Вокруг света за 280$ — страница 10 из 16

Австралия

Северная территория

20 июля 2000 года в 14 часов 45 минут самолет С-130 «Геркулес» заходил на посадку в аэропорту Дарвина. Бортпроводник опрыскал салон дихлофосом – так борются с азиатскими насекомыми, которых, видимо, тоже относят к «нелегальным эмигрантам». Интересно, как австралийцы встретят нас? К таможенному досмотру мы подготовились тщательно: еще в Дили выбросили все, что могло вызвать хоть малейшие подозрения. Бинт, йод и аспирин вместе с «деревянным» браслетом и «соломенной» циновкой внесли в декларацию. А вот не будет ли проблем на паспортном контроле?

Визы у нас были. Но денег – ни копейки, и обратного билета нет. Чем не потенциальные нелегальные эмигранты? Таких здесь встречают, конечно, не дихлофосом, но не менее жестко: заковывают в наручники и отправляют в КПЗ, а оттуда – прямиком на ближайший рейс в сторону исторической родины. От этой незавидной участи нас спасло то, что пограничники приняли нас за настоящих журналистов. Действительно, прилетели мы на ооновском служебном самолете, с бизнес-визами в паспортах. Вот никому и не пришло в голову задать сакраментальный вопрос: «А есть ли у вас деньги и обратный билет?»

Пока мы думали, как будем выбираться из аэропорта, к нам подошел Евгений Лебедев.

– Поехали. Я уже купил на всех автобусные билеты. Нужно срочно бежать на посадку.

Так – именно автостопом – началась наша поездка по Австралии.

Во время любого длительного путешествия иногда встречаются препятствия, на первый взгляд кажущиеся непреодолимыми. Отправляясь в кругосветку, я понимал, что дорога не будет выстлана лепестками роз. За семь месяцев, понадобившихся на то, чтобы добраться до Австралии, не все было гладко. Но все проблемы, с которыми я сталкивался, были мелочью по сравнению с главной проблемой – проблемой денег.

Мне и до этого приходилось путешествовать с полупустым карманом. Но только в Таиланде я впервые оказался вообще без денег. С непривычки поначалу было очень тяжело: я постоянно страдал… от переедания и стал быстро толстеть. И это не так странно, как может показаться. Во-первых, все встречные, узнав, что мы путешествуем без денег, стремились обязательно накормить; во-вторых, и у нас самих появился чисто научный азарт. Мы стремились выявить буквально все способы бесплатного пропитания. А их оказалось очень-очень много. Поначалу приходилось с раннего утра до позднего вечера постоянно что-нибудь есть. Постепенно страх умереть с голоду пропал, да и просить почти перестали. Но и от желающих угостить просто от чистого сердца отбоя не было. А отказаться было трудно. Говорите, у вас нет денег, а есть не хотите? Странно-странно… Приходилось хотя бы из вежливости опять садиться за стол. Но все же постепенно удалось научиться обходиться только самым необходимым – не переедать, когда угощают, и не брать с собой никаких припасов, которые постоянно навязывали доброхоты.

За три месяца я уже научился не только перемещаться, ночевать и питаться без денег, но и не страдать при этом от переедания. Но в Дарвине в интернет-кафе меня ждало письмо из дома. Оставляя жену с детьми, я рассчитывал, что мое путешествие продлится всего год. Но за семь месяцев мне удалось добраться только до Австралии. Да и тех денег, которые я оставлял перед отъездом, как оказалось, хватило только на полгода. Нужно было срочно искать возможность подработать.

В книге Джоаны Гриффит «Работа по всему миру» я как-то прочитал, что в Австралии легче всего найти работу в штате Квинсленд. Там круглый год что-нибудь убирают, и поэтому постоянно требуются сезонные рабочие.

Карты Австралии у нас не было, но заблудиться было невозможно. Дорога от Дарвина только одна – Стюарт-хайвэй, названный в честь Джона Мак Доул Стюарта. В 1862 г. он стал первым, по крайней мере, среди европейцев, кому удалось пересечь Австралию с юга на север. Мы должны были двигаться по его стопам, только в обратном направлении – на юг.

На севере Австралии есть всего два сезона. Одну половину года чуть ли не каждый день идут дожди и ливни, а в другую, наоборот, сухо. В сезон дождей Стюарт-хайвэй становится во многих местах непроезжим: реки выходят из берегов, смывают мосты, дорога на многие километры скрывается под водой. Но мы благодаря счастливому стечению обстоятельств (тому, что австралийские чиновники пять месяцев мурыжили нас с визами) попали как раз в середину сухого сезона.

Прекрасная асфальтированная дорога идет прямо к линии горизонта, на небе – ни облачка, воздух такой сухой, что дневная температура под 30 градусов переносится легко, а по ночам – вообще здорово: ни жарко, ни холодно.

Как это ни странно, но участок Стюарт-хайвэя от Дарвина до Дейли-Уотерса, находящегося по австралийским меркам где-то у черта на рогах, одно из первых асфальтированных шоссе страны. Во время Второй мировой войны в этом районе размещался стотысячный американский контингент. Тогда американцы построили здесь 60 аэродромов и 35 госпиталей, а дорогу заасфальтировали, как привыкли делать это у себя на родине.

Американцы ушли, военные базы, госпитали и аэродромы демонтировали, а асфальтированное шоссе осталось, хотя машин на нем сейчас в десятки, если не в сотни раз меньше, чем во время войны. Сюда попадают только редкие туристы, совершающие путешествие вокруг Австралии, да изредка проносятся многотонные автопоезда, состоящие из трех-четырех секций – общей длиной до 50 метров.

В Азии мы потеряли квалификацию. Там европейцу заниматься автостопом очень легко. Как только появишься на дороге с вытянутой рукой, сразу же привлекаешь всеобщее внимание. Да и сам привыкаешь – чувствуешь себя «белым человеком». А в Австралии своим внешним видом мы никакого ажиотажа не вызывали. Когда безуспешно проторчали на каком-то безымянном повороте больше двух часов, у меня даже возник вопрос: «А вообще существует ли в Австралии автостоп?» Мои сомнения развеял молодой парень на американском джипе, видимо, оставшемся здесь с войны. Провез он нас недалеко, мы даже познакомиться с ним толком не успели. Но, главное, начало было положено.

И тут еще одно неприятное открытие. В азиатских странах ко мне относились как к «великому знатоку английского языка». А первая встреча с настоящим австралийцем повергла в шок! Разве они не должны говорить по-английски? Должны! Но я не понимал ни единого слова! Австралийцы Северной территории говорят, не разжимая губ, и целое предложение произносят как одно длинное, совершенно непонятное для чужаков слово. Вот и получилось, что поначалу я был как глухой. Хорошо хоть не немой – меня все прекрасно понимали.

Ночь застигла нас на очередном, ничем не примечательном повороте. Вокруг вся земля огорожена колючей проволокой. Видимо, так здесь защищают посевы от кенгуру. Для нас эти травоядные животные никакой опасности не представляли. И крупных хищников на этом континенте нет. Зато там больше, чем где-либо на земле, живет смертельно опасных пресмыкающихся и насекомых, включая: 38 видов наземных и 23 вида морских змей (из десяти самых ядовитых змей на земле в Австралии живет девять, включая змею «номер один» – тайпана), 22 вида пауков, 4 вида муравьев, пчелы, осы, 2 вида жуков, 6 скорпионов, 2 вида гусениц, сороконожки, многоножки, комары… Австралийский ядовитый клещ считается самым ядовитым насекомым на земле. Из пауков наиболее известны своей ядовитостью: паук-фанел (funnel-web spider), белохвостый (white-tailed spider), паук-мышь (mouse spider), паук-волк (wolf spider), красноспинник (redback spider). Бродить по австралийским зарослям ничуть не безопаснее, чем по минным полям Лаоса. Вся надежда на авось. Может, повезет. Именно на это мы и надеялись, когда расстилали свои спальные мешки в густой сухой траве, между кустами. Да еще старались ночью лишний раз не поворачиваться с боку на бок, чтобы невзначай не придавить какое-нибудь мелкое, но ядовитое создание.

Бескрайние просторы Северной Австралии покрывают заросли кустарников и деревьев – австралийский буш. Растения, как могут, приспосабливаются к суровым климатическим условиям. В сухой сезон все реки и водоемы полностью пересыхают. Мы проехали уже десятки мостов с табличками «река», «ручей» и даже «Осторожно: наводнения!», но еще ни капли воды не видели. А кустарники, тем не менее, цвели пышным желтым цветом. Между ними возвышаются похожие на гигантские песочные замки термитники, высотой от десяти сантиметров до трех метров. Цвет у них также различный – от светло-бежевого до ярко-красного. Причем иногда вообще странно: с одной стороны дороги они бежевые, а с другой – красные.

Северные территории занимают пятую часть территории страны, но как бы не совсем ей принадлежат, оставаясь формально ничейной территорией между Западной Австралией, Квинслендом и Южной Австралией.

В 1998 году австралийские бюрократы взялись исправить это недоразумение. Но на референдуме жители Северных территорий отказались признавать свою землю седьмым штатом страны. Поэтому они, как и остальные австралийцы, обязаны приходить на парламентские выборы (за отказ от выполнения «почетного долга» налагается крупный денежный штраф). Однако, так как территории не являются штатом, то их представители в парламенте не обладают правом голоса. И во время общенациональных референдумов они голосуют наравне со всеми, а их голоса не учитываются при подсчете. Но все это компенсируется большей свободой. Например, в Северных территориях нет ограничений скорости на дорогах. Выжимай, сколько можешь! Вот все там и гонят, как сумасшедшие. А что еще делать. Вокруг однообразный буш, а до ближайшего населенного пункта километров двести. Да и там-то смотреть особо не на что: десять-двадцать типичных дощатых домов с железными крышами, заправка, иногда кемпинг. Вот, собственно, и все.

Автостоп на севере Австралии затрудняется не столько тем, что машин там очень мало. Значительно хуже то, что австралийцы – страшные барахольщики. Они столько хлама с собой возят, что даже удивительно, как самим еще находится место. Поэтому и приходится ждать попутки часами. Торчать на одном месте скучно. Но как решиться уйти от населенного пункта, зная, что впереди на сотни километров безжизненная пустыня без капли воды!

Аборигены, еще не забывшие опыт предков, могут найти воду и в пустыне. Белые австралийцы пешком не ходят. А воду они возят с собой в канистрах. Мы же были в самом невыгодном положении: искать воду мы не умели, а таскать ее на себе не могли. И все же выход нашелся. Я придумал «автостопный» метод найти воду в пустыне. Делалось это так. Идем мы по дороге, подголосовывая всем проходящим мимо машинам. Никто, как водится, не останавливается – или места нет, или попутчиков брать не хотят. Если же вместо стандартного автостопного жеста показать, что просишь попить: поднести ладонь, как бы сжимающую стакан с водой, ко рту, почти каждый затормозит (особенно часто – те, кто едет в противоположном направлении и имеет хорошую отговорку: «Вот если бы я ехал в ту сторону, то я бы обязательно…»). В пустынях никто не отправляется на машине в дорогу без запаса питьевой воды. Даже те, кто спокойно проехал бы мимо голосующих автостопщиков, не могли не помочь «умирающим от жажды». Заодно с нами делились и продуктами. Открыв этот способ и убедившись в его стопроцентной эффективности, мы стали чувствовать себя в пустыне совершенно свободно и могли ходить целыми днями, вернее, утром или вечером – обеденное время по примеру аборигенов мы предпочитали проводить в тени эвкалиптов.

В этой части Австралии очень много туристов-улиток. Они двигаются так же медленно и так же тянут за собой свой домик – «караван» на колесах. Многие австралийцы, выйдя на пенсию, продают свой дом, покупают машину с «караваном» и отправляются в бесконечное путешествие. У одних оно длится год-два, у других – 10–20 лет. Это уж как повезет. Когда же путешествовать становится уже невмочь, опять можно все продать и поселиться в одном из домов престарелых.

Подвозили нас чаще всего местные фермеры. Через несколько дней я даже стал понимать, о чем они говорят. Австралийский английский оказался не сложнее китайского английского или лаосского английского. Нужно только немного попрактиковаться и усвоить сленг. А в этом мне все активно помогали.

Квинсленд

Граница, отделяющая Северную территорию от штата Квинсленд, обозначена не только большим плакатом, но и длинным, уходящим к горизонту забором из колючей проволоки. Сразу появилось ощущение, что здесь вольница заканчивается и мы въезжаем в зону строгого контроля.

Майкл – шофер нашего грузовика – подтвердил мои предположения:

– Закрываем вас в кузове наглухо. Сидите тихо, не высовывайтесь. Особенно, если нас, не дай бог, остановит полицейский. В Квинсленде людей в кузове перевозить запрещено. Штраф – 200 долларов с водителя и по 150 долларов с каждого пассажира.

Так мы и поехали: разглядывая первый на нашем пути австралийский штат в щелку – почти как заключенные, изучающие красоты Сибири сквозь решетку «столыпинского вагона». Было у нас и право на прогулку: на какой-то пустынной заправке нас выпустили немного размять ноги.

Так взаперти и доехали до Маунт-Айса – самого большого города мира. Может, его еще и не внесли в этом качестве в Книгу рекордов Гиннесса, но стоило бы. Как вам город, у которого центральная улица тянется на 140 километров? Да и площадь он занимает сравнимую с половиной Московской области. Правда, среди «городских» зданий большая часть – шахты и горно-обогатительные комбинаты; а жители – все больше горняки и металлурги.

