жене. Когда омбудсмен в конце концов это устроил, томми сказал Танде не приходить, чтобы ее тоже не раздели догола.
Вернувшись к себе, он обнаружил, что пропали три его картины: две, что лежали завернутые в бумагу под кроватью, и одна – со стола. Забрали кисти, краски, бумагу и карандаши. Пропали все до единого юридические документы и дневник. Клавиши печатной машинки были погнуты или сломаны. Все бумаги, где было имя его адвоката, бесследно исчезли. Пропал дневник, где описывались издевательства и обыски.
Причиной назвали «проверку на предмет контрабанды».
Забрали даже обручальное кольцо Учителя.
томми смутно помнил, как кто-то – он затруднялся сказать, кто именно, – произнес, что в следующий раз он и его адвокат хорошо подумают, прежде чем слать письма с жалобами в Департамент психиатрии.
томми чувствовал себя полным идиотом, что поверил Учителю и его надежде. Сейчас он не мог ясно мыслить. В голове препирались артур и рейджен.
Семнадцатого января тысяча девятьсот восемьдесят второго года «Диспэтч» опубликовала статью о том, что Бокс сложила с себя полномочия.
Доктор Джудит М. Бокс, психиатр осужденного за изнасилование Уильяма С. Миллигана, страдающего диссоциативным расстройством идентичности, уволилась в результате конфликта с чиновниками Центральной судебно-психиатрической больницы Огайо.
Депутат Дон Гилмор приветствовал такой поворот событий.
Он заявил, что получает от персонала больницы множество жалоб на то, что Бокс поставила некоторых пациентов, включая Миллигана, в привилегированное положение…
Бокс, которой мы дозвонились на домашний номер… категорически отрицает обвинения Гилмора. «По-моему, он [Гилмор] просто ищет повод, чтобы попасть в газеты», – сказала она…
Бокс уходит восьмого февраля. Она уволилась после того, как ей сообщили, что ее контракт не будет продлен.
Она добавила, что, строго говоря, ее не уволили. «С такой должности официально не увольняют, – пояснила она, – уходишь "по собственному желанию"».
Танда обвинила СМИ в нападках и пожаловалась, что это плохо сказывается на их с Билли отношениях. Ее протест попал на первую страницу «Диспэтч» четвертого февраля тысяча девятьсот восемьдесят второго года.
Танда Миллиган говорит, что на нее «обрушились тонны насмешек», и добавляет, что вышла замуж за своего страдающего диссоциативным расстройством мужа не из-за денег или славы…
«Этот стресс… он просто не прекращается», – заявила она.
Миссис Миллиган утверждает, что из-за притеснений охраны и неадекватного лечения она не видела личность Учителя с Рождества… Говорит, что муж день ото дня все больше уходит в себя, и в последнее время она имеет дело с его «застенчивыми» личностями. С каждой из них она общается отдельно, хотя всех называет «Билли»…
«У наших отношений пока не было шанса вырасти. Но я его не брошу».
Танда сказала писателю, что шумиха в СМИ привела к давлению на нее со стороны родственников.
– Я говорю им, что люблю Билли, но они не верят. Твердят: «Это не любовь, это слепая страсть. Мы будем за тебя молиться. Ты одержима духами и бесами». Они «шейкеры»[3] и даже пытались изгнать из меня бесов. Приперли однажды к стене и кричали: «Именем Христа повелеваю: изыди!» Считают меня одержимой – а иначе как я могла влюбиться в «сумасшедшего»?
Дон, ее брат, реагировал по-разному. В хорошем настроении говорил: «Может, оно и неплохо, что так все обернулось. Получается, я свел двух голубков». А в плохом – что из этого ничего путного не выйдет. «Миллигана никогда не выпустят».
– Он использовал Билли, – пояснила Танда. – Я носила брату травку, маленькими дозами. А когда стала встречаться с Билли, томми сказал: «Больше этого не делай. Я не могу позволить». Брат то был очень приветливым с Билли, то вдруг говорил: «Пошел ты на хер, приятель». Я знала, что Дон манипулирует Билли, грозя, что запретит мне с ним видеться. Но скажу я вам – мне совсем не хочется выбирать между братом и мужем.
Когда однажды, через полтора месяца после свадьбы, Танда не пришла, как обычно, его навестить, аллен позвонил сестре.
– Она давно вышла, – удивленно ответила Кэти. – По идее должна уже быть у тебя.
