«Пристрелить сукина сына!»
1
По прибытии в Афинскую психиатрическую клинику пятнадцатого апреля тысяча девятьсот восемьдесят второго года охрана провела его в его прежний блок и сняла наручники. Было много улыбок и поздравлений. Старшая медсестра сказала:
– Ну, Билли, вот ты и дома.
Когда писатель навестил его несколько дней спустя, его ждал Учитель.
– Я рад, что это ты, – сказал писатель, пожимая ему руку, – давно не виделись.
Стоял теплый весенний день, они медленно прогуливались по больничной территории. Учитель сделал глубокий вдох и посмотрел вдаль, в сторону реки Хокинг.
– Господи, как хорошо, что я вернулся!
– Как ты вообще?
– Переключаюсь, без общего сознания. Слышу их голоса, но не могу с ними поговорить. А доктор Кол может. Он говорит, рейджен настаивает, что ему не место здесь, в больнице открытого типа.
– Это серьезно…
Учитель кивнул:
– Больше двух с половиной лет он контролировал Пятно, чувствовал себя живым и сильным, а теперь бесится, что его возвращают на место, с которого он пытался сбежать… – Учитель оглянулся на здание больницы и кивнул в сторону пожарного выхода: – Это ту дверь он сломал, да?
Писатель улыбнулся:
– С тех пор ее укрепили.
– Тут безопасно, и рейджен теряет власть, а с ней нелегко расстаться. Он бы предпочел сидеть в тюремной камере и править. – Учитель на несколько секунд погрузился в размышления и нахмурился. – Тяжело принимать решения. Они с артуром все время спорят. На этой неделе Пятно никто не контролирует. артур знает, что другие психиатры не одобряют регулярное использование Колом амобарбитала и что в мое лечение вмешивается Департамент психиатрии. Борьба за контроль надо мной идет сразу по двум фронтам – снаружи и внутри.
– А что твои другие?
– кевин ругается, он против амобарбитала, потому что, когда я сплавлен, не может безнаказанно делать все, что вздумается. Без амобарбитала кевин неуправляем. Хоть артур и вычеркнул его из списка нежелательных, все равно он баламут. Даже рейджену нелегко его контролировать. Когда мало общего сознания, кевин порхает на свободе, и его настроение – «вот захочу сигануть из этого гребаного окна – и сигану». За последние два года он здорово окреп. Я, если мне скучно, с радостью уйду с Пятна, а кевин Пятно обожает, и держать его в рамках нелегко. Как-то раз в ЦСПО, когда доктор Бокс делала томми инъекцию амобарбитала, кевин встал на Пятно и прорычал: «Ах ты сука!» Напугал ее до смерти.
– Почему он это сделал?
– Разозлился на то, что какая-то женщина отнимает у него власть. И…
Учитель остановился и нахмурился, точно удивляясь собственным словам, потом пожал плечами и пошел дальше.
– …И еще филип, апатичный отморозок. Он не ругается, не оскорбляет. Просто плевать на все хотел.
– Думаешь, в Афинах от нежелательных могут быть неприятности?
– рейджен уверен, что, пока доктору Колу не дают выписывать амобарбитал, нам не место в больнице открытого типа.
– Но ты же говоришь, что доктор Бокс с помощью амобарбитала контролировала нежелательных.
– Он давал ей контроль над Пятном, и она могла сказать, кто на нем и как долго, – у доктора Кола этого никогда не получалось. Он должен убедить артура и рейджена договориться между собой и поддерживать порядок, потому что я не могу прогнать кевина и филипа.
Какое-то время они еще погуляли молча, потом вернулись внутрь.
– Я бы хотел снова навестить тебя послезавтра. Ты будешь на Пятне?
– Трудно сказать, – ответил Учитель. – Столько всего происходит. Я оставлю записку, что вы должны прийти, и, если меня не будет, вас все равно кто-нибудь встретит.