Я в Австралии привык ночевать в буше. Мне это даже нравилось: свежий воздух, чистое звездное небо, попугаи поют, сверчки пищат, ядовитые змеи и пауки ползают. А Татьяна Александровна страдала ностальгией по церквям – очень уж она к ним в Юго-Восточной Азии прикипела. В Австралии мы уже видели несколько церковных зданий, но все они оказались давно брошенными, и ей скрепя сердце приходилось соглашаться на очередной «кемпинг». Но вот в Маунт-Айсе нам попалась первая «настоящая» церковь. Татьяна Александровна обрадовалась, будто стала свидетелем Второго пришествия.

– Пошли-пошли, зайдем, – она потянула меня за рукав.

Лютеранская церковь Святого Павла была закрыта – как это обычно и бывает по будним дням с протестантскими церквями. Во дворе тоже было пусто. И только в прицерковном детском саду нашлась живая душа. Какая-то женщина, скорее всего, заведующая, занималась бумаготворчеством.

– Пастора нет, будет только в воскресенье.

Нет так нет. Сели за столик возле церкви поужинать чем бог послал: лимонад и хлеб с арахисовым маслом. Сидим, жуем, никого не трогаем. Заведующая закончила свою работу, закрыла детский сад и пошла к своей припаркованной во дворе машине. И тут увидела нас. Подошла – пожелать приятного аппетита.

– Оставайтесь здесь на ночь. Церковь я вам открыть не могу. Но у меня есть ключ от душа с горячей водой. А спать вы можете во дворе. Дождя ночью не будет.

Стопили мы все, что двигалось. Но долгое время останавливались только легковушки, а автопоезда проносились мимо, даже не снижая скорости, чуть не сдувая нас с дороги мощным потоком воздуха. И только на пятый день нам впервые удалось попасть в один из этих дорожных монстров. Шофер, сам в прошлом хитч-хайкер, объяснил, почему австралийские грузовики так плохо стопятся:

– Все дело в страховке. Страховые компании запрещают подвозить попутчиков. Не дай бог, попадешь в аварию, тогда шоферу придется самому расплачиваться.

А в Клонкури мы впервые застопили камперван (дом на колесах), в очередной раз убедившись, что нестопящихся типов машин не бывает. В любом случае подвозят не они, а сидящие в них за рулем люди. Ирландец, вернее, австралиец ирландского происхождения, который нас вез, тоже был «из наших» (бывший хитч-хайкер). По пути нам попался еще один стопщик. Он голосовал у припаркованной на обочине машины с колесом в руке и тоже оказался ирландцем, но уже настоящим.

За работу!

Поиски работы в Боуэне начали с бэкпакерсов (гостиниц для «рюкзачников»). Их там два. В первом нас встретили очень грубо.

– А разрешение на работу у вас есть? Нет? Тогда и работы нет.

Владельцы второго бэкпакерса оказались более приветливыми.

– У нас правило такое: вы вначале у нас селитесь, и только затем мы начинаем искать для вас работу. Обычно это занимает от одного дня до недели. То, что у вас нет разрешения, значения не имеет. На крупные фермы вас не возьмут. А мелкие фермеры платят наличными и бумаготворчеством не занимаются. Подумайте, подходят ли вам наши условия? Но сейчас у нас все равно нет свободных мест. Заходите на следующей неделе.

Придется искать работу самостоятельно. В офисе туристической информации мы взяли бесплатную карту окрестностей. На ней были отмечены все местные фермы. Они тянутся в двух направлениях: на запад от города и на север. Откуда начать? Да все равно!

Выйдя из города, мы свернули на первую же сельскую дорогу. По календарю была середина зимы, а на полях – спелые огурцы, помидоры, перец, арбузы… Никто их и не думал убирать. Некому? На воротах большинства ферм висели таблички: «Рабочие не требуются». Мы заходили только туда, где их не было, но и там работу не предлагали. На одних фермах работа была, но закончилась, на других – будет, но где-нибудь на следующей неделе.

На следующее утро мы пошли в другом направлении, по «северным» фермам. И там фермеры принимали нас радостно, с удовольствием болтали, интересовались нашим путешествием, рассказывали про свою жизнь, но работы не было. А вокруг, насколько хватает глаз, тянулись поля спелых овощей: помидоров, перца, огурцов… Голод нам там не грозил, но и с работой пока никак не складывалось.

Работа нашла нас сама. Переночевав на берегу реки, мы прошли еще пару ферм и направлялись к третьей, когда рядом притормозил пикап.

– Эй! Вы случайно не хотите поработать? Я могу предложить вам работу на один день.

У фермера на поле засохла на корню помидорная рассада. Ее нужно было выкорчевать. Работы нам должно было хватить на день, но мы взялись так рьяно, что закончили ее еще до обеда. Так что после этого нас перевели на соседнее поле – помогать двум студентам из Голландии убирать огурцы. Этим же мы занимались и на следующий день. За два дня заработали по 140 долларов. Но больше работы не было, и когда она опять появится, было неизвестно. Опять нужно отправляться на поиски.

Русские в Брисбене

К Брисбену мы подъезжали с чиновником из департамента дорожного строительства. По дороге он подсадил еще одного хитч-хайкера, оказавшегося дорожным рабочим. У них сразу же завязался профессиональный разговор, а у меня появилась возможность спокойно рассматривать справочник «Улицы Брисбена». Там я нашел три русские православные церкви: Николаевский собор, Серафимовскую церковь и Богородице-Владимирский храм в Роклие. Показал водителю.

– Я могу довезти вас до церкви на Валче-стрит. Эту улицу я знаю, как раз буду проезжать в том районе.

Именно так мы и оказались возле Николаевского собора.

Первой нам попалась живущая при церкви бывшая оперная певица из Санкт-Петербурга. Пошли стандартные вопросы: кто? откуда? куда?.. И тут во двор зашла высокая стройная женщина, нагруженная сумками с продуктами из супермаркета. Певица сразу же к ней:

– Таня, это к тебе.

– Идем, – и она почему-то решила, что мы именно к ней и ехали.

Татьяна живет с 16-летним сыном Алексеем в двухкомнатной квартире на втором этаже церковного дома. Как это и принято у русских, «дорогих гостей» принялись усиленно кормить всем миром: одни соседи принесли макароны по-флотски, другие – пельмени, третьи – жареную курицу. Свою квартиру Таня считала недостаточно комфортной для нас, поэтому стала обзванивать своих знакомых. Одних не оказалось на месте, у других и без нас проблем хватало, к отцу Гавриилу дозвониться вообще не удалось… И все же выход нашелся. За нами приехал Юрий Воробьев.

Приехали к Юрию. Сели пить чай. И засиделись до трех часов ночи за разговорами об истории появления русских в Австралии. Считается, что самым первым был Джон Потоцкий, попавший в тасманийский порт Хобарт 18 февраля 1804 г. Его, бывшего офицера русской армии, занесло туда из Англии вместе с английскими каторжниками. Таким же путем до середины XIX в. сюда попало еще около дюжины наших соотечественников. И примерно столько же было моряков-дезертиров, бежавших с русских кораблей, посещавших тогда Австралию.

Ко времени образования Австралийского Союза в 1901 г. на пятом континенте проживало всего около 3500 выходцев из России, большей частью в Новом Южном Уэльсе и Виктории. Через десять лет это число выросло еще примерно на тысячу, а основным центром российской иммиграции стал штат Квинсленд. В Брисбене в 1912 г. была целая улица, заселенная исключительно русскими.

После октября 1917 г. австралийские власти наложили запрет на въезд россиян. Но в начале 1920-х гг. под давлением американцев он был снят. И началась вторая волна русской иммиграции на пятый континент, так называемая белая иммиграция.

150 километров за пять дней!

Выходить на окраину города мы поленились и стали голосовать у въезда на хайвэй, всего в двухстах метрах от Николаевского собора. Место и без того не очень подходящее для автостопа, а тут еще вокруг все было перекопано (как раз делали автомобильную развязку). Хуже найти было трудно. Но, как это чаще всего и бывает на таких «дохлых» позициях, не прошло и трех минут, как остановился микроавтобус, и водитель-китаец, открыв дверцу и ни о чем нас не спрашивая, поторопил:

– Садитесь быстрее. Нашли, где стоять! Здесь же нельзя останавливаться!

И только после того, как мы запрыгнули внутрь и машина вышла на хайвэй, он поинтересовался:

– А вы куда, собственно? В Сидней? Я туда не еду, но довезу вас до окраины города. Там вам будет удобнее голосовать.

Китаец высадил нас у поворота на Ипсвич и подарил на прощанье… буханку хлеба. Где мы оказались, было совершенно непонятно, а главное, неизвестно, по какой дороге и в каком направлении двигаться дальше. Я достал карту, но и по ней не смог сориентироваться – она оказалась недостаточно подробной. На парковку недалеко от нас заехал молодой парень. Он сам вызвался нам помочь.

– Выбросьте вы эту карту, я вам дам лучше.

Он нагрузил нас целым ворохом карт Юго-Восточной Австралии, Нового Южного Уэльса, планами Сиднея, Мельбурна, неизвестной нам Тувумбы… и посоветовал ехать в Сидней по Нью-Ингланд-хайвэю.

– На этом шоссе машин меньше, чем на Пасифик-хайвэе, но люди там более отзывчивые и проехать автостопом легче, чем по берегу через курортные городки.

Он взялся объяснять, как нам найти выезд на хайвэй, но быстро передумал.

– Садитесь, я вас сам туда вывезу. Иначе вы все равно заблудитесь.

Выезд по странному стечению обстоятельств оказался недалеко от Роклиевского собора Русской православной церкви. Я оценил это как знак того, что нам нужно туда заглянуть. Вернувшись назад к въезду, мы тут же застопили легковушку. За рулем сидела женщина лет тридцати пяти, а рядом с ней – девочка-подросток.

– Джуди Фирнлей, – представилась женщина. – А рядом со мной моя дочь Анита. Я обычно хитч-хайкеров не подвожу (вот и я удивился! – Прим. автора), но я видела, как вы стояли с развернутой картой на стоянке у супермаркета и спрашивали у прохожих направление. Тогда я и поняла, что вы, видимо, иностранцы. Вас можно не опасаться. Вы русские? Вот видите, я была права! А вы куда направляетесь? В Сидней? Тогда я могу довезти вас только до Ипсвича. Я потом проеду еще 200 километров до Нананго. Но это вам не совсем по пути. А жаль! Я бы с радостью пригласила вас к нам в гости.

– А мы и не отказываемся! Конечно, поехали в Нананго! – о существовании этого города я только что узнал, но внутренний голос мне усиленно «подсказывал», что не зря мы оказались у стен Роклиевского собора.

Так мы попали в заштатный городок, который не на каждой карте и найдешь.

Кроме Аниты, с которой мы уже познакомились, у Джуди было еще трое детей: мальчики-подростки Джеймс, Роланд и Пол. Живут они в огромном современном доме на вершине холма, с которого открывался прекрасный вид на лежащий внизу город и на окружающую холмистую местность. Веранда построена так, что на ней удобно пить чай с видом на закат. Этим мы и занимались, когда с работы пришел глава семьи.

Джон ничуть не удивился, увидев у себя дома гостей. Он, как оказалось, и сам в молодости немало поездил автостопом. У нас сразу же завязался «профессиональный» разговор, стали вспоминать дорожные байки. Мы рассказали о том, как проехали из Дарвина, а Джон – приключившуюся с ним на Северной территории историю.

– Вы наверняка видели тамошние автопоезда. Это не грузовики, а какие-то монстры. Они обычно автостопщиков не подвозят. Но однажды я попал-таки в кабину к дальнобойщику. Только сел, как шофер меня сразу спрашивает: «У тебя водительские права есть?» Я подтвердил. Он обрадовался: «Садись сразу за руль, а я немного посплю». Я попытался отказаться: «Грузовиков-то я никогда не водил. А вдруг поворачивать придется? Что я буду делать?» Он меня успокоил: «Если увидишь поворот, сразу останавливайся и буди меня!» И представляете, я провел за рулем шесть часов, но дорога все время была абсолютно прямая! Ни единого поворота!

Джон и Джуди одно время очень увлекались Россией, пытались учить русский язык. С тех пор у них сохранились русско-английские словари и книги на русском языке. Они и познакомились-то на почве увлечения Россией. Да и свадебное путешествие у них было необычным. В 1980 г. они проехали на транссибирском экспрессе от Хабаровска (Владивосток тогда был для иностранцев закрыт!) до Москвы. От этой поездки у них остались самые приятные воспоминания и два альбома фотографий.

Весь вечер разговор так или иначе крутился вокруг России и русских. Случайно выяснилось, что у них есть знакомая русская – Ольга из Киева. Она вышла замуж за австралийца и живет неподалеку на цветочной ферме возле Хамптона. Позвонили фермеру и получили от него по факсу подробную схему, как их найти.

На следующее утро мы вышли на трассу с этой схемой в руках. Описание дороги на ферму начиналось так: «не доезжая три километра до Хамптона…». А как определить, сколько километров не доехал, пока не приедешь? Когда мы проехали Крос Нест и следующим поселком на нашем пути должен быть уже Хамптон, я попытался объяснить водителю, где нас высадить.

– Не доезжая три километра до Хамптона, – начал я.

– Где именно? – не понял он.

Я повторил:

– Не доезжая три километра до Хамптона.

Но он опять не мог понять никак, где же нас высадить.

– Вот видите табличку «Хамптон»? – Мы как раз въезжали в поселок. – Нам нужно было выйти на три километра раньше, – я показал ему нарисованную от руки схему.

