Американец Крис, владелец небольшой компьютерной фирмы в Силиконовой долине в Калифорнии, по дороге рассказал, как на него повлияла трагедия 11 сентября 2001 года.
— Увидев по телевизору, как самолеты врезаются в нью-йоркские небоскребы, я сразу понял, что этот сюжет будут показывать по всем каналам еще сотни раз. Поэтому я тут же выключил телевизор и больше никогда его не включал. Мне достаточно информации, получаемой через Интернет. Террористическая атака мусульманских фанатиков на Америку привлекла мое внимание к самой проблеме исламского фундаментализма. — Он, очевидно, вышел на свою любимую тему и уже не мог остановиться, начав говорить с пылом и убежденностью религиозного проповедника. — Западный мир находится в огромной опасности. А наши политики прячут голову в песок, не желая ее признавать. Миллиарды долларов тратятся на борьбу с терроризмом — и все впустую. Борются с боевиками, с мелкими сошками. А нужно уничтожать лидеров — их всего-то 1–2 тысячи человек. Конечно, наши политики боятся, что в ответ террористы начнут нападать на них. Но наши лидеры, к сожалению, вообще больше о себе заботятся, чем о благе народа. Террористы тоже непонятно что хотят. По статистике, самые крупные импортеры зерна — арабские страны, а крупнейшие экспортеры — страны Запада, которые чаще всего и подвергаются атакам террористов. Что же произойдет, если в один прекрасный день западные страны перестанут продавать зерно мусульманским странам? — Оставив этот вопрос без ответа, Крис перешел к основам: — Фундаментальный ислам — идеологическая основа современного терроризма. Джихад — это не только борьба с неверными, но и идеологическая основа современного терроризма. И эта борьба будет вестись до полного уничтожения западной цивилизации…
Крис всю дорогу вещал в том же духе, запугивая нас исламскими террористами. Было видно, что он излагал теорию, которую уже не раз излагал в Интернете — на форумах и в чатах. Однако возникало ощущение, что он не только террористов никогда не видел, но и не был ни в одной исламской стране. Иначе ему было бы трудно так трогательно и любовно взращивать в своей душе предубежденность сразу ко всем мусульманам.
В Бонтоке мы вместе со своими попутчиками-иностранцами пересели в битком забитый автобус. Все сиденья были заняты пассажирами. А проход и торец забили мешками и коробками. Отправление задержали на четверть часа, пока груз затаскивали и укладывали так, чтобы, с одной стороны, поместилось как можно больше, а с другой — коробки не поубивали пассажиров, если будут вываливаться на поворотах.
Судя по карте, от Бонтока до Банауэ было буквально рукой подать. Но ехали мы очень долго. Узкая неасфальтированная дорога здесь вырезана в скалах и представляет собой сочетание серпантина с длинной стиральной доской. С одной стороны тянулся крутой склон, с другой — не менее крутой обрыв. Где-то далеко внизу вилась речка, которая сверху казалась совсем незначительной. А некоторые участки дороги к тому же еще и ремонтировали. Нашему автобусу приходилось вплотную прижиматься к скалистому склону или проезжать по самой кромке обрыва.
Поездка превратилась в садистское испытание нервов на прочность, когда перегруженный автобус, подпрыгивая на кочках, скрипя тормозами и рессорами, с трудом вписывался в очередной крутой поворот, балансируя на краю пропасти. Еще чуть-чуть, и нам уже никогда и никуда не нужно будет спешить.
В Банауэ все гостиницы стоят бок о бок друг к дружке вдоль крутого обрыва. Туристов было мало. Поэтому мы могли свободно выбрать именно тот вариант, который бы соответствовал нашим вкусам и финансовым возможностям. А они оказались у всех разными. Мы втроем заселились в одну гостиницу, голландец — в другую, а американец Крис с «малышкой» — в третью.
Впрочем, расстались мы ненадолго. Ведь, как мы успели выяснить еще по пути в Банауэ, все мы приехали сюда с одной и той же целью — увидеть знаменитые рисовые террасы.
Ужинать пошли вместе — в ресторан, расположенный на первом этаже гостиницы, в которой поселился американец. Крис настоял на том, чтобы мы обязательно попробовали национальное филиппинское блюдо — вареные яйца. Главная их особенность состоит в том, что варят их тогда, когда внутри уже почти полностью сформировался птенец. Прежде чем варить, яйца — вероятно, по китайскому рецепту — долго выдерживают в золе. От месяца до года они тухнут без доступа кислорода. В результате яйцо становится черным и выглядит как обычное тухлое яйцо. А вкус получается вообще ни на что не похожий.
Крис оказался знатоком не только терроризма, но и кулинарии. У него дома собрана огромная коллекция кулинарных книг. Филиппинская кухня в целом ему нравится. Поэтому он и приезжает в эту страну довольно регулярно.