Писатель хотел попросить его быть на Пятне, но заметил едва уловимое изменение во взгляде и шевеление губ – и понял, что Учитель сбежал.
– До четверга, – произнес он.
Несколько дней спустя, за обедом, доктор Кол сказал писателю, что томми изменился до неузнаваемости. Стал еще более замкнутым, чем дэнни, который появляется в моменты пыток.
Позже аллен объяснил, что произошло. Он с горечью говорил об ужасе, который испытал томми, когда после смерти Ричарда Кейса его поволокли в «прижигалку», связали ремнями и прожарили электрошоком. аллен сказал, что томми так и не оправился от потрясения. Он чувствовал себя идиотом, стыдился потери памяти и неспособности принимать решения.
Вскоре после этого Кол сказал, что между томми и алленом вспыхнула жестокая вражда. Медсестры видели, как аллен работал над портретом, а несколькими часами позже томми выходил из комнаты, брал кисть и несколькими мазками перечеркивал картину.
аллен пригрозил сделать то же самое с его пейзажами.
– Не могу добиться у томми, почему он это делает, – пожаловался Кол писателю, – может, он вам расскажет?
Писатель согласился попробовать. Однако ушло несколько дней споров и уговоров, прежде чем томми наконец объяснил:
– аллен не имел права разбалтывать вам про шоковую терапию.
– аллен знал, что тебе очень плохо. Кто-то должен был позвать на помощь.
– Это мое личное дело. Я собирался рассказать, когда поправлюсь и буду готов.
томми описал то, что помнил про «прижигалку», и согласился на перемирие с алленом.
В последующие месяцы с помощью доктора Кола Учителю опять удавалось добиваться стабильного сплавления.
К середине октября тысяча девятьсот восемьдесят второго года, опираясь на отчеты Кола о прогрессе пациента, судья Флауэрс внес поправку в судебное решение и разрешил Билли участвовать в некоторых групповых выездах в город, однако отклонил его просьбу и не позволил покидать больницу без сопровождения.
Билли начинал терять терпение, полагая, что терапию подчинили политике. Его огорчало, что судья, которому три года назад хватило смелости признать его «невиновным по причине невменяемости», теперь сдавал позиции под давлением законодателей и СМИ.
Только в апреле тысяча девятьсот восемьдесят третьего года Флауэрс разрешил поездки в город на весь день – и даже тогда Билли выезжал только в сопровождении члена лечащей команды или другого «ответственного лица».
Билли не понимал, почему с ним по-прежнему обращаются иначе, чем с другими пациентами – включая убийц, – которым разрешалось самостоятельно покидать пределы больницы, если психиатр говорил, что они больше не опасны для себя и окружающих.
По его словам, с момента ареста в октябре тысяча девятьсот семьдесят девятого года он не нарушил ничего, даже улицу на красный свет не перешел. Он был образцовым пациентом и выдержал издевательства, которые мало кто стерпел бы. Его коробил уже сам факт хождения с провожатым, а наличие списка «одобренных лиц» и вовсе бесило.
В этом списке числился писатель, несколько санитаров и молодая медсестра по имени Синди Моррисон, в обязанности которой входило проводить с Билли почти весь день. Как большинство тех, кто верил, что с Билли обходятся несправедливо, Синди при любой возможности его защищала.
Афинская лечащая команда свободно интерпретировала постановление судьи Флауэрса и определила, что «выезд на день» начинается с семи утра и продолжается до темноты. На практике он длился до отбоя, то есть до десяти вечера. Чтобы подготовиться к тому моменту, когда ему позволят ночевать вне больницы, Билли снял дом и целыми днями там рисовал.
К несчастью, дом этот находился через дорогу от дома сына шерифа афинского округа, Роберта Аллена.
2
Двадцать первого июля тысяча девятьсот восемьдесят третьего года спецагент Говард Уилсон по распоряжению главы Управления по условно-досрочному освобождению начал тайную слежку за Билли Миллиганом, когда тот в сопровождении медсестры покидал больницу.