Но и водитель не смог по ней сориентироваться.

– А номер телефона у вас есть? – и, позвонив на ферму по своему сотовому телефону, он получил точные инструкции, куда нас доставить.

И даже несмотря на такую самоотверженную помощь мы еще несколько раз сбивались с пути, прежде чем набрели-таки на спрятавшиеся в эвкалиптовом лесу посадки странных кустов. Неужели это и есть австралийские цветы? (Так потом и оказалось.)

Ольга, как и все русские, с которыми нам приходилось когда-либо встречаться в Австралии, сразу же пригласила нас за стол и стала усиленно кормить, одновременно рассказывая, как здесь оказалась. Она окончила в Киеве архитектурный институт, работала в каком-то НИИ. С приходом перестройки институт, конечно, развалился. Пришлось зарабатывать на жизнь халтурой: рисовала картины на батике и продавала их иностранцам. Ее двоюродная сестра в Москве, тоже под влиянием новых веяний, открыла «брачное агентство». Ольга стала первой клиенткой. Так она и познакомилась с австралийцем Бредом Воллей. Два раза приезжала в Австралию погостить. Ей, родившейся и выросшей в крупном городе, было тяжело представить, как можно жить даже не в деревне, а на ферме в лесу. И все же решилась. Терять-то было нечего. Ее мать осталась в Киеве, а дочь от первого брака Катя приехала вместе с ней. В Австралии у нее еще и сын Александр родился.

До Тувумбы оставалось километров тридцать пять. Либи О’Нейл (в Австралии нас на удивление часто подвозили женщины!) я успел рассказать, что по профессии психолог, а по призванию – писатель. И надо же было так оказаться, что у нее муж тоже работал психологом, а выйдя на пенсию, стал писать книги.

– Вам было бы интересно с ним встретиться.

Патрик – седой старик лет восьмидесяти, в широкополой шляпе, клетчатой рубахе, рваных джинсах и сандалиях на босу ногу, встретил нас на пороге.

– Я всю жизнь мечтал, выйдя на пенсию, купить дом с большим участком и жить в тишине и покое. У меня здесь все свое. – Он повел нас показывать свои владения. – Воду для питья я использую дождевую, а для технических нужд качаю из пруда. Он тоже на моей земле. Электричество – тоже свое. Я получаю его с помощью солнечных батарей. Они пока очень дорогие, но государство, способствуя развитию альтернативных источников энергии, оплачивает примерно половину их стоимости. Вон там у меня растут мандарины, немного дальше – авокадо и апельсины. На огороде – овощи и зелень, а в сарае живут куры – они каждое утро начинают так громко кудахтать, что долго спать невозможно.

Вечером за ужином разговор зашел на философские темы. Патрик начинал свою врачебную карьеру как лечащий врач общего профиля. Потом стал специализироваться на лечении неврозов и гипнотерапии.

– Коренной перелом в моих взглядах на медицину, на причины и источник болезней произошел после поездки в Бирму, где я в буддистском монастыре три месяца занимался медитацией. Я вскоре на собственном клиническом опыте убедился в банальной истине, что «все болезни от нервов». Именно все, а не только психосоматические. Например, в моей практике был такой случай. Женщина заболела диабетом. Молодой врач пытался ее лечить, назначал диету. Но она не помогала. Когда же я провел с ней сеанс гипнотерапии, выяснилось, что болезнь у пациентки началась после того, как в автокатастрофе погибла ее единственная дочь. У нее не стало больше стимула к жизни, а сознательно пойти на самоубийство она не могла по религиозным соображениям. Вот она и ушла в болезнь…

– А вы сами верующий человек?

– Я родился в традиционной англиканской семье, был крещен. Но сейчас я не могу назвать себя христианином. Хотя я и не атеист. Я верю, что у каждого из нас существует добрый ангел, который ведет нас по жизни. Например, ваш ангел помогает вам путешествовать, мой – лечить людей. И, конечно же, именно от него, а не от усилий медицины зависит, сколько лет отпущено человеку. Вот посмотрите, что сейчас происходит: примерно половина денег, потраченных за всю жизнь на лечение, приходится на последний год жизни. И умирает сейчас большинство из нас в стерильных условиях госпиталя, в окружении профессионалов, а не близких людей. Гораздо лучше было бы не продлевать агонию несчастных, а дать им спокойно умереть. Это было бы и экономически целесообразнее, и гуманнее. Сейчас врач лечит не больного, а интересный случай заболевания. Так и говорят: «В первой палате лежит рак щитовидной железы, а во второй – ишемическая болезнь сердца». Механистический подход в медицине привел к тому, что сейчас проводится неоправданно много тестов. Стоит человеку попасть в госпиталь, как его начинают посылать на все мыслимые и немыслимые анализы. А когда я учился в Оксфорде, мой профессор мог поставить диагноз лишь на основании осмотра больного, только изредка прибегая к результатам лабораторных тестов. Главное же, на мой взгляд, нужно переориентировать врачей с лечения болезней на их профилактику. О том, какая от этого может быть польза, можно понять по примеру американского штата Юта, где живут мормоны, которым их религия запрещает пить и курить. Там количество обращений к врачу в три раза ниже, чем в среднем по США, а количество психических заболеваний – в пять раз!

Утром мы попрощались с Патриком, получив от него в дорогу пакет спелых домашних апельсинов. Либби отвезла нас назад в Тувумбу. На выезде из города в сторону Сиднея мы тепло попрощались, не думая, что еще когда-нибудь встретимся.

Итак: за пять дней проехали от Брисбена всего 150 километров! Такими темпами мы не успеем добраться до Сиднея и за месяц!

Русский философ

Дальше пошло немного быстрее. В Армидейл – столицу Новой Англии – мы попали в обед. Вернее, обед нас там не ждал, просто время было обеденное. Проходя по центру города, заглянули в англиканскую церковь. В холле был установлен массивный круглый стол, заваленный бутербродами, печеньем, пирогами, кексами… Вокруг него прохаживались люди с чашками чая в руках. Как я уже убедился в Юго-Восточной Азии, если большая группа людей собралась вместе поесть, к ним всегда можно присоединиться. Как правило, достаточно проявить свой интерес, чтобы какой-нибудь наиболее активный участник встречи сам это предложил. Если же этого никому в голову не приходит, то можно подойти к любому из гостей и спросить разрешение у него. Так мы и поступили.

Конечно же, первый же встречный поступил как радушный хозяин. Однако поесть спокойно не давали. К нам подходили то одни, то другие. Один из таких любопытных и сказал, что в Армидейле живет русский профессор – Аркадий Блинов. Номер его телефона мы узнали в телефонном справочнике. Я позвонил. Достаточно было сказать, что в городе находятся проездом двое русских путешественников. И минут через десять мы уже встретились.

– У вас какие планы? Никаких? Тогда оставайтесь у нас на выходные (дело было в субботу). В будние дни я работаю в университете, а так хочется пообщаться с соотечественниками.

Аркадий Блинов попал в Австралию по визе «для уникальных специалистов». По ней обычно иммигрируют балерины, всемирно известные художники, профессиональные спортсмены… И действительно, в своей области, в структурной лингвистике, он входит в десятку крупнейших экспертов.

– Первый год мы жили в арендованных квартирах. Потом, когда заработали на первоначальный взнос, стали искать себе дом (чтобы потом выплачивать его стоимость следующие двадцать пять лет). Это оказалось непросто. У меня главное требование – чтобы в своем рабочем кабинете я мог большую часть дня работать за столом при дневном свете. Старые дома в Армидейле вообще оказались построенными «задом наперед» – проектировали их английские архитекторы, и они забыли учесть, что Австралия находится… в Южном полушарии! Вот и получилось, что их дома стоят к солнцу «задом»! Хорошо еще, что сейчас стали умнее. Вот поэтому я и купил этот дом на окраине. И от университета недалеко – на лекции я пешком хожу, и кабинет у меня светлый.

Аркадий уже пятый год живет в Австралии, но душой все еще в России. Каждое утро он обязательно смотрит по австралийскому каналу SBS программу «Сегодня». А если не может, записывает ее на видео. У него дома скопилась уже целая видеотека с записями новостных программ из Москвы.

Кентлинские бараки

В Сидней въезжали с врачом, возвращавшимся после недельного отпуска на море.

– Вас где высадить?

– У какой-нибудь русской православной церкви.

В Сиднее русских церквей оказалось несколько. И Майкл выбрал из списка, опубликованного в справочнике городских улиц, ту, до которой ему было проще нас довезти. Так мы оказались в Блэктауне возле Архангело-Михайловского храма. Вечером в будний день там никого не было, но соседи дали нам телефон старосты. А от него мы попали к Наталье Николаевне Баич. Она, как у нас сказали бы, работала на общественных началах в библиотеке русского дома престарелых в Кабрамате. На следующее утро она как раз должна была туда ехать. Захватила и нас с собой.

После завершения экскурсии по дому престарелых я спросил:

– А нельзя ли нам где-нибудь здесь переночевать пару ночей?

– Ну, что за путешественники пошли! – удивился директор. – Три недели назад в Сиднее проездом был Федор Конюхов. Он собрал с сиднейских русских 100 тысяч долларов на ремонт своей яхты и поплыл себе дальше. А вы! Переночевать два дня! Это разве масштаб!

– Стыдно, конечно, обращаться с такой просьбой. Но все же. Где бы нам можно было остановиться? – не унимался я.

– Обратитесь в женский монастырь в Кентлине. У них есть бараки. Там наверняка найдется место и для вас.

Там с благословения настоятельницы игуменьи Евпраксии Татьяну Александровну поселили в одной из временно пустующих монашеских келий, а меня – отдельно, в здании старой церкви.

За стеной монастыря стоят три деревянных барака, по десять комнат в каждом, плюс общая кухня, туалет и душ. Во время Второй мировой войны там жили австралийские солдаты, а потом их купила русская церковь. Поначалу они использовались для хранения всякого хлама, но, когда в середине восьмидесятых годов в Австралию хлынула новая волна иммигрантов из России, Алексей Павлович Кисляков отремонтировал начавшие приходить в негодность бараки и сделал пригодными для жилья. Некоторые постояльцы жили там годами, другие появлялись лишь время от времени, но «русская колония» существовала непрерывно уже почти двадцать лет. Когда мы пришли туда вечером, «колонисты» собрались вокруг большого пионерского костра: пели песни, рассказывали анекдоты, рассуждали на политические и философские темы.

Там были не только постоянные жители этих бараков – те, кто сравнительно недавно попал в Австралию, подал документы на иммиграцию, как беженец, но еще не получил статуса постоянного жителя. Старые иммигранты, живущие в Австралии уже по 20–30 лет, приезжают сюда не в погоне за дешевым жильем, а из-за ностальгии по оставленной Родине. Сейчас можно поехать в Россию, но это далеко, а, главное, там не удастся «поплакаться в жилетку». Для тех, кто живет в России, все иммигранты, поселившиеся в такой благословенной стране, как Австралия, кажутся счастливчиками. А здесь, на этом российском островке, собираются все свои: можно поговорить по-русски, поделиться своими горестями и радостями. Те, кто жил здесь когда-то, время от времени приезжают для того, чтобы окунуться в эту неповторимую атмосферу, привозят своих детей, чтобы они могли хоть немного практиковать свой русский язык. На типичный вопрос: «И давно здесь?», можно услышать неожиданное: «Нет. На две недели приехал… восемь месяцев назад».

Нынешние российские эмигранты разительно отличаются от своих предшественников. Они не рвались на край света в поисках демократических свобод. Кто-то в России на жалованье врача или инженера не мог прокормить семью, но большая часть – это бывшие «новые русские», скрывающиеся от кредиторов, «русской мафии» или налоговой инспекции… Они прятались от объектива моей видеокамеры и запрещали даже мельком упоминать их имена в печати.

Сидней

По Сиднею можно гулять часами. Легкий ветерок с океана сбивает жару, а многочисленные парки и скверы дают возможность среди белого дня поваляться на чистейшей травке. Среди обильной зелени в городе, где сейчас живет около четырех миллионов человек, не чувствуется обычной для мегаполисов давки и толкотни.

Мы приехали в Сидней для того, чтобы найти работу. А проще всего это сделать через русских. Уж они-то наверняка в курсе текущей ситуации. Часть русских из бараков работала на грибной ферме, но лишь по два-три неполных дня в неделю. Это идеально подходит для тех, кто томится в ожидании получения гражданства – и на жизнь хватает, и свободного времени много остается. Но заработать там нереально. Зарабатывают все на «джибровке». Так называют отделку плитами сухой штукатурки внутренних стен и потолков. Работа это тяжелая, но хорошо оплачиваемая – от 70 до 150 австралийских долларов в день. И, главное, для нее не нужна рабочая виза. Большая часть фирм основана бывшими россиянами, а они излишним формализмом себя не обременяют. Мы уже стали договариваться, к какой компании примкнуть, но выяснилось, что в связи с предстоящей Олимпиадой строительство заморозили, и рабочие пока не нужны. Все остальные предложения были совсем несерьезные. Например, можно было ловить в курятнике кур. По словам тех, кто этим уже занимался, делать это можно только ночью, при свете тусклых лампочек, когда куры, страдающие «куриной слепотой», становятся легкой добычей. За каждую сотню пойманных и посаженных в клетки кур платят по 10$. Хотя опытные ловцы зарабатывают за ночь по 100–150$, после бессонной ночи нужно полдня отсыпаться, а запах куриного помета не отмывается неделями, никакое мыло не помогает.