— Филиппинская кухня впитала в себя опыт китайской, индийской и малайской кухни. Получился такой своеобразный микс. Но есть в ней один недостаток. Дело в том, что филиппинцы считают, что если к вкусному блюду добавить сахар, то оно станет еще вкуснее. Все филиппинские соусы — сладкие. Например, тут есть замечательный соус, заимствованный у португальцев. Делают его по португальскому рецепту и… добавляют сахар. Стоит ли после этого удивляться, что здесь и мясные, и рыбные, и овощные блюда получаются одинаково сладкими. Впрочем, я прекрасно понимаю, что сахар — один из лучших консервантов, антибактериальных препаратов. Так же, как, например, мед. В таком влажном и жарком тропическом климате без консервантов никак не обойтись. А сахара на Филиппинах много. Эта страна входит в тройку мировых лидеров по производству сахара из сахарного тростника. Да и сахар здесь выращивают с незапамятных времен. И все же, и все же… Ну очень все сладкое.
В то время как мы с Олегом разинув рот слушали рассуждения Криса, Саша о чем-то общалась с голландцем. Я был рад, что у нее наконец-то появилась возможность отдохнуть от нашей приятной, но уже немного поднадоевшей компании. Все же мы были в пути уже почти три месяца. И все это время — практически круглосуточно — вместе. Серьезное испытание на совместимость.
В районе Банауэ есть много рисовых плантаций. Самые красивые из них расположены возле деревни Батад. Общественный транспорт туда не ходит. Самый правильный вариант — это собрать большую компанию и в складчину арендовать джипни. Мы договорились со своими попутчиками на следующее утро ехать всем вместе. Так мы могли немного сэкономить. Да и веселее в компании.
Выезжать нужно было в шесть часов утра. Мы боялись проспать. А зря! Рано-рано утром грянула громкая бравурная музыка. Я посмотрел на часы — 4 часа утра. И кому пришло в голову в такой ранний час устроить дискотеку?
Внимательно прислушавшись, я понял, что громкая музыка доносится из церкви, стоящей на противоположном от нас краю ущелья. На Филиппинах в предрождественскую неделю проходят так называемые «петушиные службы» — чтобы крестьяне, у которых в это время полевой сезон в самом разгаре, успели помолиться перед началом долгого рабочего дня на рисовых плантациях.
Ровно в шесть часов утра мы втроем в компании с голландцем и американцем погрузились в джипни. Кузов оставался большей частью пустой. Но мы с Олегом предпочли забраться на крышу и поехать с ветерком. И сразу же чуть не поплатились за ротозейство, когда джипни проезжал под пешеходным мостиком, связывавшим два школьных здания, стоящих на противоположных сторонах улицы. Только в самый последний момент успели увернуться.
Дорога большей частью была не асфальтирована. Да это была и не дорога вовсе, а самая обычная колея, петляющая по склону заросшей густым лесом горы. Когда дорогу пересекал ручей, на ней образовывались глубокие лужи, которые джипни форсировал вброд.
Когда навстречу попадался транспорт — чаще всего такой же джипни, как и у нас — нам приходилось останавливаться и отъезжать задним ходом немного назад до одной из специальных площадок. Там мы ждали, пока встречная машина будет с трудом протискиваться под склоном горы, стараясь не ободрать борта. Мы с Олегом могли в это время обменяться приветствиями и даже рукопожатиями с сидевшими на крыше встречной машины крестьянами.
До деревни Батад дорога не доходит. Нам предстояла пешая прогулка — восемь километров туда и столько же обратно. Тропа петляла по склону, заросшему густым лесом. На развилках были заботливо расставлены указатели, чтобы мы не сбились с пути.
2000–3000 лет назад племя ифугао вручную с помощью самых примитивных инструментов прорубило на склонах холмов ровные площадки, на которых было бы удобно выращивать рис. Их до сих пор используют по прямому назначению. Террасы, общей протяженностью около 20 тыс. км, при ширине до 10 метров, поражают величием ручного человеческого труда не меньше, чем знаменитые египетские пирамиды. Их и строили примерно в одно и то же время. Но если египтянам нужно было несколько десятков лет напрягаться, а затем можно было расслабиться, то земляные террасы каждый год после окончания сезона дождей нужно практически заново восстанавливать.
Каждая терраса поддерживается каменной стенкой в полметра толщиной и до трех метров высотой. Земля выровнена и расчищена. Камни, из которых складывалась стена, выкапывали тут же или приносили откуда-нибудь по одному. А для строительства стен нужны были сотни тысяч камней. Рис, как известно, большую часть периода своей вегетации растет в воде. Толщина водного слоя должна быть везде одинаковой. Иначе колосья либо засохнут от недостатка влаги, либо сгниют от ее переизбытка. Перепад высот между дальними краями одной огороженной со всех сторон земляными бортиками делянки может составлять не больше 5—10 сантиметров. И это на расстоянии до 20–30 метров. От строителей террас требуется поистине ювелирная точность.
Рисовые террасы расположены на склонах горы гигантским амфитеатром. А внизу — там, где в античном театре была бы сцена, видна группа деревянных домиков. Это и есть деревня Батад.
Все деревенские дома также стояли на террасах и были отделены друг от друга не огородами, а все теми же рисовыми чеками. Создавалось впечатление, что здесь только одним рисом и питаются. Зато свежим. Ведь рис сажали и убирали практически одновременно.