Шериф Аллен проинформировал агента Уилсона, что Миллиган ежедневно выезжает из больницы на желтом пикапе «Датсун» с черной крышей, который зарегистрирован на Синди Моррисон. Он описал ее как женщину среднего сложения, примерно метр шестьдесят ростом, с очень черными волосами до плеч. Миллиган, по его словам, с конца прошлого месяца проводил все время в снятом им доме.
Шериф предложил дом своего дяди, расположенный в том же районе, в качестве наблюдательного пункта.
Агент Уилсон, надев грязные джинсы, фермерскую кепку и натянув на круглое брюшко тесную рваную футболку, поехал к месту слежки. Он припарковался и подошел к участку Миллигана с запада, через лесок. Поскольку двор и дом отсюда видно не было, он обогнул участок и зашел с востока.
Неожиданно залаяли собаки. Миллиган вышел из дома и спустил их.
– Фас, Цезарь! Ищи сукина сына! Взять его, Таша!
Уилсон отступил в лес, опасаясь собак, и потом до темноты наблюдал за домом. На крыльце зажглась лампочка. Миллиган и темноволосая женщина уехали на желтом «Датсуне».
Когда на следующее утро, в семь двадцать шесть, Уилсон вернулся, лампочка на крыльце еще горела, а машины у дома не было. В семь сорок девять «Датсун» подъехал, и Уилсон сфотографировал в машине Миллигана и темноволосую женщину.
Тем же вечером шериф Аллен предложил Уилсону притвориться охотником на сурков и вручил ему винтовку двадцать второго калибра.
В отчете Уилсон записал: «Когда я подошел к дому, Миллиган работал во дворе газонокосилкой. Я заговорил. Извинился за беспокойство и объяснил, что охочусь на сурков. Досрочно освобожденный разрешил охотиться на его участке и понадеялся, что я избавлю его от сурков. Я направился на соседнее поле, а он продолжил подстригать газон».
Позднее Уилсон опросил соседей, которые дружно подтвердили, что часто видят, как Миллиган рисует в поле, и что обычно с ним черноволосая женщина.
Двадцать второго июля Уилсон закончил наблюдение в восемь вечера. Когда он надиктовывал отчет в местном офисе Управления по УДО, позвонил шериф Аллен и сказал, что видел, как Миллиган и черноволосая женщина, которую он опознал как Синди Моррисон, шли в центре Афин по Корт-стрит, и что он их сфотографировал.
Синди Моррисон сказала Билли, что ее пугают угрозы и слежка.
– Ты правда думаешь, что тебя хотят убить?
– Да, я знаю, что это киллер. Кто-то меня заказал. Им надо, чтобы я или сдох, или провел остаток дней в тюрьме.
– Мне страшно, Билл. Наверно, мне лучше уехать. Нам больше не надо видеться.
– Ты права. Я буду скучать, но не хочу, чтобы ты жила в страхе.
Двадцатого сентября газета «Пост» сообщила, что шериф Аллен признался в организации слежки. «Сотрудники Управления по условно-досрочному освобождению включились в дело по моей просьбе, – заявил он репортеру, – я сам с ними связался». Когда другой журналист упомянул, что, согласно постановлению суда, Миллиган, с разрешения врача, может покидать больницу на день в сопровождении Синди Моррисон, Аллен возразил: «Если он здоров, надо отправить его в тюрьму».
Мнение шерифа разделяли многие, кто не понимал сложные отношения Миллигана с Управлением по условно-досрочному освобождению. Поскольку его признали «невиновным по причине невменяемости» за нападения на женщин в тысяча девятьсот семьдесят девятом году, то его, согласно действующему законодательству Огайо, не могли посадить в тюрьму за эти преступления. Его можно было лишь содержать в психиатрических клиниках строгого режима, пока Департамент психиатрии не сочтет, что он более не представляет угрозы для себя и окружающих. Это был момент, когда большинство пациентов психиатрических клиник отпускали домой. Именно этого с нетерпением ждал Билли.