Чтобы легально работать в Австралии и платить с зарплаты налоги, каждый работающий должен иметь ТФН (tax file number – индивидуальный номер налогоплательщика). Тем, кто приезжает по туристической визе, его, естественно, не дают. Мы же приехали с бизнес-визами. А можно ли с ними получить ТФН? По мнению Евгения Киселева, с которым мы познакомились в «русской колонии», это зависит от того, в какое именно подразделение Австралийской налоговой службы мы обратимся.

– Да не может такого быть! – удивился я. – Австралия ведь демократическая страна. Все здесь делается по закону. Даже взяток не берут!

Хотите – проверьте. В Сиднее есть два отделения налоговой службы. Одно находится в самом центре города, недалеко от телевизионной вышки. Там вам с вашей визой ТФН не дадут, а вот в Парамате – пожалуйста!

Я не мог поверить, что не только в одной и той же стране, в одном и том же штате и даже в одном и том же городе могут быть разные законы. Но на следующий день мы убедились, что бывает и так. Все произошло, как и предсказывал Евгений. В центральном офисе на нас посмотрели, как на идиотов.

– С бизнес-визой? И хотите получить ТФН? Идите отсюда!

Но идиотами мы были бы только в том случае, если бы не отправились сразу же в Парамату. Там, в другом отделении Налогового управления, посмотрев те же самые паспорта, с теми же самыми визами, нам спокойно, даже как-то буднично, выдали бланки.

– Заполняйте.

Через пять минут мы стали обладателями зеленых справок. Там было написано, что у нас приняли документы на оформление ТФН. Сами номера обещали выдать в течение двадцати восьми дней.

Вооружившись справками, мы попрощались с монахинями и отправились опять на север в Квинсленд на поиски работы.

Сквот в Голубых горах

Сидней и Брисбен связывают три шоссе: Пасифик-хайвэй идет по берегу Тихого океана, Нью-Ингланд-хайвэй (по нему мы приехали в Сидней) – практически проходит параллельно ему, но километров на двести-триста западнее, а Великий западный хайвэй (Ньюэлл-хайвэй) – находится еще западнее, на границе между густозаселенным «Побережьем бумеранга» и бескрайним австралийским бушем.

Именно этим путем шли первые английские колонисты, отправлявшиеся из Порт-Джексона на поиски земли, пригодной для культивирования. Представления у них о географии были довольно туманные. Так, например, в среде каторжников бытовали слухи о том, что якобы неподалеку находятся поселения свободных белых людей, или о том, что существует сухопутный путь в Китай (в том, что в нем существует разрыв, мы убедились на собственном опыте – в Австралию действительно «только самолетом можно долететь»). Это-то и подстегивало интерес к географическим открытиям.

Непреодолимую преграду на пути первопроходцев представляли Голубые горы. Несколько экспедиций безуспешно пытались найти в них проход. Удалось это только в 1813 году. И уже в течение ближайших двух лет была проложена дорога, по которой пошел поток переселенцев на запад. Нынешний Великий западный хайвэй идет примерно по тому же маршруту, где прошли первооткрыватели примерно за двести лет до нас.

Голубые горы для первых поселенцев были всего лишь препятствием на пути. В наше время – это самый популярный в Австралии национальный парк с зелеными холмами, глубокими каньонами и темными ущельями. В австралийской прессе то и дело появляются статьи о том, что здесь якобы нашли то ли снежного человека, то ли пантеру, то ли живого динозавра. Остается верить на слово отдельным смельчакам, рискующим погибнуть от недостатка воды, но все же отправляющимся на исследование бескрайнего австралийского буша.

Большинство же ограничивается посещением только смотровой площадки в Кутумбе. Именно отсюда делаются фото на открытки с неизменными «Тремя сестрами» (три крутых меловых утеса) – туристическим символом этого национального парка.

Пока мы любовались «сестрами» со всех возможных точек зрения: справа, слева, сверху, снизу… стемнело, начался сильный, пронизывающий до костей ветер, и холодно стало так, как было до этого только в январском Китае.

В поисках ночлега мы зашли в англиканскую церковь, где в это время шло собеседование с семьями алкоголиков. Нас вежливо, но настойчиво, послали.

– Вот вам номер круглосуточного телефона Армии спасения, обращайтесь туда.

Я позвонил. Меня сразу же спросили:

– А какая у вас виза?

– Туристическая, – не говорить же, что мы «бизнесмены».

– Туристическая? Значит, у вас должны быть деньги, – возмутились «спасатели».

Кутумбу мы прошли вдоль и поперек. Такого количества домов престарелых нет ни в одном другом городе. Естественно, что и церквей там было много. Но ни священников, ни прихожан в них не нашлось. Спать же под открытым небом не решались. Лечь-то еще можно, а вот удастся ли проснуться? Дождя ночью, конечно, не будет. Слишком уж холодно. А вот снег вполне мог пойти (в августе в Южном полушарии конец зимы). В поисках хоть какой-нибудь крыши над головой мы и обнаружили заброшенное двухэтажное здание.

Скорее всего, это была школа или колледж. Все стекла и двери (кроме входной) были выбиты, стены разукрашены граффити, пол засыпан строительным мусором и битым стеклом. Единственное место, где можно было спрятаться от пронизывающего ветра, – в углу большого зала на первом этаже. Пол там был хуже некуда: битое стекло, ржавые железяки, стекловата… Но и с этой проблемой удалось справиться. Мы притащили туда найденный в одной из комнат толстый войлочный палас.

Я тут же уснул, а Татьяна Александровна всю ночь промучилась. Она неуютно чувствовала себя в роли «сквотера» и вздрагивала от всех звуков: как хлопали двери и окна, скрипели деревянные перегородки, позвякивали водосточные трубы, бились о стены ветки деревьев…

Цветочная ферма у Хамптона

Поиски работы начали сразу же, как только вернулись назад в Квинсленд. Кто-то из водителей сообщил, что в Гатоне вот-вот начнется уборка лука. Но тут же предупредил:

– Конкуренция будет большая. У тех, кто не имеет своей машины, шансов нет вообще.

Можно было бы завербоваться на уборку перца. Им были завалены все поля в округе. Но… его не убирали. Цены упали слишком низко, фермеры ждали, когда они поднимутся. Капитализм! Пусть лучше перец сгниет на полях.

В Тувумбе мы были проездом. Зашли в офис туристической информации, просто чтобы бесплатно попить горячего чая – очень хотелось согреться после ночевки в буше под холодным моросящим дождиком. А на выходе столкнулись с… Либби (с ней мы познакомились во время своего первого посещения этого города). С ее помощью мы нашли себе и работу и жилье – дом, который продавал сосед Либби.

С понедельника мы вышли на работу. На ферме как раз в самом разгаре шел сезон уборки «леди Стефани» – так называют кустарник с непритязательными белыми цветочками. Европеец вряд ли обратил бы на него внимание, но японцы – известные эстеты – готовы платить бешеные деньги.

Мы жили практически не в доме, а на открытой веранде. Поставили там кровати, стол, повесили гамак. Вниз уходит широкая деревянная лестница, заканчивающаяся у сколоченной из обтесанных бревен беседки с душем и раковиной для стирки белья, немного левее растут четыре дерева «ботлбраш» («щетка для мытья посуды» – так их называют в Австралии за форму цветов) еще левее – разлапистое мандариновое дерево, немного впереди – высокий эвкалипт. Удивительно шумный! Весной он был весь усыпан цветами, чем привлекал к себе рой пчел, гудящий, как работающий под высоким напряжением трансформатор; а летом с него слезала и с сильным грохотом ошметками отпадала кора.

В Австралии, как ни в одной другой стране, можно ощутить свою близость к природе. Вот и мы в этом доме жили, как в центре зоопарка. На чердаке поселилась пара опоссумов. Эти смешные зверьки напоминают по внешнему виду смесь кошки, белки и обезьяны. Они каждый вечер, а иногда и половину ночи, с неимоверным грохотом носились друг за другом по крыше, периодически сваливаясь оттуда с громкими истошными криками. Но хуже всего было, когда они просто молча гуляли. Тогда они издавали звуки, до такой степени похожие на размеренные человеческие шаги, что и по прошествии трех месяцев я все еще вздрагивал и прислушивался.

В кустах возле дома живет полутораметровая ящерица игуана; а под дощатым полом у входа в душ устроила себе лежбище змея. Длиной она была меньше одного метра, но степень ее ядовитости мы проверять не рвались, поэтому, идя мыться, приходилось специально сильно топать, чтобы ее спугнуть. Время от времени через двор пробегала семейка кенгуру или волби (животные, похожие на кенгуру, но не коричневые, а серые и раза в два-три меньше). В ручье жили утконосы – единственные австралийские животные, чуждые публичности. Чтобы их увидеть, нужно долго сидеть в засаде. Пауков в заброшенном, долго пустующем доме было великое множество – всех видов и размеров. Некоторые из них были страшнее, чем в самых жутких фильмах ужасов. Впервые увидев быстро бегущее по полу мохнатое чудище размером с блюдце, я рефлекторно подпрыгнул, вмиг очутившись на высоком стуле. Но потом я к ним привык и, когда какой-нибудь паук пробегал мимо, всего лишь следил за ним краем глаза, или, если он оказывался в непосредственной близости, поджимал ноги. О мышах и говорить не стоит – им там было полное раздолье. В одной из пустых комнат поначалу жила семейка летучих мышей, но им наше шумное соседство не понравилось, и они куда-то перебрались. И, конечно же, нас окружало неимоверное количество птиц – начиная от простых черных ворон и заканчивая экзотическими попугаями всевозможных размеров и расцветок.

На ферме мы также работали в окружении живности: на кроликов и кенгуру смотрели лишь, как на возможную помеху, – они то и дело норовили броситься прямо под колеса; один раз видели на дереве коалу; как-то раз, копая ямку для посадки кустов, я неожиданно выковырял из земли небольшую, но чрезвычайно ядовитую змейку; в другой раз мимо на огромной скорости, чуть не сбив меня с ног, пробежала дикая собака динго; а один из рабочих поймал и принес всем показать двухметрового питона.

Вначале мы питались всухомятку, но потом научились готовить на дровяной плите. Она, как оказалось, еще и воду для душа грела, причем так хорошо, что и на следующий день мыться можно было с комфортом.

На четыре с половиной месяца наша жизнь стала подчинена строгому графику. Подъем перед восходом солнца, примерно в половине пятого утра. Птицы как раз начинали свой многоголосый концерт. После легкого завтрака было немного времени на то, чтобы почитать книжку или позагорать под ласковыми утренними лучами. В 6.10 мы садились на велосипеды и отправлялись на работу.

Пролетариат и соседи

Работа на цветочной ферме не очень тяжелая, но интенсивная и разнообразная. За один день мне приходилось заниматься всем понемногу: резать кусты, делать букеты и мочить их в ядовитом растворе, чтобы уничтожить всех насекомых (цветы идут на экспорт, и если обнаружат хотя бы одного жучка, то всю партию вернут, да еще и штраф заставят заплатить), упаковывать их в полиэтиленовую пленку, засовывать в ведра с водой, ведра расставлять на тележках, а тележки закатывать в холодильную камеру. Целыми днями на жаре, под палящими лучами безжалостного австралийского солнца или под проливным дождем мы пололи, сажали новые цветы и кустарники, распыляли ядохимикаты и разбрасывали удобрения.

Платили нам в полном соответствии с «Капиталом» Карла Маркса – исключительно за отработанное время. Мы с Татьяной Александровной были готовы работать хоть по десять часов в день. Но зависело это не от нас. Наш босс обычно сам устанавливал предел: «Сегодня работаем до 3.30» или «Сегодня все должны закончить к 4.00» и только изредка: «Вы можете работать до 5.00, если хотите». Мы, естественно, всегда хотели. Если переработать по собственному желанию было невозможно, то для того, чтобы уйти пораньше, не требовалось даже ни у кого просить разрешения – записал время своего ухода и свободен. За опоздания и пропуски никаких санкций не было (считается, что ты сам себя наказываешь тем, что меньше получаешь).

Мы всегда рвались работать как можно дольше, чтобы побыстрее заработать необходимые деньги и поехать дальше. Когда Бред (наш работодатель, босс и менеджер в одном лице) предлагал поработать в субботу, мы всегда были обеими руками «за». В середине ноября совершенно неожиданно начался необычный марафон – работа без выходных по 8–9 часов в день (включая субботу и воскресенье). Так прошла первая неделя, вторая, третья… Я уже еле на ногах держался от сильной усталости, но все же Бред сломался первым (мы как раз отработали 20-й день подряд).

– У меня есть для вас работа на завтра, но я думаю, что нельзя работать вообще без выходных.

На ферме есть несколько постоянных рабочих. Лоренс, молодой, радостный и открытый парень лет двадцати с небольшим, всегда работал обстоятельно, размеренно, даже немного флегматично и очень интересовался всякой живностью: то показывал нам, как муравьед затягивает к себе в ловушку муравья, то, остановившись у дерева, долго и настойчиво пытался разглядеть живущую на нем огромную ящерицу.

Ленни (вообще-то его зовут Мэтью, но австралийцы считают это имя слишком сложным, поэтому ему пришлось придумать себе псевдоним попроще) – полная противоположность Лоренса. Он чаще всего ходил угрюмый и насупленный. Раньше был одним из главарей банды местных байкеров, но его характер изменился после того, как в баре во время драки ему проломили голову. Выжил он тогда только чудом – из Брисбена прислали специальный вертолет, и в госпитале ему успешно сделали трепанацию черепа. Так теперь и ходит с пластмассовой пластинкой в голове. Работал он на ферме с самого основания, поэтому знал все, что нужно делать, не хуже босса. Но и менеджером его назначить было нельзя из-за странности и непредсказуемости поведения. Он мог совершенно неожиданно взять да и уйти с работы прямо посреди рабочего дня и пропасть на неделю, а потом, также неожиданно, вернуться.

