Смертная голодовка
1
Рэнди Дана оказался в неловкой ситуации, его репутация и карьера были поставлены под угрозу. Поскольку во время ареста Миллигана он оказался рядом, ФБР и прокуратура в Колумбусе решали вопрос о полномасштабном расследовании его роли в действиях Миллигана после побега.
Двадцать пятого ноября «Колумбус диспэтч» опубликовала заявление Даны:
Общественный защитник отрицает, что скрывал беглого Миллигана
«За пять лет нахождения в этой должности я ни разу не прятал беглых преступников, не участвовал ни в каких противоправных действиях и не собираюсь делать этого впредь…»
Вчера Дана заявил, что не планировал встречу с находящимся в федеральном розыске Миллиганом и не знал о его местонахождении.
«Зачем бы я стал это делать? Я что, идиот? Думаете, я бы рискнул лицензией на практику или свободой, укрывая клиента?»
Тем не менее адвокат, которого Дана нанял для своей защиты в связи с обвинениями в укрывательстве Миллигана, напомнил ему, что следует подумать о будущем, и посоветовал больше не представлять Билли в суде. «Если тебе предъявят обвинения, Билли могут привлечь в качестве свидетеля, и ему придется рассказывать, как все было. Он легко может перевести на тебя стрелки и заявить, что ты все это устроил».
Дана не хотел бросать Билли, но друзья и коллеги продолжали наседать.
Во время организационной встречи адвокатов по уголовным делам его убеждали отказаться от защиты Миллигана, а он настаивал, что тот сейчас, как никогда, в нем нуждается. Разговор продолжался, они много пили и спорили до поздней ночи.
– То, что ты был с Билли во время ареста во Флориде, тебя скомпрометировало. Налицо конфликт интересов.
– Дело не только в тебе лично, Рэнди. Это скажется на работе всей организации. У тебя есть и другие подзащитные – некоторые в камере смертников, подумай о них.
– Даже Билли не выиграет от того, что ты продолжишь заниматься его делом. Пора передать его кому-то другому.
Решимость Даны поколебалась:
– Кто еще за это возьмется?
– Гэри Швейкарт, например. Он участвовал с самого начала, Билли ему доверяет.
Дана устало покачал головой:
– Он перешел к частной практике, а у Билли нет денег.
– Для Гэри это никогда не было решающим фактором, ты же знаешь. Он возьмется на безвозмездной основе.
– Это нечестно по отношению к Гэри, – не сдавался Дана.
– Нечестно будет по отношению к твоей семье и людям, которые на тебя работают, если ты продолжишь его представлять. Нечестно даже по отношению к Билли.
Дана вздохнул, напряжение спадало.
– Наверно, вы правы. Но только если Гэри согласится.
Гэри Швейкарт согласился представлять Билли, круг замкнулся.
Девятого декабря тысяча девятьсот восемьдесят шестого года он приехал к Билли во франклинскую окружную тюрьму, через девять лет и один месяц после того, как они с Джуди Стивенсон впервые взялись за это дело.
– Помнишь, что́ я сказал тебе здесь при первой встрече?
Билли кивнул:
– Ты сказал дэнни: «Держи язык за зубами, потому что у стен есть уши».
– Да, и ничего не изменилось. Никто из твоих ни с кем, кроме меня, разговаривать не должен.
Билли кивнул.
– Кто ты сейчас? – спросил Гэри.
– аллен.
– Я так и думал. Передай мое указание остальным и держи их в узде.
– Попробую, Гэри, но ты же знаешь, я здесь не главный.
Вернувшись в контору, Гэри позвонил своему близкому другу и бывшему начальнику, молодому общественному защитнику округа Франклин Джеймсу Куре, и сказал, что вновь представляет Билли, на общественных началах.
– Уже назначено слушание по поводу того, кто и где его будет лечить. А Управление по условно-досрочному освобождению ждет не дождется, когда можно будет упрятать его в тюрьму. Один я с Шумейкером и Управлением по УДО не справлюсь. Мне нужна помощь окружного общественного защитника. Хорошо бы, чтобы твоя контора взялась официально его представлять, а я стану вторым адвокатом.