Он и его адвокаты полагали, что Управление по УДО разрешит ему жить на свободе, под наблюдением в течение нескольких лет, а затем окончательно снимет поводок.
Миллигана беспокоили доходящие время от времени слухи о том, что Джон Шумейкер, глава Управления по условно-досрочному освобождению, руководствуясь какими-то собственными мотивами, выжидает момента, когда Департамент психиатрии объявит его неопасным, чтобы отправить в тюрьму за нарушение условий досрочного освобождения – для отбывания остатка срока от двух до пятнадцати лет, согласно первоначальному приговору.
Однако поскольку его адвокат, Алан Голдсберри, навел справки и получил заверения, что это неправда, Билли попытался прогнать тревожные мысли из головы.
После следующего слушания по его делу судья Флауэрс – несмотря на противостояние со стороны шерифа Аллена – наконец одобрил программу, разрешающую Билли ночевать вне больницы. Третьего февраля тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года на первой полосе «Колумбус ситизен джорнал» появился огромный заголовок «Отмена сопровождения – Миллиган получает больше свободы».
Репортер Гарри Франкен процитировал Миллигана, который заявил со скамьи подсудимого: «Моя жизнь изменилась. Я точно знаю, что хорошо и что плохо, и мне не все равно. Меня насиловали. Я ненавидел. Мои действия были направлены не против женщин, они были направлены против всех. Я думал, что так устроен мир: один человек причиняет боль другому… Мне было все равно, жить или умереть».
В следующем году конфронтация между Миллиганом и шерифом Алленом усилилась, и Аллен в конце концов арестовал его за преступление, которого, как клялся Билли, он не совершал.
Подробности инцидента были переданы в Управление по условно-досрочному освобождению:
ОТЧЕТ
Двадцать второго ноября тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года по сараю Джорджа Миснера из Афин, Огайо, выстрелили из охотничьего ружья. Пуля прошла через стену сарая, трейлер, стоявший в нем, холодильник в трейлере, противоположную стену трейлера и застряла в стене сарая. Общий размер ущерба составил… более тысячи шестисот долларов. Некий Брюс Рассел признался сотрудникам управления шерифа афинского округа, что произвел данный выстрел… Рассел заявил, что за рулем автомобиля был выпущенный условно-досрочно Миллиган… Мистер Рассел также сказал Дейву Малависте из афинского психиатрического центра, что выпущенный условно-досрочно Миллиган находился рядом с ним (Расселом) во время инцидента и что он (Миллиган) знал о его намерении. Следует отметить, что в заявлении мистера Рассела, сделанном в прокуратуре афинского округа, он сказал, что «не уверен», знал ли Миллиган о его (Рассела) планах.
Кроме того… заместитель прокурора Той… [сказал], что Миллигану могут быть предъявлены обвинения в том, что он угрожал убить шерифа афинского округа и его семью. Следует отметить, что угроза касалась шерифа Роберта Аллена.
Брюсу Расселу, бывшему сотруднику Афинской психиатрической клиники, который произвел выстрел, были предъявлены обвинения в вандализме. Он несколько раз менял свои показания и, после допроса шерифом Алленом, заявил прокурору, что рассказывал по-разному, поскольку Миллиган ему угрожал.
Месяц спустя, за пять дней до Рождества, когда Билли наблюдал за тем, как рабочие лесозаготовительной компании срезают на его участке деревья, чтобы проредить насаждение, к дому подъехала полицейская машина. Из нее вышел шериф Аллен и предъявил ордер на арест.
Поскольку Рассел, который дал письменные показания под присягой, теперь говорил, что Миллиган не знал, что происходит, обвинение в вандализме заменили на «пособничество в совершении вандализма».