Дьем, вьетнамка с австралийским паспортом, работала на ферме уже три года и была, хотя и неформально, правой рукой Бреда – говорила, кому и чем заниматься, инструктировала новичков и тщательно следила за тем, чтобы все делалось в строгом соответствии с технологией. Во время обеденного перерыва, когда все рабочие собирались в кружок поболтать, она обсуждала какую-нибудь животрепещущую тему (Олимпиаду, преимущества и недостатки различных диет, политические катаклизмы и т. д.) или рассказывала о себе. Так удалось узнать, что она родилась в Ханое, но дед у нее был французом, и французский язык стал ее родным языком, а вьетнамский она выучила уже в школе. В восемнадцатилетнем возрасте, после окончания школы, она эмигрировала в Австралию и вынуждена была опять пойти в школу, еще на два года. В университете Дьем училась на модельера-конструктора одежды. Промучившись в поисках работы по специальности три года, она поняла, что нужно переучиваться на что-то более практичное, и вернулась в университет. Год проучилась на гражданского инженера, а потом перевелась на «Информационные технологии». И все это – не вместо работы, а одновременно с ней. Отработав часов семь на цветочной ферме, она возвращалась домой и ложилась спать, чтобы в 10 часов вечера, когда посторонние шумы затихают, по звонку будильника встать и заниматься до 2 часов ночи. А ведь в 5 часов утра ей нужно уже собираться на работу. И так годами.

Роджер, несмотря на свои внушительные размеры и «пиратское» имя, был парень добродушный и спокойный. Но все же и его терпение имело предел. Когда у него умер отец, мать несколько раз предпринимала попытки самоубийства, потом попала в психиатрическую клинику, а брат стал гомосексуалистом, он посчитал за лучшее жить отдельно и переехал из своего дома в Тувумбе в караванпарк в Крос-Несте.

На ферме постоянно появлялись и исчезали новые лица – сезонные рабочие. Одни задерживались на пару недель, другие – всего на день-два. Довольно долго с нами проработал наш брат-славянин – поляк Павел. Он жил в Австралии уже 14 лет и все это время работал архитектором, но из-за введения нового налога строительство практически прекратилось. Вот он и устроился работать на ферме, пока пройдет шок и австралийцы вспомнят о своей «национальной мечте»: построить огромный дом среди буша, чтобы «соседей не видеть». Ждать ему пришлось недолго – месяца два.

Другим запомнившимся персонажем был Гарри, 12 лет назад приехавший из Новой Зеландии в поисках работы и с тех пор колесивший по Австралии с места на место, как перекати-поле: поработает в одном месте, пока там не закончится уборка урожая, и перегоняет свой караван на другое. У Гарри были «золотые руки», чего нельзя было сказать о его жене. Ее, кажется, и держали-то на работе только из благотворительности или как неизбежное приложение к мужу.

Было много студентов и постоянно мигрирующих по стране бродяг, которые, проработав несколько дней, пропадали, так и не успев толком ни с кем познакомиться. Несколько недель с нами проработали два англичанина, японка, кореянка, трое голландцев, две пары немцев. С их странами у Австралии есть соглашение о взаимном обмене студентами, желающими посмотреть страну и подзаработать. Им дают визу «отдых с правом работы» сроком на один год.

Когда у нас закончилась трехмесячная виза, пришлось съездить в Брисбен. Естественно, и туда, и обратно мы добирались автостопом. Когда мы были в Сиднее, адвокат Евгений Киселев, специализирующийся на решении эмигрантских проблем, предупредил:

– Бизнес-визу продлить нельзя. Но с нее легко перейти на туристическую.

Так и оказалось. В Иммиграционном управлении Брисбена ничуть не удивились нашему желанию отдохнуть после трех месяцев напряженной работы.

– А у вас есть справка от работодателя о том, что вы сделали все, для чего вас посылали в Австралию? – поинтересовался чиновник.

Я показал журналистское удостоверение.

– Так мы же свободные журналисты. Приехали в Австралию собирать материал для книги. Ни перед кем нам отчитываться не нужно.

– А сколько у вас денег?

– По тысяче долларов в местном банке, а в Москве… – я не знал, сколько было бы нужно назвать. Но чиновник и не стал дожидаться моего ответа.

– Платите по 150 долларов (75USD).

На цветочной ферме мы отработали четыре с половиной месяца. Я отправил все заработанные деньги в Москву, своей семье, а Татьяна Александровна оставила себе 1000$ – «на всякий случай», вдруг придется покупать билет домой.

Теперь можно было и страну посмотреть – несколько месяцев в запасе у меня было – до тех пор, пока опять нужно будет посылать деньги в Москву.

Конец кентлинских бараков

На объездной Ньюкасла нас подобрал мужчина лет шестидесяти.

– Я тоже, можно сказать, писатель – пишу статьи для сельскохозяйственного журнала. И путешествовать люблю. Особенно по Африке. Даже женился на негритянке, принцессе Ганы. Правда, брак оказался неудачный. Видимо, все же сказалось различие культур.

«Любитель черных женщин» провез нас недалеко, но зато высадил на самом удобном месте – на выезде из Ньюкасла в сторону Сиднея. Там мы сразу же попали в красную спортивную машину. За рулем сидел длинноволосый мужчина средних лет с лицом, которое иначе как «бандитским» не назовешь.

– Русские? Я встречался с русскими… в одной камере сидели. Одного, как и меня, посадили за наркотики. А вот другого! У него был свой бизнес. Он воровал в Австралии дорогие машины и отправлял их контейнерами в Европу. Все были довольны. Никаких проблем с полицией не возникало. Но как-то раз он поругался с женой, и она – вот вредная баба! – сдала его в полицию вместе со всеми потрохами!

– И долго вы сидели в тюрьме?

– В последний раз? Четыре года. – Он немного помолчал, видимо, раздумывая, стоит ли раскрываться перед случайным знакомым, а затем продолжил: – Я люблю жить красиво. Из-за этого и возникают нелады с законом. Уже побывал во всех тюрьмах Нового Южного Уэльса. Тюрьмы у нас – большой и очень прибыльный бизнес. Там есть не только мастерские, но даже фабрики и заводы. Высокая рентабельность получается за счет практически дармовой рабочей силы: заключенным платят всего по одному доллару за целый рабочий день.

– Кто же за такие деньги будет работать?

– Не хочешь, не работай. Насильно заставлять не будут. Но, если ты будешь бить баклуши, то отсидишь весь срок «от звонка до звонка». А за хорошую работу или, как это называют, «за примерное поведение», можно освободиться на 1–2 года раньше срока. Вот зэки и стараются. Кому не хочется выйти раньше? Я тоже не могу долго в тюрьме прохлаждаться. У меня шестнадцать детей. У моей нынешней жены трое, у двух предыдущих жен – по два, у остальных моих женщин, уже неофициальные, – по одному. – Зазвонил мобильный. Он поговорил и положил трубку. – Это как раз звонила одна из моих подружек. И всех мне нужно содержать. Вот и приходится заниматься этим рискованным, но очень выгодным делом. Где еще за пять минут заработаешь десять тысяч долларов? В центре Сиднея я купил большой дом за миллион. Машин и не счесть! Одно плохо, их часто приходится менять – по два-три раза в месяц. Полиция постоянно на хвосте висит!

– И давно такая бурная жизнь?

– Да считай с самого первого шага на австралийской земле. Сюда я попал в двенадцатилетнем возрасте из Боснии. В школе меня сразу же стали дразнить за то, что я тогда очень плохо говорил по-английски. Мне пришлось кулаками завоевывать себе уважение. А ведь еще и младшего брата приходилось защищать. Он у меня тихоня. После школы я пошел работать в ночной клуб. Вот где жизнь была разгульная! Каждую ночь я с кем-нибудь трахался. Мне еще и семнадцати лет не было, когда у меня первый ребенок родился – от тридцатилетней женщины. Она специально меня совратила, чтобы забеременеть, а как муж я ей был не нужен. Но и женился я рано. После того как остепенился, подружек у меня стало меньше. Моя нынешняя жена знает о том, что я раньше был женат, знает и о нескольких моих любовницах – конечно, не обо всех. Когда я был молодым, я привлекал женщин своим смазливым видом, а сейчас – большими деньгами. – Мы въехали в Сидней и проезжали по западным пригородам, и водитель переключился на ностальгические воспоминания: – Здесь прошло мое детство. На месте этого стадиона тогда были густые заросли, я ходил сюда охотиться на птиц…

В уже знакомых нам кентлинских бараках было пустынно – кто работает, кто просто где-то болтается. Ольга с Яной появились там за пару дней до нас.

– Мы с дочерью жили в Омске. И каким-то образом судьба занесла к нам в Сибирь австралийца. Высокий голубоглазый блондин с манерами истинного джентльмена сразу покорил мое сердце, но выйти за него замуж я решилась не сразу. Два года мы переписывались и созванивались. Потом я переехала в Австралию и оказалась в богатом престижном районе Рокхамптона – прямо на линии тропика Козерога. Условия для жизни были шикарные, но с мужем с первых дней начались проблемы. Поначалу я терпела его экстравагантные выходки, но примерно через полгода у него совсем «поехала крыша». Он стал на меня орать, с кулаками набрасываться. Потом, правда, быстро остывал, на коленях просил прощения. Но припадки беспричинной ярости у него становились сильнее и чаще. Нам с дочерью несколько раз приходилось скрываться у соседей. Именно они и надоумили меня обратиться за помощью в организацию «Вуменс шелтер», предоставляющую убежище женщинам, скрывающимся от семейного насилия. Но мой муж пытался нас и там найти. Вот мы и уехали в Сидней, от него подальше.

В этот раз мы планировали задержаться в Кентлине на пару недель, поэтому решили разыскать Алексея Павловича Кислякова – создателя и бессменного завхоза бараков. Он живет в «русской деревне», где селятся пожилые русские люди, которые еще в состоянии сами себя обслуживать (для тех, кто этого уже не может, при монастыре создан Дом престарелых).

Алексей Павлович Кисляков родился 15 декабря 1918 г. в Санкт-Петербурге на Васильевском острове в семье русского морского офицера. Его отец Павел Андреевич во время Русско-японской войны служил инженером на миноносце «Решительный». Опасаясь за жизни жены и трех детей, он вынужден был вывезти свою семью за границу. Помогал им финский крестьянин. Они покрыли лошадь и сани белым полотном для маскировки и пошли напрямик по льду Финского залива, замирая в страхе каждый раз, когда оказывались в лучах вращающегося прожектора маяка.

В Таллине Алексей Павлович окончил немецкую гимназию и в 1936 г. поступил в Технический университет в Берлине, а после окончания остался на кафедре теплофизики рассчитывать паровые турбины, потом работал техническим переводчиком в строительной компании, а после войны – у американцев. Когда австралийцы стали в массовом порядке набирать эмигрантов-европейцев, он купил «липовые» документы на чужую фамилию и национальность (русских тогда официально не имели права брать в Австралию, их, по договору со Сталиным, полагалось отправлять прямиком в сибирские лагеря, поэтому все русские приезжали в Австралию под видом поляков или прибалтов). Отработав два года в паровозных мастерских, Алексей Павлович отправился строить каскад гидроэлектростанций возле города Кума, а потом перешел в управление электросетей в Сиднее. Все это он успел нам рассказать, пока мы шли с ним назад к баракам, открывали пустующую комнату и собирали по сараям для нее мебель.

Бараки находятся на окраине заповедника. Когда мы приезжали в прошлый раз, у нас не было времени побродить по окрестностям. Да и зима была. А в этот раз мы попали в разгар лета. Практически каждый день жители бараков ходили на речку, которая протекает по дну глубокого ущелья прямо по границе военного полигона. Это был у них чуть ли не единственный вид активного отдыха.

В пятницу вечером мы приехали в кентлинские бараки, а в субботу утром я уже работал – выносил офисную мебель из Национального банка Австралии. Фирма, занимающаяся благоустройством офисов, принадлежит полякам. Работать они предпочитают с соотечественниками или хотя бы выходцами из Восточной Европы. Двое русских у них работают постоянно. Но иногда возникают авралы, когда нужно срочно очистить большой офис. Тогда набирают всех, кто в этот момент окажется под рукой.

Рано утром к баракам приехал микроавтобус, в который загрузилось практически все мужское население. И уже через час наравне с бывшими инженерами, спортсменами, медиками… я таскал тяжеленные столы и офисные перегородки, тумбочки и полки к дверям лифта, потом выгружал их в подвале и составлял на маленькие грузовички, затем снаружи перемещал с них на большегрузные трейлеры (они не могли проехать в подвал банка из-за своих габаритов), а с трейлеров – на склад. Отдыхать удавалось только в дороге или в ожидании очередной машины. И так двенадцать часов подряд.