На встрече коллегии адвокатов, когда Рэнди Дану убедили отказаться от защиты Билли, Джеймс Кура сидел молча. Он сразу понял, что если Гэри согласится, то ему нужна будет помощь. На расходы по этому процессу суд выделит не больше ста долларов.
Никто другой в здравом уме не возьмется бесплатно за такое сложное дело. Только идеалист Гэри будет вести эту безнадежную битву просто из принципа. Это одна из причин, почему он восхищался Гэри и так с ним сдружился. Теперь – несмотря на доводы рассудка – Кура не мог отказать ему в просьбе.
– Ты прав, – ответил он. – Тут слишком много политики, и, пожалуй, никакая другая юридическая контора тебе с этим не поможет. Я приставлю тебе в помощь кого-нибудь из моих подчиненных.
Но в офисе адвокаты Куры запротестовали, что у них и так большая нагрузка и что Билли Миллиган – слишком скандальная фигура, слишком известная, чтобы у кого-то из них были шансы на успех.
– Это твой клиент, – сказала ему Джуди Стивенсон. – Тебе следовало быть его адвокатом с самого начала.
Кура понял, на что она намекает. Давно, в семьдесят седьмом, когда Кура поручил им дело, казавшееся классическим изнасилованием, Гэри пришел к нему в кабинет и сказал, что они с Джуди Стивенсон одни его не потянут. Первый случай защиты на основе невменяемости человека с диагнозом диссоциативного расстройства идентичности непременно повлечет бурную национальную, а то и международную реакцию прессы и политиков.
В то время Кура был директором офиса общественного защитника и лично брался только за неприятные дела, от которых остальные его сотрудники отказывались: трудных клиентов, которые увольняли адвокатов, создавали помехи в работе, и сумасшедших. Их так и называли – «дела для Куры».
В семьдесят седьмом Гэри и Джуди так и не уговорили его представлять Миллигана, и вот теперь она снова, как в старые времена, его уламывает. Билли числился главным подозреваемым в деле об убийстве, и Джон Шумейкер, глава Управления по условно-досрочному освобождению, занял еще более жесткую позицию, намереваясь отправить Билли в тюрьму, как только он выйдет из-под юрисдикции Департамента психиатрии.
– Мы не можем отдать его Шумейкеру, – произнес Гэри.
– Хорошо, – ответил Кура, – я буду помогать, придерживать Шумейкера, где надо, но основная ответственность на тебе.
Швейкарт и Кура попросили суд снова назначить доктора Стеллу Каролин лечащим врачом Билли, но прокурор округа Франклин выступил против, заявив, что Департамент психиатрии не одобряет ее кандидатуру, поскольку она не состоит в штате судебно-психиатрического центра.
Судья Мартин постановил, что до следующего слушания через два месяца Миллиган опять будет помещен в Судебно-психиатрический центр имени Тимоти Б. Моритца в Колумбусе.
Двенадцатого декабря «Колумбус диспэтч» писала:
…Вчера на закрытом [судебном] заседании было решено, что Миллигана направят на лечение под руководством доктора Льюиса А. Линднера, заведующего отделением, или другого штатного врача…
2
В тот день, когда его заперли в Судебно-психиатрическом отделении имени Моритца, снова во власти доктора Линднера, Билли ощутил, что ему теперь все равно. Он ходил туда-сюда по комнате, рассматривал пол, считал на нем квадратики и в конце концов решил, что уйдет из жизни.
Несмотря на поддержку Гэри, он потерял последнюю надежду. Он знал, что систему не изменить, все повторится, его будут вечно переводить из одной больницы в другую. Он живо представил, как прозябает следующие двадцать или тридцать лет в отдаленных закоулках психиатрических больниц.
Дальше так существовать он не собирался.
Раньше он манипулировал людьми, грозя самоубийством, но теперь ему было не до манипуляций.