Суд присяжных отказался привлекать Билли к уголовной ответственности и отклонил обвинения. Шериф Аллен продолжал настаивать и сообщил, что нашел свидетелей, которые подтвердят, что за рулем автомобиля был действительно Миллиган. Но поскольку заместители прокурора Роберт Той и Дэвид Уоррен на предварительном слушании заявили суду, что у них нет доказательств, председательствующий судья признал Миллигана невиновным.
Обвинители заявили, что представят доказательства другому суду присяжных и будут ходатайствовать о возбуждении уголовного дела по тем же обвинениям.
Билли понял, что не только шериф, но и обвинители настроены посадить его, несмотря ни на какие расходы налогоплательщиков, и почувствовал, что рассоединяется. Он пытался удержать Учителя на Пятне, но страх и стресс стали частью паранойи, которая могла вот-вот растворить клей, удерживающий его в сплавленном состоянии. Он никому не сказал об этом, включая доктора Кола.
И очень обрадовался, когда из Колумбуса на помощь Алану Голдсберри в качестве второго адвоката приехал Гэри Швейкарт.
Голдсберри заявил суду, что арест негативно отразится на статусе Миллигана как досрочно освобожденного. Если его привлекут за противоправное деяние, управление может задержать его как нарушителя условий досрочного освобождения. «Жалобы в суд должны сопровождаться доказательствами. Обвинители доказательств не предоставили, но над головой нашего подзащитного нависла туча. И мы хотим ее разогнать».
Швейкарт добавил, что со стороны обвинения имеют место процессуальные нарушения. «Арестовывая Билли, они заявляли, что у них есть доказательства, – сказал высокий бородатый защитник, – но ничего не представили в суде. Посмотрим, что они еще придумают».
Брюс Расселл, который произвел выстрел из ружья, признал себя виновным в вандализме и был выпущен без залога.
3
Поскольку к ответственности Миллигана не привлекли, судья Флауэрс перешел к следующей фазе одобренной программы лечения. Во время слушания в Колумбусе Флауэрс расширил условия «пребывания вне больницы» и объявил: Билли должен возвращаться в Афинскую психиатрическую клинику по меньшей мере раз в неделю для продолжения лечения, а также уведомлять больницу, если захочет выехать за пределы афинского округа.
Несколько рассерженных феминисток из Национальной организации женщин громко запротестовали в зале суда. Одна вскочила и крикнула: «Я требую, чтобы женщин Огайо предупредили, что известный насильник выходит на свободу!»
На улице другая женщина пыталась броситься на Билли, но друзья ее удержали.
Он сказал, что понимает их чувства. Знает, что такое ненависть, потому что его много раз насиловал отчим. «Но я не животное, каким изображают меня СМИ. Приезжайте ко мне в Афины и познакомьтесь с настоящим Билли Миллиганом».
«Желаю вам всего наилучшего, – сказала еще одна женщина. – Но вы должны понять, что всякий раз, как упоминается ваше имя, миллионы женщин в страхе вздрагивают».
Три недели спустя Билли переехал из района шерифа Аллена на ферму, где начал в качестве дополнительного заработка, помимо дохода от картин, разводить мясной скот.
Вскоре после этого в Афины, чтобы взять у Билли интервью, приехала Сильвия Чейс. Телевизионная группа ее программы «20/20» засняла, как он гуляет с собаками, ходит по окраине города, дает корм скоту и рисует. Большинство горожан согласились дать своему печально знаменитому соседу еще один шанс.
Однако шериф Роберт Аллен был все так же яростен в своих нападках.
Вот что он заявил еженедельнику «Бостон Феникс»: «Если бы этот сукин сын [Миллиган] отправился за изнасилования в тюрьму и отсидел положенный срок, то сейчас уже вышел бы на свободу и жил, как мы с вами. Черт, если посмотреть, сколько времени он провел в психушках, то выйдет больше, чем если бы его сразу посадили. Но это к делу не относится. Он по-прежнему должен обществу несколько лет за решеткой за изнасилования. Мне как-то сказали, – добавил Аллен с широкой улыбкой, – что у меня был шанс решить проблему, а я им не воспользовался. Надо было пристрелить сукина сына и сбросить тело в какой-нибудь карьер в округе Мегс».