А с понедельника я стал работать на грибной ферме. Опять же по рекомендации русских из бараков. Хотя вряд ли на такую грязную, тяжелую и в то же время малооплачиваемую работу берут только «по блату». Задача у нас, русских, китайцев, вьетнамцев и кампучийцев, была простая: менять землю. Вначале нужно вытащить из душных, жарких, со стопроцентной влажностью (микроклимат создавался для грибов, а не для работников) ангаров мешки с использованной землей и забросить их в кузов грузовика. Потом разгрузить грузовик с новыми мешками, занести их в ангары, расставить на полках, утрамбовать и выровнять землю…

Кроме меня, там работало еще трое русских: Саша – тренер по плаванию из Молдовы, Олег – бизнесмен из Санкт-Петербурга, Виктор – хирург из Казахстана. Вернее, бывший тренер, бывший бизнесмен и бывший хирург. В Австралии у них всех положение было одинаковое. Они подали на статус беженца и болтались между небом и землей, не зная, удастся ли получить столь вожделенное гражданство.

Через две недели в бараке появился Виталий и огорошил меня своим рассказом:

– В прошлый приезд в Кентлин ты рассказывал об автостопе. Я слушал вполуха, думал, мне это никогда не пригодится. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. 9 декабря я решил поехать в Байрон-Бэй. Друзья собрались меня провожать. Выпили, как водится, лишнего, и на поезд я опоздал. А ехать-то было нужно! И тут вспомнил об автостопе. Выехал на электричке на окраину города, вышел на шоссе и поднял палец. Все, как ты учил! Довольно быстро поймал машину до Ньюкасла. Водитель попалея интересный. Рассказал я ему – кто и куда еду, а он дает мне свой сотовый: «Набери номер…» Я подумал, надо помочь человеку. Позвонил. Попал в справочную аэропорта. Водитель просит: «Ты спроси, есть ли места на самолет до Байрон-Бэя?» Мест не было. «Что же ты будешь делать?» – заволновался он. Я же не мог понять, в чем проблема: «Да так же, выйду на трассу и подниму палец». Мне показалось, что вопрос исчерпан. Ну, хотел человек посадить меня на самолет, но ведь не судьба – нет мест. Однако водитель так не считал. Он опять попросил меня позвонить. На этот раз на аэродром, с которого летают маленькие частные самолеты. Там мне сказали, что все самолеты в Байрон-Бэй уже улетели. «Что же делать?» – спросил я в трубку. «Нанимайте самолет», – посоветовали мне. «За сколько? За 1000 долларов? Согласен! Берем!» – неожиданно сказал он и, порывшись в кармане, достал толстую пачку. – Пересчитай». Я пересчитал. Там было 950 долларов. «Когда приедем, я добавлю полтинник», – пообещал он и свернул в аэропорт. И вскоре я, как какой-нибудь принц или миллионер, полетел на своем самолете. В результате всех этих приключений я добрался до Байрон-Бэя «авиастопом» – на два часа раньше, чем поезд, на который я опоздал!

10 февраля мы попрощались с жителями бараков. Русская община, существовавшая здесь около двадцати лет, доживала последние дни. Австралийская санэпидстанция признала бараки непригодными для жилья. Нужно было или проводить их реконструкцию, на которую требовалось, по крайней мере, 30 000$ (а их, естественно, не было), либо закрывать. Попытки пересмотреть это решение успеха не имели. Жильцы уже перестали бороться за сохранение общины и лишь старались выторговать дополнительный месяц «жизни», чтобы успеть найти подходящее жилье.

Русская община в бараках только на первый взгляд могла показаться дружной и сплоченной. За те три недели, которые мы там прожили, я услышал о конфликтах, склоках и разборках. Все, как в обычной коммунальной квартире или даже в тюремном бараке. Нервы ведь у многих были подорваны бесконечным ожиданием. Годами люди ждали решения своей судьбы, находясь «между небом и землей». Большинство из них даже английский язык не учили. А зачем? Вдруг откажут, и придется возвращаться в Россию? Но сложно было и тем, кто все же получал австралийское гражданство. За годы ожидания они разучались жить, работать, планировать будущее. И новые австралийские граждане оставались в уютном и таком привычном мире кентлинских бараков. Сюда же возвращались неудачники. Они не смогли найти своего места в австралийском обществе и предпочли опять вернуться к русским.

И вот этой уникальной «барачной общине» пришел конец. Одновременно пошла на спад очередная волна эмиграции из России. Все, кто хотел уехать во что бы то ни стало, это уже сделали. И мощный поток беженцев превратился в тоненький ручек эмигрантов-специалистов. Так раньше ехали на Крайний Север – заработать и свалить. Если и не назад в Россию, то в Англию или в США.

Русскоязычный австралиец

Из Сиднея выехали по Нью-хайвэю в сторону Мельбурна. Приближаясь к центру Канберры по двухрядному шоссе через лес, который постепенно переходит в городской бульвар, мы неожиданно попали в зону величественных зданий, находящихся на приличном расстоянии друг от друга. Очень странный город, скорее огромный лесопарк, внутри которого спрятаны городские здания.

В Австралии нас женщины подвозили чаще, чем мужчины. Одна из них и привезла к дверям православного Иоанно-Предтеченского храма. После окончания службы мы подошли к отцу Александру Морозову.

– Можно нам поставить палатку во дворе церкви?

– Зачем? – удивился он. – Мы вам откроем зал. Там вам будет гораздо удобнее.

Мы уже взялись распаковывать свои рюкзаки, когда одна русская семья пригласила нас к себе. Джордж, говоривший по-русски с сильным акцентом, оказался настоящим чистокровным австралийцем. В 1982 г. на кинофестивале он посмотрел фильм «Москва слезам не верит» – на русском языке, с английскими субтитрами. Ему тогда было уже 30 лет, в Перте, в Западной Австралии, он работал учителем в школе. Но звучание русского языка его так потрясло, что он стал его изучать на вечерних курсах – три раза в неделю. Через два года Джордж понял, что и через десять лет таких занятий не сможет заговорить по-русски. Он написал в советское посольство письмо с просьбой помочь попасть в Институт русского языка имени Пушкина. В Москву Джордж прилетел в 1988 г. на два семестра. Жил он в общежитии в одной комнате с двумя немцами. Скоро у него появилось много русских знакомых. Одной из них была Ольга, его будущая жена. Вместе с ней он вернулся в Австралию. Джордж перешел с учительской работы на государственную службу, и супруги переехали в Канберру, где у них родилось двое детей. По-русски они понимают (Джордж с Ольгой говорят дома только на языке Пушкина и Тургенева), но отвечают исключительно по-английски.

Утром я позвонил по телефону, который мне дали в русской церкви, сказав, что он принадлежит приехавшему из России писателю – Владимиру Кабо. А попал на Леонида Петрова. Он закончил отделение корейского языка Ленинградского института восточных языков, затем работал в Корее переводчиком.

– Однажды в Китае, в Корейском автономном округе я познакомился с русским эмигрантом. Владимира Иннокентьевича Давыдова там зовут на корейский манер Пак Сын Мин (а китайцы – Пяо Шенмин). Сейчас он китайский гражданин и единственный официально зарегистрированный во всем автономном округе русский по национальности. Его дед был начальником почты в Омске; отец Иннокентий Владимирович Давыдов пошел в военное училище в Петрограде и во время Гражданской войны оказался в полку генерала Семенова; а мать – кореянка из Сеула. Познакомились они в Маньчжурии, куда его отец, офицер белой армии, попал в начале 1920-х гг. В Китае Иннокентий Владимирович служил офицером в специальном горном батальоне, сформированном генералом Чжан Дзюньчаном из бывших российских офицеров, а выйдя в отставку, стал работать на почте в Фушуне, где и познакомился с дочерью Пак Юн Суна – одного из лидеров корейского движения за независимость – министра здравоохранения корейского Временного правительства в эмиграции.

В 1931 г. после прихода в Китай японцев и образования марионеточного государства Маньчжоу-Го была создана общественная организация «Сихэхуэй» из представителей русских, монголов, уйгуров и других нацменьшинств. Под ее эгидой Иннокентий преподавал русский язык в отделе образования в Хайларе. Вечером 7 августа 1945 г. (за два дня до официального разрыва Москвой пакта о нейтралитете с Японией) советская военная авиация неожиданно начала бомбить дороги Маньчжурии. Всем стало ясно, что вступление советской армии в Китай произойдет со дня на день. Родители Владимира бросились в дорогу, успев лишь посадить на телегу своих пятерых детей да прихватив таз с солеными огурцами, которые стали единственным провиантом для семьи на несколько недель. С большими трудностями все же добравшись до Харбина, его семья оказалась в городе, где транспорт был парализован, продуктов не было совсем, а все нацменьшинства опасались погромов со стороны китайцев. Они забаррикадировались в одном из каменных домов, где собралась большая группа корейцев во главе с Хан До Хуном – владельцем фирмы по экспорту сои. После того как в город вошли советские войска, мать устроилась переводчиком в штабе одной из частей, была поставлена на довольствие и кормила семью, а отец был вынужден скрываться от чекистов. Однако его все же арестовали и как изменника Родины приговорили к смертной казни. Но тут же предложили выбор: либо расстрел, либо работа на компетентные органы. Полтора года Иннокентий Владимирович в форме чекиста колесил по Маньчжурии, работая переводчиком с корейского, китайского и японского языков. Воспользовавшись всеобщей неразберихой, когда уходящая Советская Армия назло Мао Цзэ-дуну передавала занятые территории гоминьдановской армии Чан Кайши, они раздобыли грузовик и с документами сотрудников НКВД и вместе с одним из бывших офицеров Квантунской армии сбежали из советской зоны оккупации.

В 1947 г. была закрыта граница между охваченным гражданской войной Китаем и оккупированной СССР Северной Кореей. Отец Владимира Давыдова остался в Китае, а его мать с братьями и сестрами – в КНДР. И только перед самым началом Великой пролетарской культурной революции семья смогла воссоединиться в Китае. В Пхеньяне остались лишь старшая сестра Елена, вышедшая замуж за известного корейского поэта Ким Чхоля, да брат Валерий, ставший военным. Елена (ее корейское имя Пак Мен Сун) работала переводчицей в книжном издательстве. В 1964 г. ее муж был обвинен в причастности к попытке покушения на Ким Ир Сена. Тогда одна из политических группировок Трудовой партии Кореи действительно попыталась взорвать самолет премьера во время его посадки в Пхеньянском аэропорту, но в последний момент самолет сел на запасном аэродроме. Всех заговорщиков (а также, как водится, совершенно непричастных людей) немедленно арестовали и приговорили к различным изощренным наказаниям. Поэт и его жена оказались в подземной тюрьме близ города Хочхон, на самом севере страны, в провинции Северная Хамген. Одиннадцать лет они прожили в подземелье, не видя дневного света. Там же, в тюрьме, у них родилось двое детей, которым изредка разрешалось выходить на поверхность, чтобы погреться на солнышке. Так бы они и окончили свои дни в тюрьме, если бы не стремление молодого маршала Ким Чен Ира заработать себе авторитет тем, что он реабилитирует тех, от кого его родной отец Ким Ир Сен в свое время упорно пытался избавиться. Среди отобранных для этой цели бывших «врагов народа» оказались поэт Ким Чхоль с женой.

Та же часть семьи Давыдовых, которая оказалась в Китае в самый разгар «культурной революции», раскололась. Иннокентий Владимирович был арестован по подозрению в шпионаже в пользу СССР и просидел несколько лет в тюрьме. В это же самое время брат Владимира возглавлял хунвэйбинскую дивизию (после смерти Мао Цзэдуна, во время суда над «бандой четырех» и его привлекли к ответственности), а он сам проходил специальную подготовку в качестве северокорейского секретного агента (когда в начале 1990-х гг. отношения между Северной и Южной Кореей потеплели, его отправили в Китай).

Русский православный монастырь

Все канберрские русские бывали в русском православном монастыре под Кумой, но одних возили туда на автобусе; другие хотя и добирались на своей машине, но слепо следовали за теми, кто уже знал, где и куда сворачивать.

Поэтому никто не мог дать нам точные и ясные указания, как же туда попасть.

На объездную дорогу мы вышли пешком. Там нас подобрал веселый мужик.

– Я подвезу вас недалеко, зато высажу на более удобном месте. Там позиция для голосования значительно лучше! Это я вам говорю как бывший автостопщик. Объездил всю Австралию с севера на юг и с запада на восток. Попутчиков берут везде, но лучше всего подвозят в Тасмании. Там однажды передо мной остановилось сразу две машины. В одной был черный абориген, а во второй – две девушки. Я, естественно, предпочел их. И не зря!

Чем закончилась история с двумя девушками, узнать не удалось. Приехали! Позиция была уже занята австралийским автостопщиком-одиночкой. Мы в соответствии с «правилом приоритета» прошли на сто метров дальше и настроились на долгое ожидание. Но первая же машина, аккуратно объехав нашего коллегу, остановилась возле нас. За рулем женщина.

– Вы русские?

– А как вы узнали?

– У вас же на майках по-русски написано. У меня в классе есть один ученик из России, поэтому я сразу узнала кириллицу. Обычно я никого не подвожу. Вот, например, перед вами я увидела голосующего парня и подумала: «Попутчиков не беру», а вас, как мне показалось, можно взять.

С учительницей мы доехали до Берридейла. В Канберре нам советовали обратиться там за помощью к Василию Швецову, менеджеру местной гостиницы «Сноугейт Мотор Инн». Но нас ждало горькое разочарование. Отель был закрыт наглухо. Может, на почте знают, где нам искать Василия и находится ли он вообще в городе или уехал.

На почте подтвердили наши худшие опасения – Василий до начала мая не вернется.

– А зачем он вам нужен? – поинтересовалась женщина, отправлявшая посылку.

– Мы приехали из России, ищем русский монастырь.

– Тогда я вам помогу. Я живу как раз недалеко от него.