Он узнал, каково быть свободным и жить без позорного клейма, каково чувствовать, что можешь добиться успеха в чем угодно. Но общество никогда ему этого не позволит.
Лучшее, что теперь остается, – это умереть. Куда бы он ни попал после смерти – если там вообще что-то есть, – он сможет начать все заново. Он не знал, что происходит после смерти, но что угодно будет лучше, чем крутиться и крутиться во вращающейся двери без выхода.
Он хотел выйти.
Но как?
Врачи поместили его под круглосуточное наблюдение, и на этот раз он даже не мог посидеть в одиночестве на унитазе. Поскольку в его истории болезни были зафиксированы попытки покончить с собой, за ним постоянно следили.
Во время сумятицы артур, рейджен и аллен спорили о том, чтобы поставить точку.
В конце концов рейджен согласился с доводом артура, что единственным настоящим и всеобъемлющим способом защиты от ментальной и душевной муки была смерть. Сделав осознанный выбор положить всему конец, они смогут контролировать судьбу.
В качестве способа выбрали голодовку.
Это решение принесло покой. Надо только переждать несколько дней агонии голода. Сначала будут галлюцинации и эйфория, а потом физическая, умственная и душевная боль уйдут – навсегда.
Он не манипулировал. Он больше не в силах был терпеть, как его используют в своих целях врачи, политики и СМИ. Не мог быть главным подозреваемым в убийстве человека, который живет и здравствует.
Он постепенно, методично уменьшал объем съеденной пищи, чтобы сделать процесс менее болезненным для детей. артур сказал, что детей надо подготовить, попросить быть храбрыми. Он сказал им, что для того, чтобы переехать в новый дом, где у каждого из них будет своя комната и не придется делить одну на всех, надо какое-то время не есть. Какой ребенок откажется от своей комнаты?
Никакого потрясения для системы. Через неделю чувство голода ушло. Поскольку за ним велось постоянное наблюдение и санитар делал записи в журнале каждые пятнадцать минут, врачи скоро поняли, что он почти ничего не ест.
Санитарам велели поощрять его лучше питаться.
Его стали взвешивать. Сначала каждое утро, затем – дважды в день. Когда пригрозили отобрать сигареты, если не начнет есть, он только пожал плечами и сказал, что курить вообще вредно. Он не посвящал их в свои планы. Они не знали, что внутри он уже умер.
После нескольких дней частичного голодания он услышал, как артур говорит детям, что все идет по плану.
– Мы здесь, в Месте смерти. Будет немножко больно и немножко голодно. А потом у нас появится свой дом. И тогда можно будет делать все, о чем мечтали. И каждый из вас все время будет на Пятне. И мы все встретимся.
Это, разумеется, было ложью. Но артур не знал, что еще сказать.
Крики детей о том, что хочется есть, привели к ожесточенному спору, потом к логическим объяснениям, а потом к полному согласию. Последнее совещание произошло на шестой день. Последнее переключение, последний провал в памяти. Рождение вновь. Окончательное решение – все его составляющие согласились на смерть.
Голоса и звуки в голове стихли. Впервые в жизни он искренне хотел умереть.
Администрация больницы считала голодовку несерьезной.
Пока он не прекратил есть совсем.
И тогда они столкнулись с реальностью проблемы по имени Миллиган. Они пытались поколебать его решимость, думая, что он торгуется.
Говорили: «Скажи, чего ты хочешь». Подразумевали: «Мы выполним требования, и ты начнешь есть».
– Я ничего не хочу, – отвечал он. – Оставьте меня в покое.
Он не делал громких заявлений. Просто однажды за весь день ничего не съел. Когда менялась смена, дежурный записал:
2 января 1987 г.: Билли весь день ничего не ел. Последите. Может быть, он заболевает. Похоже на грипп.
Когда прозвучал сигнал к ужину, санитар спросил:
– Эй, парень, ты что, не хочешь есть?
Билли только с улыбкой покачал головой.
– Ты, случайно, не под кайфом?