У аллена похолодело внутри.
– Проверь ее шкаф.
Несколько секунд спустя Кэти снова взяла трубку:
– Одежды нет.
Он попросил проверить банковский счет, подозревая, что Танда прихватила семь тысяч долларов, которые он выручил за картины. Жена исчезла вместе с новой машиной.
Чуть позже Кэти перезвонила сообщить, что нашла письмо, датированное двумя днями ранее. Оно упало с комода.
На первой полосе «Ситизен джорнал» вышла статья под заголовком «Молодая жена оставила Билли прощальное письмо».
«Колумбус диспэтч» подхватила тему, опубликовав на следующий день материал с выдержками из письма.
Молодая жена страдающего диссоциативным расстройством идентичности Уильяма С. Миллигана сбежала под покровом ночи, прихватив с собой его сердце, машину и деньги [$6250].
В воскресенье, в свой двадцать седьмой день рождения и первый день святого Валентина в качестве новоиспеченного мужа, Миллигану нечего было праздновать. Его сестра сказала, что он «очень расстроился и рассердился», узнав, что его молодая жена, в девичестве – Танда Кей Бартли, сбежала.
Молодая женщина, которой исполнился двадцать один год, оставила после себя только записку на комоде в спальне, объясняя, что не выдерживает «давления со всех сторон» и что ей вообще не следовало выходить за Миллигана… При этом она признала, что сбегать «неправильно» и… сожалела, что «уходит тайком».
Первым желанием аллена было позвонить Мэри, но он себя остановил. Он не причинит боль этой преданной девушке, которую действительно волнует его судьба. Пришлось признать – он злится на себя за то, что по глупости увлекся красотой Танды и поверил в искренность ее чувств.
Он вспоминал, что, в отличие от Мэри, с Тандой ему не было интересно. Приходилось сознательно входить в определенное настроение, чтобы выйти в комнату для свиданий. В большинстве своем их разговоры вращались вокруг ее маникюра, понравившейся одежды, последних пластинок и модной музыки.
Да, она была очень красива, но, когда сердилась, становилась жесткой. Теперь он понял, что все это время она старалась только ради себя. Видимо, думала, что книга сделает его популярным и его картины будут раскупать за огромные деньги. Сейчас, когда Танда сбежала, он понял, что она с самого начала планировала его обобрать.
Вот как он описал автору этой книги свое душевное состояние: «Я по-прежнему рассоединяюсь, но теперь все более-менее гармонично – если только не случается что-то чрезвычайное. Здесь тяжелее всего справляться со скукой, поэтому самое простое – давать больше времени детям. Их мир гораздо меньше. Дай им игрушку – и они довольны и часами с ней возятся».
На вопрос, как ощущается переключение личностей, Билли ответил:
– Я вижу, что происходит, потому что какая-то часть меня остается рядом. Не знаю, поймете ли вы. Представьте, что вы, человек, живущий словами, вдруг утратили способность читать. Минуту назад вы знали, что умеете читать, а теперь вдруг чувствуете злость и растерянность, потому что не понимаете значение ни одного слова. От меня как будто откалываются куски. Мои способности ухудшаются. Я смотрю на уравнение по физике и знаю, что я знаю, но вдруг совершенно ничего в нем не понимаю. Хотите верьте, хотите нет, но в этом есть своя положительная сторона. Где невежество – там невинность. А невинность означает наивность, покой и чистоту.
Он объяснил, как можно предотвратить рассоединение Учителя.
– Он окончательно сплавится, когда мне придется брать на себя ответственность. Например, приспосабливаться к миру на воле. Нельзя будет просто сдаваться и терпеть, снимая с себя ответственность. Реальность даст пощечину и заставит решать ежедневные проблемы. Это то, чего я хочу больше всего.
За реакцию врачей он не беспокоился.
– Я знаю, как поставлен процесс в таких заведениях. Им все равно, что творится у тебя в голове. Если ты не буйный, то можно выпускать. Такое у них отношение. Меня надо перевести в гражданскую клинику вроде афинской, где меня научат адаптироваться к повседневным проблемам. Вместе со свободой приходит ответственность. Здесь меня обеспечивают едой и постелью. Но что будет, если кого-то с чрезвычайно активным умом запереть в клетку? Человек попытается освободиться, сбежать. Или затащить в клетку разные вещи. Если не можешь ни того ни другого, то скоро полезешь на стену. Беспомощность и раздражение съедают тебя заживо. В конце концов отчаиваешься и ставишь точку. Если нет возможности себя убить, то уходишь внутрь, в собственную голову, создаешь свой мир и развлекаешься, играя собственным умом. – Учитель пожал плечами: – Меня нужно окончательно сплавить и освободить – или дать мне умереть.