Так мы познакомились с Анной (как потом выяснилось, она была единственным человеком в радиусе ста километров, знающим, как найти монастырь!). Она – настоящая австралийка, родилась в Сиднее. Там и встретилась со своим будущим мужем – эмигрировавшим из Китая русским. Под его влиянием приняла православие. С мужем она позднее развелась, а с религией – нет. Когда ее старший сын Сергей стал монахом, она продала дом в Сиднее и купила по соседству с монастырем ферму. Интересно, что по-русски говорить она так и не научилась, хотя детей воспитывает в православном духе.

Анна приехала в город встречать из школы сына. Вскоре из остановившегося возле почты школьного автобуса вышел подросток лет четырнадцати. Майкл наверняка такой же православный, как и все в его семье, но по-русски и он не говорит!

Мы долго петляли по сельским грунтовым дорогам, десятки раз поворачивали. Ни на одной развилке не было указателей направления на монастырь. Монахи потом нам объяснили, что это сделано специально, чтобы монастырь не превратился в туристическую достопримечательность.

Удивительно было встретить посреди австралийского буша деревянные строения в древнем новгородском стиле. Настоятель монастыря архимандрит Алексий только-только начал оправляться от последствий химиотерапии, поэтому был коротко острижен и без бороды.

Нас поселили в гостинице для паломников. В двухэтажном длинном здании с огромной, по-современному обставленной кухней и шикарной ванной только электричества не было. Как объяснили монахи, чтобы избежать мирских соблазнов: телевизора, радио, компьютеров… Холодильник там, правда, был (на газу), на стенах висели газовые рожки, а на кухне стояла дровяная плита. Поэтому очень уж аскетическими эти условия не назовешь. Но вот аккумулятор видеокамеры мне там зарядить было негде.

Гостиница стоит на берегу широкого быстрого ручья, в окружении зарослей ежевики. Каждое утро на противоположном берегу на поляне собиралась семейка кенгуру, а немного поодаль в омуте жил утконос.

Это животное без зубов, но покрытое мехом, с утиным носом и клоакой, использующейся одновременно и для экскрементов и для откладывания яиц. Что-то среднее между откладывающими яйца рептилиями и откармливающими своих детенышей молоком млекопитающими.

Походя увидеть утконоса нельзя. Животное это, хотя и не очень редкое в Австралии, но страшно пугливое. Мне пришлось сидеть в засаде три часа, чтобы увидеть его живьем. Сам момент появления утконоса я пропустил – читал книжку. Когда, привлеченный громким всплеском, я поднял голову, он уже плавал, распластавшись по поверхности воды. Потом началась охота (или собирательство?) – резко выбросив вверх плоский длинный хвост, утконос нырял, и довольно долго его положение под водой можно было проследить только по цепочке пузырьков воздуха. Затем он опять всплывал, чтобы немного отдохнуть на поверхности воды перед очередным нырком.

Сняв эти действия на видеокамеру с одной точки, я попытался медленно и как можно тише перейти на другую. Но куда там! Стоило мне сделать пару очень осторожных шагов, как я услышал всплеск. Оглянулся. По воде шли круги. И больше утконос не появился, сколько я ни ждал.

Начиная с Таиланда, мы побывали в бессчетном количестве храмов, гурдвар, мечетей и христианских церквей чуть ли не всех направлений и сект. Заходили туда, как правило, не из любопытства, а в поисках еды и ночлега. Но процесс изучения религии «с практической точки зрения» не прошел для Татьяны Александровны бесследно. Она постепенно, видимо, незаметно даже для самой себя, стала проникаться религиозностью. И, как древние русские в «Повести временных лет», стала «выбирать» себе религию.

– У католиков служба, на мой взгляд, как театральное представление, у протестантов чувствуешь себя, как в каком-то офисе, а вот в православной церкви я действительно испытываю религиозный трепет.

Решение покреститься возникло у нее еще в Брисбене, но тогда это по какой-то причине оказалось невозможно. А вот в монастыре, после наших долгих задушевных бесед с отцом Алексием, она настроилась решительно: «Сейчас или никогда!» Подготовка к таинству началась беседами с отцом Алексием, но уже с глазу на глаз, чтения соответствующей литературы, короткого поста. А само крещение провели в водах ручья с троекратным погружением в воду.

Вначале в гостинице мы жили одни. Но на выходные приехала греческая семья из Сиднея, а затем казахстанский немец Анатолий. Несколько лет он прожил в Германии, но так и не прижился. Видимо, вспомнив известную поговорку о том, что хорошо там, где нас нет, отправился в поисках «смысла жизни» на противоположный конец земли – в Австралию. В Сиднее, в русской коммуне возле Петропавловского кафедрального собора в Стратфилде, ему посоветовали съездить в монастырь к отцу Алексию.

Когда нам нужно было уезжать, отец Алексий вызвался сам довезти нас до трассы.

– Я сегодня позвоню в Мельбурн Николаю Карыпову, скажу, что вы к ним едете. Может, вам там найдут, где остановиться?

В Мельбурне

Русская православная церковь находится в готическом здании старой англиканской церкви на Масонской улице. О том, что это церковь именно русская, можно догадаться только, когда подойдешь вплотную к двери: по объявлениям на русском языке. На одном из них написано: «Библиотека работает по воскресеньям с 11.30 до 12.00», и подпись: «Наташа Терихова». Любопытно! Когда я учился на физфаке МГУ, у меня была такая однокурсница…

Приехал отец Николай Карыпов, и мы долго обсуждали философские темы, пока не пришло время позаботиться о земном. Отец Николай показал нам комнату при церкви.

– Тут только одна кровать.

– Ничего, я могу спать на полу, – заверил я его. – Главное, под крышей и недалеко от центра города.

В церковь мы могли заселиться только на следующий день, а на первую ночь отец Николай пригласил нас к своей матери. Юлия Николаевна угощала блинами. В разговоре выяснилось, что библиотекарь Наташа Терихова – это и есть та самая Наташа, с которой я учился в университете. Восемь лет назад она с мужем и детьми переехала в Мельбурн из Канады.

На следующий день мы поехали в гости к Наташе Териховой. Бывшая комсомолка и профсоюзная активистка стала ревностной прихожанкой.

– В 1992 г. мы уехали в Канаду по гостевой визе и хотели там остаться. Чувствовали мы себя в новой стране неуютно, хотелось общаться с русскими. Именно для этого и пришли в церковь. Тогда в Торонто среди прихожан было много семей примерно нашего возраста. Мы влились в дружную компанию. Жили весело, но остаться в Канаде на постоянное жительство нам не удалось. Подали заявление на эмиграцию в Австралию. И тут нам сразу улыбнулась удача. Отец Николай встретил нас прямо в аэропорту и отвез к Юлии Николаевне, а она женщина очень душевная и гостеприимная. Мы прожили у нее две недели, пока искали себе жилье.

Наташин муж Костя приехал вечером, после занятий в университете.

– Когда мы приехали в Мельбурн, я устроился работать в фирму, ремонтирующую навигационные приборы на судах. Но полтора года назад наша компания обанкротилась. Я несколько месяцев промаялся в поисках работы и пошел в университет переучиваться на вэб-дизайнера. Обучение мне оплачивает Министерство занятости, а живем мы на пособия по безработице. Да еще нам и за детей доплачивают. В Австралии, как в стране победившего социализма, государство как будто специально старается всех граждан подогнать под общий средний уровень достатка. Безработным платят пособие, бездомным дают государственное жилье. Но, как только начнешь работать, так сразу же начинают драть налоги. Поэтому получается, что в семьях с тремя детьми родителям просто невыгодно работать. Пособие сразу же снимается, поэтому получается, что работаешь по восемь часов в день, а получаешь, после вычета всех налогов, всего на пятьдесят долларов в неделю больше, чем раньше, когда сидел на пособии. Да еще и многих льгот лишаешься. И за что бороться?

Вечером в гараже мы с Костей долго пили пиво, слушали «Машину времени» и предавались ностальгическим воспоминаниям.

– Почему же ты уехал из России?

– С началом перестройки я ушел в бизнес. Дела шли хорошо. Я зарабатывал уже по 500 рублей в день. И это тогда, когда зарплата инженера была 120 рублей в месяц. Но у меня было ощущение, что долго так продолжаться не может. Вот-вот все кооперативы разгонят. И это в лучшем случае. А в худшем можно и в Сибирь угодить. Поэтому, как только появилась возможность вырваться за границу, я сразу же ей воспользовался. Лучше уж на Запад, чем на Колыму!

В Данденонг поехали на электричке. Нужно было брать билет до третьей зоны – за 6 долларов, но нам это показалось слишком дорого, и мы купили самые дешевые билеты – на первую зону. Когда мы въехали во вторую зону, в вагон вошло несколько мужчин в темно-синих брюках и голубых рубашках. Я сразу определил в них контролеров, но вели себя они как-то странно. Вместо того чтобы сразу же начинать проверку, они разошлись в разные концы вагона и, встав у дверей, стали чего-то ждать. Поезд подошел к очередной станции, двери открылись. Я порывался выйти вместе с остальными «зайцами», но любопытство пересилило. Может, это вообще не контролеры? Очень уж странно они себя ведут.

И все же это оказались контролеры, хотя и странные. Билеты они проверили, но обращали внимание только на время их действия, а не на зону (срок действия наших билетов на первую зону еще не истек).

Север Тасмании

В офисе компании «TT-line», куда мы зашли с целью получить бесплатные билеты на паром до острова Тасмания, удалось добиться только пятидесятипроцентной скидки – как журналистам. Но при этом было и условие: отправиться на Тасманию 24 февраля на катамаране «Девил кет» и на нем же вернуться назад в Мельбурн 9 марта. Так определились не только момент нашего отплытия, но и срок пребывания на острове.

23 февраля началось с выступления на мельбурнском русскоязычном радио, от ведущих мы узнали, что за несколько дней до нас в студии был «босоногий путешественник» Владимир Несин. Сейчас он с пятнадцатилетним сыном Никитой был в Данденонге, куда мы и отправились.

Недалеко от станции Данденонг в начале пятидесятых годов селились русские эмигранты. Они же построили там Успенский храм и Русский старческий дом.

Там нас встретил Володя Несин. Он с Никитой пришел пешком из Владивостока в Гонконг. Оттуда они приплыли в Австралию на грузовом судне.

– И как же вам это удалось?

– Еще перед началом нашего путешествия я зашел в Дальневосточное морское пароходство, рассказал о грандиозных планах. Мне там дали «гарантийное письмо» – что-то типа пропуска на все их суда. С его помощью мы приплыли в Австралию из Гонконга и, если будет нужно, сможем так же отправиться в Новую Зеландию или даже США. Это письмо помогает нам и при получении виз. У нас есть как бы «гарантированный билет» из любой страны мира.

– А как же нам быть? Во Владивосток ехать уже поздно.

– В принципе плавать можно на любых грузовых судах. Важно уметь договариваться с капитаном и владельцем судна. Китайские и европейские грузовые суда пассажиров обычно не берут. Видимо, у них это строго запрещено. А вот на судах из Индонезии, Малайзии или Индии капитаны всегда готовы подзаработать. Непосредственно за сам провоз денег не берут, но платить все равно приходится: по 5$ в день за питание – это строго; и еще от 5$ до 25$ за каюту, в зависимости от степени комфорта.

На катамаран «Девил кет» мы приехали на первом трамвае, боялись опоздать. Поэтому в порту оказались слишком рано и пришлось целый час ждать начала погрузки. Машины загнали в трюм, а все пассажиры собрались наверху в огромном двухъярусном зале с креслами, диванами, телевизорами, с детской комнатой, баром и закусочной. На стене висит стеллаж с рекламными буклетами для туристов. Из них я узнал, что Тасмания – сравнительно маленький остров: 196 км с севера на юг, а в самом широком месте – всего 315 километров. Восемьдесят процентов тасманийской территории превращены в национальные парки, а двадцать процентов включены в список памятников всемирного наследия ЮНЕСКО. Метеорологическая станция на мысе Грим в Западной Тасмании постоянно проводит мониторинг чистоты воздуха. И официально признано, что именно там он – самый чистый в мире.

Катамаран пришел на пристань в Джорджтауне. Этот невзрачный городок – третий по возрасту из старейших поселений Австралии, после Сиднея и Хобарта, хотя и основан-то всего-навсего в 1804 г. В честь этого исторического события на берегу установлен неказистый бетонный обелиск. Хотя время, которое мы потратили на то, чтобы до него дойти, нельзя считать потерянным совсем уж напрасно – хоть размялись после шести часов, проведенных на пароме.

В Тасмании долго стоять на обочине не приходится. Вначале пара пенсионеров, возвращающаяся из туристической поездки в Мельбурн, довезла нас до развилки на аэропорт, затем мы немного проехали с работягой в промасленном комбинезоне. А потом попали в машину к Шерон Хилл. Она считается в Тасмании аристократкой – ее род восходит к первым английским каторжникам.

– Как и многих сейчас, меня интересует моя родословная, и я с удовольствием провожу время в архивах, листая старые реестровые книги.

Шерон пригласила нас к себе домой в северный пригород Хобарта – Берридейл. Ее муж Гарри с первого же взгляда показался человеком веселым и общительным. Именно благодаря этим своим качествам он и смог остаться на посту советника по транспорту премьер-министра Тасмании после того, как либералы потерпели поражение и им на смену пришли лейбористы.

Нас накормили ужином, предложили помыться в душе, но на ночь оставлять не хотели.

– У нас нет для вас комнаты.