Две недели спустя Билли позвонил адвокату и сообщил, что Аллен с заместителями явились к нему домой в час ночи и снова арестовали его за пособничество в стрельбе по сараю.
Билли заявил о невиновности, но не смог выложить семьдесят тысяч залога, и Аллен запер его в местной афинской тюрьме.
Там Билли был избит в кровь.
Два дня спустя его сокамерники, Лэрри Сейбо и Майрон Маккормик, отправили письмо в газету «Колумбус ситизен джорнал», и та восьмого марта тысяча девятьсот восемьдесят пятого года напечатала их рассказ, а также опровержение шерифа.
Вчера шериф Аллен заявил, что расследует обвинения двух заключенных в том, что он якобы подговорил их убить Уильяма С. Миллигана и «обставить это как самоубийство»…
Аллен сказал: «Я выведу их на чистую воду», – намекая, что, возможно, предъявит новые обвинения вышеуказанным заключенным или Миллигану.
Во вчерашнем интервью, которое было дано в афинской окружной тюрьме, Маккормик заявил, что двадцать пятого февраля Аллен договаривался об этом и с третьим заключенным, Майклом Дейем…
Сейбо утверждает, что Аллен говорил с ним во время обыска двадцать пятого февраля, когда заключенных вывели из камер. «Он хотел заказать Билли Миллигана и обставить это как самоубийство. Обещал хорошо заплатить», – написал Сейбо.
Маккормик сообщил: «Он [Аллен] спросил, помогу ли я повесить Билли и представить это как самоубийство. Обещал, что тогда меня освободят раньше срока…»
…Источники, близкие к Миллигану, заявляют, что он крайне удручен и, возможно, переживает рецидив болезни из-за новых обвинений и тюремного заключения.
Шериф Аллен заявил «Афинским новостям», что не видит никакого конфликта интересов в том, что он расследует обвинения против самого себя. «А кто сделает это лучше?» – добавил он.
Позднее он объявил прессе, что расследование показало необоснованность обвинений. Капитан афинской полиции Клайд Бизли, который, по просьбе шерифа, также принял участие в проверке, сказал, что один из заключенных признался, что солгал и что все это – дело рук Миллигана, который хочет дискредитировать Аллена.
Однако Гэри Швейкарт и общественный защитник штата Огайо Рэндалл Дана – убежденные, что Билли действительно грозит опасность, – добились судебного решения о его переводе из афинской окружной тюрьмы обратно в ЦСПО (к тому времени переименованное в Судебно-психиатрический центр имени Тимоти Моритца) – для проведения психиатрической экспертизы. А девятого апреля тысяча девятьсот восемьдесят пятого года судья Мартин отдал приказ о его переводе в государственную больницу города Массиллон на северо-востоке штата, где он должен был находиться до следующего судебного слушания через два с небольшим месяца.
А между тем Брюс Рассел – тот, кто на самом деле выпустил пулю по сараю своего бывшего начальника, – через тридцать дней вышел на свободу.
После целого ряда обследований семнадцатого июня тысяча девятьсот восемьдесят пятого года томми в наручниках доставили из Массиллона в Судебно-психиатрический центр имени Моритца. Когда его вели в приемное отделение, томми заметил знакомую фигуру и вздрогнул.
– Кто это? – спросил он проходящую мимо медсестру.
– Наш новый клинический директор.
– Похож на…
– Это доктор Льюис Линднер, его недавно перевели сюда из Лимы.
Слова «Линднер» и «Лима» соединились и эхом отозвались в лабиринте его сознания, долетев до самых потаенных уголков памяти в Месте смерти.