Билли продолжал улыбаться.
– Ладно, парень, не хочешь – не надо.
После того как Билли отказался от завтрака второй день подряд, пришли врачи.
– Оставьте меня в покое, – сказал он, глядя в пол. – Я счастлив. Я доволен. Просто оставьте меня.
– Сделайте анализ крови, – велел врач. – Проверьте на наркотики.
Результат анализа был отрицательным.
Первые несколько дней репортеры утверждали, что ему тайком проносят в больницу еду. Департамент психиатрии пригласил для проверки сторонних наблюдателей.
Потом он перестал разговаривать.
Понимание того, что они больше над ним не властны, приносило большое удовлетворение. Осознание, что он сам контролирует свою жизнь, потому что умрет, а им придется нести его задницу вверх по ступенькам и вон из больницы. Как бы ни хотели они сделать его вечным пленником, они не могли посадить под замок его мозг, а теперь не смогут запереть и тело. Он уходит.
Билли с изумлением обнаружил, что это самые счастливые дни в его жизни. Уже был виден конец. Скоро все закончится. Он чувствовал удовлетворенность. Были сожаления по поводу прожитой жизни: он использовал людей, причинил боль тем трем женщинам, когда был не в своем уме.
Но он больше не жалел себя, ибо он уходил. Конечно, хорошо бы побыть мухой на стене и подслушать, что станут говорить после его смерти. Он с нетерпением ждал того, что будет дальше.
Жжение в груди буквально разрывало сердце. Какая-то часть его говорила: «Давай! Уйди… Сделай следующий шаг». Но крошечные остатки инстинкта самосохранения шептали: «Нет… Нет…»
Это была не физическая, а жесточайшая душевная боль в его настоящем сердце, где собрались тревоги и страдания его жизни. Оно болело и отчаянно жгло.
Он знал, что можно на время отогнать все это с помощью алкоголя или наркотиков, но, когда придешь в себя, все вернется. А значит, пора уходить. Стетоскопом эту боль не услышишь, но она там, как пламя под кожей.
Единственный способ ее остановить – согласиться на смерть. Принять решение умереть – это как спустить курок.
Согласие на собственную смерть прогнало боль.
Он задумался, так ли чувствовал себя его настоящий отец, Джонни Моррисон, когда завел машину в закрытом гараже.
Он летел над болью…
Начались галлюцинации.
Через десять дней без еды он начал видеть вещи, которые прежде не мог и вообразить. Тысячи птиц за окном казались настолько реальными, что он спрашивал окружающих: «Вы их видите?»
Потрясающие оттенки пурпурного и бриллиантового голубого – он оглядывался, чтобы понять, откуда они взялись, но не находил источника.
Образы и звуки смерти.
Вспомнилось, как Чалмер закопал его живьем, когда ему не было еще и девяти. Тогда дэнни тоже увидел цвета смерти…
3
Утро, середина июня, кукуруза выше колена, сверкает роса, на ветровом стекле блестят капельки.
Маленький Билли ждет в машине. На нем серые широкие хлопчатобумажные брюки, футболка и синие парусиновые шлепки.
Чалмер выходит из дома, шагает быстро, на ходу надевая кобуру от пистолета двадцать второго калибра.
Рывком включает передачу и выруливает на дорогу, взвизгнув покрышками.
Когда Билли увидел, что он сворачивает с двадцать второго шоссе на дорогу, ведущую к кладбищу, то испугался. Но Чалмер велел ему сидеть в машине, а сам прошел к маленькому кладбищу за двенадцатигранным забором. Из-за высокой травы было не видно, что он там делает, но вернулся он более спокойным, и они поехали дальше на север по двадцать второму. Это было странное маленькое кладбище, и Билли слышал страшные истории про поклонников дьявола и маленького мальчика, который там похоронен.
Мелькнул вопрос: что значит быть мертвым?
На вершине холма Чалмер остановился у бара «Оазис», вышел и спустя час вернулся с упаковкой из шести банок пива. Всю дорогу до фермы пил. Разгрузив трактор, швырнул Билли тяпку и велел пропалывать кукурузу.