6
Пятнадцатого марта тысяча девятьсот восемьдесят второго года доктор Джон М. Дэвис, который сменил Джудит Бокс на посту клинического директора ЦСПО, записал в истории болезни Миллигана следующее: «Мы полагаем, что состояние мистера Миллигана достаточно стабилизировалось, его поведение на фоне очень непростых жизненных событий демонстрирует самоконтроль без каких-либо признаков деструктивного поведения. По результатам психологических тестов, упомянутых выше, а также интервью, проведенных с целью установить возможность появления агрессии… клинический психолог и лечащий психиатр сделали вывод, что мистер Миллиган не демонстрирует потенциала агрессивности. В связи с этим ответственно заявляем суду, что пациент более не нуждается в больнице строгого режима и для него терапевтически полезным станет перевод в гражданскую психиатрическую клинику с более мягким режимом».
Неделю спустя группа экспертов сообщила суду, что позитивная манера, которую продемонстрировал Миллиган в ситуации с уходом жены, свидетельствует о том, что он стал сильнее и больше не представляет угрозы для себя или окружающих.
Во время судебного слушания доктор Дэвис заявил судье Флауэрсу, что на него произвело большое впечатление то, как Миллиган отреагировал на уход жены. Он добавил, что все личности, включая рейджена, успешно прошли «тест руки» (доказательство того, что никто из них не агрессивен), и рекомендовал, чтобы Билли перевели из ЦСПО в больницу открытого типа.
Когда судья Флауэрс в конце концов отдал приказ о переводе Миллигана в Афинскую психиатрическую клинику, Департамент психиатрии попытался затормозить процесс под тем предлогом, что в Афинах за ним нельзя обеспечить необходимое наблюдение. Флауэрс пригрозил, что, если Миллигана не переведут в ближайшее время, он привлечет к ответственности тех, кто затягивает дело.
В статье от одиннадцатого апреля тысяча девятьсот восемьдесят второго года, опубликованной «Колумбус диспэтч», глава Департамента психиатрии раскритиковал судью: «Мне не нравится его [Флауэрса] комментарий… Судьи не квалифицированы заниматься лечением или судить о компетентности врачей».
Когда Флауэрсу передали высказывания главы департамента, он ответил: «Я отдал приказ, и я его не изменю».
Шеф афинской полиции, услышав новости, заявил, что не хочет возвращения Билли Миллигана на подведомственную территорию. Он выразил недовольство, назвал Билли угрозой обществу и пообещал всячески препятствовать тому, чтобы его выпускали за пределы Афинской психиатрической клиники, будь то одного или под охраной.
Мэр Афин вторил его словам.
Однако университетская газета «Пост» двенадцатого апреля тысяча девятьсот восемьдесят второго года в редакционной статье «Миллиган заслуживает справедливого отношения» выразила иное мнение.
Уильям Стэнли Миллиган возвращается в Афины, и мы не можем притворяться, что нам все равно.
Однако беспокоимся мы не за студентов или горожан, а за Миллигана… Вне всяких сомнений, общественное давление, подстегиваемое СМИ и политиками Колумбуса, отрицательно сказалось на лечении его диссоциативного расстройства.
Важно, чтобы Миллиган получал адекватное лечение… Давайте не будем забывать, что Билли Миллиган – человек… И общественности нужно проявлять сострадание к таким, как он.
Мы не просим встречать Миллигана с распростертыми объятиями. Мы просим отнестись с пониманием. Это минимум, что мы должны сделать.
Через два с половиной года после перевода в Лиму (незаконного перевода, согласно решению апелляционного суда) Билли Миллиган собрал вещи, чтобы вернуться в Афины.
Когда Одноухий Джек и соцработник вывели Учителя в наручниках к автозаку, то с удивлением увидели, что во дворе за колючей проволокой выстроились пациенты и санитары, машущие на прощание и аплодирующие. Поскольку руки в наручниках у него были спереди, он смог помахать в ответ. Ему было приятно, потому что напоминало сцену прощания с героем Роберта Редфорда в конце фильма «Брубейкер». В отличие от дня свадьбы, на этот раз он слышал овации.