Когда Чалмер спустился на тракторе с холма, Билли полол и смотрел в землю. Внезапно кулак отчима ударил его в висок.
– Сорняки не пропускай, мать твою!
Моргая сквозь слезы, Билли лежал на земле, глядя на злого великана. Чалмер пошел к сараю, большими глотками отхлебывая пиво. Через некоторое время крикнул из сарая:
– Иди сюда!
Билли робко подошел к двери, опасаясь заходить.
– Подержи, – указал Чалмер на диск культиватора, – вставлю болт.
Как только Билли взял его обеими руками, Чалмер со всей силы ударил его сзади по голове. Билли упал, приземлившись на культиватор. Чалмер пошарил сзади и вытащил красный резиновый шланг, который использовал для наказания, и связал ему руки.
Билли плакал, кричал и упирался ногами в землю. Чалмер привязал его к бороне.
– Ты знаешь, что твоя мать шлюха, а ты ублюдок? Они с Джонни Моррисоном никогда не были женаты! Ты выродок клоуна-еврея и шлюхи!
Билли пытался выпутаться.
– Я тебе не верю!
Чалмер схватил его за штаны и волосы и поволок наружу. Вспоминая кладовку для хранения продуктов, где Чалмер привязал его к столу и изнасиловал, Билли решил, что он хочет снова это сделать. Однако на сей раз Чалмер потащил его к кукурузному полю и швырнул к дереву. Билли истошно закричал, и Чалмер вытащил пистолет.
– Раскроешь пасть – застрелю!
Чалмер развязал Билли руки и бросил ему лопату:
– Копай.
Билли зажмурился. Все потемнело.
дэнни поднял глаза, недоумевая, чем он провинился, что папа Чал так сердится:
– Почему? Что я сделал?
– Копай канаву.
дэнни принялся копать, как велел Чалмер, метр глубиной и полтора длиной. Когда было почти готово, Чалмер допил последнее пиво, отшвырнул банку и схватил лопату.
– Никчемный ублюдок! Лопату надо ставить прямо, вот так. Потом ногу сверху и давишь, а потом откидываешь.
Он швырнул землю в лицо дэнни.
– Ничему тебя не научить, сучий выродок!
Он ударил дэнни по животу плашмя лопатой, а когда тот скорчился и рухнул, пихнул его ногой в канаву и прижал ботинком.
На лицо дэнни посыпалась земля. Извиваясь, он схватил ботинок и оттолкнул. Папа Чал споткнулся и чуть не упал на него сверху. Чалмер выхватил пистолет и приставил дэнни к голове. Свободной рукой потянулся в сторону, схватил кусок ржавой трубы и прижал ее дэнни к лицу, царапая кожу. Другой конец прислонил к краю ямы.
– Дыши сквозь трубу или сдохнешь!
Чалмер кидал и кидал землю. дэнни чувствовал, как ботинок ее утрамбовывает. Земля вокруг прибывала, и дэнни внезапно стало холодно. Он едва мог пошевелить головой. Подумал, что если согнуть ноги в коленях, то, наверно, пробьешься наружу, но Чалмер тогда его пристрелит. Может быть, если лежать тихо, он уйдет.
дэнни слышал отдаленный рокот слов, как будто Чалмер кричал что-то небу, удары лопатой – как будто он колотил ею по деревьям. Ощутил вес Чалмера, который сначала ходил по нему сверху, а потом остановился. дэнни показалось, что его грудную клетку сейчас разорвет. Неожиданно по трубе на глаза, щеки и рот потекла жидкость, и он почуял запах мочи папы Чала. Закашлялся. Его вырвало.
Так вот что значит умирать…
Он вспомнил маму и Кэти. Что теперь с ними будет…
Вернется ли Джимбо из гражданской авиации? Защитит ли их?
Снова ощутил пинок. На этот раз Чалмер не утрамбовывал, а отбрасывал землю. Потом все исчезло.
Пришел дэвид, чтобы принять на себя боль.
В голове невнятно журчали голоса. Ласковым и ясным был только голос адаланы, которая, успокаивая детей, пела старую детскую песенку: «Двадцать дроздов запекли в пироге… разрежь, и они запоют…»
томми тщетно пытался высвободиться из опутавших его веревок.
аллен расталкивал ногами землю.
Снова появился дэнни и закашлялся.
Чалмер развязал веревки и бросил ему мокрое полотенце. дэнни вытер грязь с лица, шеи и ног. Он старался держаться подальше от Чалмера. Всякий раз, когда Чалмер поворачивался, дэнни вскакивал, готовый убежать. Он не говорил ни слова, только всхлипывал и старался не путаться у сумасшедшего отчима под ногами.
По дороге домой Чалмер снова заехал в «Оазис» и пробыл там около часа…
Билли открыл глаза и удивился, откуда у него в волосах и ушах столько земли. Он привык, что перепачкивается на ферме, но это уже было ни в какие ворота. Потом из «Оазиса» вышел Чалмер с упаковкой пива.
Отчим сел за руль, повернулся и свирепо посмотрел на Билли налитыми кровью глазами:
– Если проболтаешься матери, в следующий раз закопаю тебя в сарае и скажу этой сучке, что ты убежал, потому что больше ее не любишь.
«Проболтаюсь о чем?» – хотел спросить Билли, но промолчал.
Они ехали домой по двадцать второму шоссе. Чалмер щелкнул вставными зубами, оскалившись в ужасной ухмылке.
– Раскроешь рот и станешь вякать – вышибу из твоей мамаши дух.
Билли понял, что не может никому ничего сказать.
Когда приехали домой, он пошел в ванную, а потом спустился в подвал позади дома, где хранил краски и карандаши, сел на пол и затрясся. Он был испуган и зол, кусал губы, кусал руку. Раскачивался взад-вперед и беззвучно плакал больше часа.
Нельзя, чтобы мама узнала. Если она что-нибудь скажет, Чалмер снова ее изобьет, может быть, до смерти.
Билли мечтал, чтобы время исчезло… В тот день он понял, что надо придумать, как себя защищать. Он слишком мал, чтобы тягаться с Чалмером, но он должен найти способ ему противостоять и выжить.
Он стал уходить в себя на все более долгое время, растерянно возвращаясь к реальности в самых неожиданных местах.
Когда начался учебный год, он забеспокоился, что, регулярно уходя из сознания, влипнет в неприятности. Он по-прежнему слушался учителей и хорошо себя вел, но их слова обессмыслились. Если его останавливали, когда он выходил из класса, он просто обходил человека вокруг. После того, что сделал с ним Чалмер, остальное не имело значения. Никто больше не причинит ему боль. Хуже того, что он испытал, уже ничего не будет.
Чалмер насиловал и истязал Билли следующие пять лет, пока тому не исполнилось четырнадцать. Если он выдержал Чалмера, то выдержит что угодно. Что угодно, кроме собственного желания умереть и похоронить себя.
4
Семнадцатого февраля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года на первой полосе ежедневной газеты «Афинский вестник» появился материал информагентства Ассошиэйтед Пресс: «Билли Миллиган, который голодает уже тридцать четыре дня, требует права на смерть».
Гэри Швейкарт сообщил репортеру Ассошиэйтед Пресс, что Миллиган просит официально представлять его в деле о «праве на смерть» или подыскать ему другого адвоката. Гэри добавил, что он и Джим Кура еще не приняли решение.
Миллигана экстренно привезли в пункт неотложной помощи медицинского центра «Маунт Кармель», где провели процедуры по устранению последствий истощения, а потом вернули в Судебно-психиатрический центр имени Моритца.
– Департамент психиатрии подает в суд, чтобы получить официальное разрешение насильно тебя кормить, – сказал Кура Миллигану. – Чем я могу тебе помочь?
– Я хочу, чтобы от меня отстали и дали мне спокойно умереть.
– Ты уверен? – спросил Кура.
– Слушай, если ты откажешься отстаивать мое право на смерть, я сделаю это сам.
– Хорошо, дело твое, – ответил Кура. – Я твой адвокат и буду представлять твои интересы. Я всегда считал, что должен сражаться за интересы клиента. Я не говорю, как лучше, просто предоставляю клиентам факты, и они сами принимают решение. Многие из тех, кого я представляю, сидят голышом и швыряют свое дерьмо во всех, кто проходит мимо камеры. И тем не менее я считаю, что они сами должны принимать решение. Такова моя позиция, и ты – не исключение.
– Да, я хочу умереть, – ответил Билли.
Кура проштудировал законодательство. Выяснилось, что недавно был прецедент, когда якобы сумасшедшая женщина отказалась от лечения по религиозным соображениям. Верховный суд Огайо постановил, что человек обладает значительной свободой в том, соглашаться на лечение или нет.
Дело было настолько свежим, что для изучения прецедента Куре пришлось читать судебную стенограмму с исправленными от руки грамматическими ошибками.
Девятнадцатого февраля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года он выступил в защиту права Билли на смерть. Он понимал, что если выиграет, то участь Билли будет решена, но боролся от всего сердца. Не хотел видеть, как Билли пытается разорвать ремни, когда его насильно кормят через трубку.
Суд согласился с его аргументами, и двадцатого февраля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года «Колумбус диспэтч» напечатала статью под заголовком: «Суд постановил, что голодающий Миллиган не обязан есть».
Поскольку Миллиган ничего не требовал, не торговался, не угрожал, не ставил ультиматумов и не просил, СМИ поменяли выражение «голодная забастовка» на «смертная голодовка».
Это привело к панике среди руководства больницы и чиновников Департамента психиатрии. Они были уверены, что выиграют суд, но теперь поняли, что самый скандальный их пациент скоро умрет по собственной воле, находясь в стенах их заведения.
Билли ощущал удовлетворение, что наконец полностью контролирует свою судьбу.
Он видел за стеклом больничное начальство: суперинтенданта Закмана и доктора Линднера, а также психолога, соцработника, директора образовательной части, старшую медсестру и еще двоих незнакомых, в костюмах и при галстуках.
Они пытались взять верх, устанавливая правила. Не помогло. Тогда стали говорить, что это противно его религии, и пригласили священника.
Когда он никак не отреагировал, вспомнили, что, хотя мать его католичка, в документах указано, что покойный отец был евреем. Позвали раввина. Тот, узнав, что Билли тридцать два, спросил:
– Пытаешься перещеголять Христа?
У Билли раз за разом допытывались, чего он хочет, а он отвечал:
– Ничего.
Они продолжали действовать из предположения, что он чего-то хочет и если они выяснят, чего же именно, и ему это обеспечат, он прекратит свою бредовую голодовку.
Возбужденные журналисты звонили каждый час, чтобы узнать о его состоянии. Удивительно, думал он, что им не все равно.
Одна из медсестер расплакалась, умоляя его поесть.
Он чувствовал, что персонал и руководство больницы проникаются к нему симпатией. Им страшно не нравилась эта история. Они чувствовали беспомощность, понимая, что проиграли и перед ними человек, который по своей воле уходит из жизни.
Опыт с Чалмером научил его пассивному сопротивлению. Он пережил те муки и не сломался, а значит, никто и ничто его не сломит.
У него раздулся живот. Десны кровоточили. Зрение мутилось, и когда он проводил рукой перед глазами, в воздухе оставались следы.
Он проснулся посреди ночи, обливаясь потом, и сказал вслух, обращаясь к миру:
– Ты очень постарался!
С трудом дойдя до раковины, поглядел в зеркало и увидел желтые запавшие глаза, обведенные черными кругами. Изможденный и слабый, он знал, что конец близко. В глазах начало темнеть, но усилием воли он не потерял сознание и сделал глоток воды. Ощущение было очень странное. Чего-то не хватало. Он прислушался. Никаких звуков. Ничего. Только тишина.
Он понял, что все они исчезли – артур, рейджен, томми, дэнни, дэвид… Никаких голосов. Никаких людей внутри. Произошло сплавление – не под влиянием лекарств, а изнутри. Его умирающий мозг снова собрал Шалтая-Болтая воедино. В этом, наверное, и секрет. Стать единым – последняя реальность перед погружением во тьму.
Теперь он Учитель, один, без своих верных друзей. Он молча взывал к ним, но ответа не было. И он заплакал оттого, что их потерял.
Его сплавила терапия смертью.
Учитель заговорил вслух. Приставленный к нему санитар подумал, что это последний прилив сил перед смертью, и уведомил руководство. Они пришли посреди ночи, окружили его и стали ждать.
Учителю пришло в голову, что даже если он передумает и начнет есть, то, вероятно, уже поздно.
Он никак не мог решить. Он уже победил, они признали поражение. За это время они многое поняли о себе и своих ошибках в лечении пациентов. Благодаря ему они уже изменились.
Теперь, когда все почти закончилось, ему было жаль, что он не смог сделать для других пациентов еще больше. Чтобы добиться изменений, пришлось почти умереть от голода. Можно ли сделать что-то, не убивая себя?
«Не можешь победить, подружись», – подумал он.
Это была его собственная мысль. Мысль, не вызванная рассоединением. Он не знал, как поступить. Ему говорили: «Ты поможешь нам глубже понять недостатки системы. Зачем отказываться от жизни?»
– Вы можете гарантировать, что́ будет, если я останусь? Можете точно сказать, когда я выйду из больницы? Научите, как мне начать новую жизнь?
– Мы попытаемся, Билли.
– Можете дать мне программу действий и гарантировать, что выполните обещания? Можете назначить психиатра со стороны, как распорядился судья Джонсон?
Это встряхнуло их и побудило к действиям.
Начали обсуждать возможность привлечения нового врача, терпимее относясь к идее обследования за пределами Огайо. Согласились во время предстоящего через два месяца слушания попросить судью признать его психически здоровым и выписать.
– Тебе нужно какое-то образование, чтобы зарабатывать на жизнь… Что еще мы можем сделать, чтобы показать тебе, что держим слово?
И тогда ему пришла в голову мысль… Компьютер!
Он вспомнил, как Фрэнк Борден взломал систему. Если ему позволят купить компьютер на средства от социального пособия, это будет жест доброй воли, свидетельствующий, что они действуют в соответствии с планом по его освобождению. Он самостоятельно освоит компьютер, а потом проникнет в систему Департамента психиатрии и узнает, говорят ли они правду или дали задний ход. Если выяснится, что ему лгут, то никогда не поздно вернуться к первоначальной идее и умереть.
Борден как-то сказал, что для разрушения системы надо создать логическую бомбу, которая сотрет все записи.
Может быть, ему удастся самостоятельно написать программу, которая – в случае предательства врачей – отомстит за него из могилы. Эта мысль развеселила его, и он усмехнулся.
Билли сказал себе, что не собирается вступать с ними в переговоры. Это просто финальный штрих… Шанс посмеяться последним. Точь-в-точь как его настоящий отец, который пошутил под занавес в предсмертной записке, прежде чем завести машину в закрытом гараже:
– Мам, кто такие черти?
– Заправь хвост в штаны и не задавай глупых вопросов.
Что ж, в отличие от Джонни Моррисона, сатирика-неудачника, он перед смертью добьется своего. Ради этого стоит еще немного пожить.
– Если разрешите мне купить на пособие компьютер и все, что для него нужно, то я съем бутерброд с арахисовым маслом.
Они согласились. На получение официального разрешения требовалось несколько недель, но его заверили, что компьютер будет.
Когда все ушли, он лег на подушку, уставился в потолок и слабо улыбнулся. Теперь, когда он решил жить – выжить, – он поставил себе целью раздражать их всех до чертиков.