Я не стал говорить, что в большом двухэтажном доме, где они «ютятся» вдвоем, в России могли бы разместить десять человек, а предложил:

– Может, тогда мы поставим палатку у вас во дворе?

На это они тут же согласились.

Русские в Хобарте

Утром Шерон привезла нас в город и высадила возле русской православной церкви – Крестовоздвиженского храма на Агаста-роуд в Лена-Валлей. В прицерковном дворике сохранилась плита с могилы русского моряка, похороненного в середине XIX в. в центральном парке города. Ее перенесли сюда во время реставрации.

Первая русская экспедиция, посетившая Тасманию в мае 1823 года, зашла сюда по пути в Русскую Америку. Команда фрегата «Крейсер» под командованием Михаила Петровича Лазарева и шлюпа «Ладога» под началом его старшего брата Андрея после трехмесячного перехода из Рио-де-Жанейро нуждалась в отдыхе: вода, продукты и топливо были на исходе. Появление русских военных судов в Хобарте вызвало большой интерес горожан. Моряков принимали в доме губернатора Уильяма Сорелла, матросам для отдыха предоставили место на берегу. Каждый вечер их кто-нибудь приглашал на ужин. Единственное, что омрачило пребывание экспедиции на Тасмании, был бунт русских матросов, посланных на заготовку дров. Около пятидесяти человек отказались работать, а пять из них покинули лагерь и ушли к «партизанам» – к группе беглых каторжников, скрывавшихся в лесу. Губернатор испугался, что и другие матросы могут присоединиться к беглецам, создав тем самым серьезную угрозу для колонии. На переговоры с «повстанцами» отправился мичман Дмитрий Завалишин (позднее он стал декабристом и прославился как писатель своими «Записками декабриста»). Он уговорил матросов вернуться на корабль, пообещав, что они получат сравнительно мягкое наказание. Только рулевой Станислав Станкевич остался в лесу с беглыми каторжниками и стал, таким образом, первым русским «невозвращенцем» в Австралии.

Русские в Тасманию попали и позже, но их здесь никогда много не было. Первое православное богослужение состоялось только в 1949 г. на частной квартире. Потом первый настоятель прихода отец Федор Боришкевич служил то в одной, то в другой англиканской церкви. В январе 1956 г. прихожане купили участок для постройки православной церкви на Агаста-роуд. Быстро заложили фундамент, начали строительство, но закончить его смогли только в конце 1963 г. После того, как в 1972 г. протоиерей Федор Боришкевич скончался, долго не могли найти нового настоятеля, хотя время от времени заезжие сербские и русские священники проводили службы.

Хобарт примостился у подножия горы Веллингтон возле устья реки Дервент. Самый старый и наиболее престижный район находится вокруг холма Баттери-пойнт, где стояла артиллерийская батарея, построенная для защиты от возможного вторжения… русских во время Крымской войны 1853 г. Надо признать, что не только здесь тогда ждали нападения. Во всех мало-мальски крупных портах были построены батареи, форты и укрепления. По мнению австралийских историков, это было проявлением не столько страха перед русскими, сколько прирожденной смекалки бывших каторжников. Деньги-то на строительство получали от английского казначейства, а «на бумаге» крепости и батареи были как минимум в два раза больше, чем в реальности!

Мы позвонили отцу Георгию Морозову и договорились с ним встретиться.

– Приход у нас бедный и батюшку содержать не может, поэтому я должен сам кормить и себя, и свою семью. Когда мне предложили поехать в Тасманию священником, я знал, что прихода здесь, как такового, нет – за годы отсутствия своего батюшки все православные разбрелись кто куда. Поэтому я не жалуюсь, делаю, что могу. Мои прихожане живут не только в Хобарте, они разбросаны по всему острову. Многие уже в преклонном возрасте и не могут ездить на службы, поэтому я сам их объезжаю, регулярно устраиваю богослужения еще и в греческой церкви в Лансестоне.

В Хобарт регулярно заходят русские научно-исследовательские суда, идущие в Антарктиду. Моряки приходят к отцу Георгию покреститься или на службу в церкви. Однажды ему предложили сплавать с ними на Антарктиду. Там, на российской станции, есть кладбище, на котором похоронено больше восьмидесяти человек, – кто-то погиб во время пожара, кто-то замерз, кто-то от болезней. Но ни одного священника на антарктической станции еще не было. В Санкт-Петербурге российское судно взяло на борт священника и огромный крест. Но священник не выдержал качки – у него разыгралась нешуточная морская болезнь, и во время захода в Кейптаун он сбежал. Вот отцу Георгию и предлагали занять на судне его место. Он уже было согласился, но потом выяснилось, что назад в Австралию судно не идет, а отправляется сразу на Южную Африку. Поэтому пришлось отказаться. Так что крест в Антарктиде уже есть, а православных священников там еще ни одного не было.

В тасманийской глубинке

Утром в доме появилась хрупкая, но очень подвижная женщина.

– Я буду Лида, мать отца Георгия, – представилась она и тут же обрушила на нас нескончаемый поток вопросов и рассказов о своей жизни.

Понимая, что остановить ее словоизлияния невозможно, я попытался перенаправить их в полезное русло.

– Может, мы сможем найти работу у кого-нибудь из местных фермеров?

– Мы сейчас поедем в горы, к нам домой, а по пути заглянем на ягодную ферму. Я сама работала на ней в прошлом году. Работа там сдельная. Платят в конце дня наличными – по пять долларов за корзиночку. Сколько соберешь, столько и получишь.

На ферме в Лимингтоне на огромном поле, засаженном рядами кустов голубики и покрытом сеткой от птиц, работало около двадцати сборщиков. Может, и нас возьмут?

– Нет, – сразу же заявила бригадирша. – Сегодня у нас людей достаточно. Вот если бы вы вчера к нам пришли, тогда мы вас, скорее всего, взяли бы.

По дороге к Морозовым мы продолжили поиски работы. Заехали на ферму с яблоневым садом.

– Мы закончили сбор ранних сортов. А основной сезон уборки у нас начнется недели через две, не раньше, – сообщил нам фермер и угостил большим пакетом яблок.

По пути мы заглянули еще на несколько ферм, но так же безуспешно. Как это обычно и бывает при беспорядочном случайном поиске работы: в одних местах урожай уже собрали, а в других – еще не начинали.

Когда отец Георгий переехал в Тасманию, его родители – Лидия с Панкратием продали свою сиднейскую квартиру. На вырученные деньги они купили в Тасмании 50 гектаров девственного леса – такая уж тут дешевая, по австралийским понятиям, земля. Дом на берегу речки они строили сами, со стилизацией под сибирскую избу, но с австралийским комфортом. Недалеко от дома они устроили запруду, а на плотине установили электрогенератор. Получаемой от него электроэнергии им хватает на все бытовые нужды. С продуктами они тоже практически на самообеспечении. В огороде – овощи, в сарае – куры с утками, в пруду – форель.

На следующее утро Панкратий отвез нас на машине километров на двадцать по дороге, к началу пешеходной тропы, ведущей к горному озеру Скиннер.

– Если вечером, когда вернусь с работы, вас еще не будет, я выеду вам навстречу.

На вершине горы сидело облако, морось оседала на одежде. Казалось, вот-вот солнце поднимется достаточно высоко для того, чтобы разогнать утренний туман, и сразу станет тепло и сухо. Но вместо этого облако становилось все темнее и гуще, превратилось в темную тучу и обрушилось на нас сильным дождем.

Видимо, здесь такая погода не редкость, и на берегу озера в пещере для застигнутых непогодой путников кто-то специально приготовил вязанку сухих дров. Самое время было развести костер и просушиться. Но спичек у нас не было! Мы сидели в пещере, глядели на струи воды, на затекающие к нам под ноги ручейки и вспоминали, как тасманийцы описывают климат своего зеленого острова: «В течение девяти месяцев у нас идет дождь, а три месяца капает с деревьев». Поэтому, как только дождь кончился, мы пошли вниз, не дожидаясь, пока перестанет капать.

К счастью, возвращаться к Морозовым всю дорогу пешком нам не пришлось. Вскоре нас нагнал «Лендровер». Лесник кружил по лесу и брал пробы воды во всех ручьях и речушках. Но мы никуда и не спешили, наслаждаясь теплом в натопленной горячей печкой кабине. Приехали мы уже совершенно сухие.

Панкратий вернулся вечером со стройки. Он помогает соседям делать внутреннюю отделку. За ужином разговор зашел об австралийских русских. Они знают почти всех, с кем мы успели встретиться за семь месяцев в Австралии.

Кроме Георгия у Панкратия с Лидией есть еще один сын – Николай. Он занимался балетом, выступал на сцене знаменитой Сиднейской оперы, много путешествовал по Австралии. Однажды они с отцом попали в аварию. Панкратий отделался легкими травмами, а Николай сломал позвоночник. Полгода он пролежал в больнице, но встать на ноги так и не смог. С тех пор ездит на инвалидной коляске. Однако путешествовать продолжает несмотря ни на что.

– Николай путешествует по всему миру, почти как вы, – сказала Лидия. – Не автостопом, конечно, но в отелях он никогда не останавливается. У него во многих местах уже есть знакомые, а если нет, то он быстро вступает в контакт. Например, в Италии, едва войдя в вагон идущего в Париж поезда, он громко спросил: «Говорит ли здесь кто-нибудь по-английски?» Откликнулась какая-то француженка. Всю дорогу они с Дениз проболтали, а когда приехали в Париж, она пригласила Николая остановиться на две недели у нее в трехэтажном особняке. Потом они еще две недели проездили вместе по Франции и Испании. А на следующий год Дениз гостила у нас в Сиднее.

Побывал Николай и в России, познакомился там с товарищами по несчастью – такими же спинальниками – и поразился тому, в каких условиях они живут. С тех пор он постоянно оказывает им гуманитарную помощь. Каждый год приглашает несколько человек, оплачивая им билет, на соревнования инвалидов. Сам плавает, играет в баскетбол. Российское телевидение сняло про него документальный фильм. Когда его продемонстрировали, пошли письма со всех концов Союза. Проблема у многих была общая – не хватало инвалидных колясок, а те, что были, ни на что не годились. Это и побудило Николая основать фирму, которая специализируется на разработке и производстве уникальных колясок.

Пустынный берег океана

Попрощавшись с Морозовыми, мы отправились сразу в Порт-Артур. Бухта Порт-Артур была открыта капитаном Уэлшем в 1828 г., а уже через два года в заливе Руссель была основана каторжная тюрьма. К 1840 г. в ней было уже около 2000 заключенных. Они трудились на строительстве кораблей и лодок, на производстве одежды и обуви, кирпичей и стройматериалов, мебели и предметов ширпотреба, выращивали овощи и пекли хлеб. Бежать было некуда, море кишело специально подкармливаемыми акулами, а узкий перешеек, соединявший полуостров с основной частью Тасмании, патрулировался свирепыми собаками.

Всего до закрытия тюрьмы в 1877 г. в Порт-Артуре побывало около 12 000 заключенных. После закрытия тюрьмы оставшиеся бесхозными бараки стали разрушаться и гореть, а каменные здания переделали в отели и жилые дома. Само же поселение, основанное на месте тюрьмы, переименовали в Карнарвон, чтобы избавиться от воспоминаний о каторжном прошлом. Но в начале двадцатых годов XX в., с появлением в Австралии первых туристов, вернули прежнее название – Порт-Артур. Из бывшей тюрьмы сделали самую известную историческую достопримечательность всей «страны каторжников». Но, видимо, над этим местом тяготеет какой-то злой рок. 28 апреля 1996 г. там произошла страшная трагедия – совершенно нетипичная для этой страны. Вооруженный автоматом маньяк зашел в кафе «Broad Arrow» и открыл беспорядочную стрельбу по туристам. Тридцать пять человек было убито и десятки ранено.

Сельские дороги в центре Тасмании, как и в России, не асфальтированы. Машин там мало, везут недалеко. Зато виды прекрасные. Это успеваешь оценить, даже когда едешь в открытом кузове пикапа (в Австралии это запрещено, но на сельских дорогах полиции не бывает), пытаясь удержать равновесие, не вывалиться за борт и не испачкаться в мазуте.

Выйдя у знака «Тропический лес», мы пошли прогуляться по тропинке. Вначале она минут десять идет между огромными поваленными деревьями и гигантскими папоротниками – это и есть тропический лес, а потом – два часа вдоль быстрой горной речки, где лес уже самый обычный: сухой, засыпанный опавшей листвой.

В Сванси нас подобрала Джоана из Национального парка Freycinet.

– Тасманийские дьяволы водятся по всему острову, но именно в нашем парке их больше всего! Зверек этот мелкий, размером с кошку, и для человека он никакой опасности не представляет. А дьяволом его называют за отвратительный запах, неприятный душераздирающий вопль и, главное, за очень крепкие зубы и мощные челюсти. Ими он съедает животных, обычно падаль, целиком, вместе с костями. Правда, от такого интенсивного использования зубы быстро стачиваются. Поэтому живут тасманийские дьяволы не больше шести лет.

Свернув с главной дороги, через ворота с устрашающей надписью «Частные владения, вход строго воспрещен!» мы въехали в густой лес и долго по нему петляли, пока не подъехали к похожему на барак недостроенному дому.

– Выбирайте место для палатки, – разрешила вышедшая женщина.

Я огляделся вокруг. За деревьями синело море.

– Лучше мы туда пойдем спать.

Хозяйка нас отговаривать не стала.

– Только не заблудитесь, прямой тропинки к морю нет, в лесу много дорожек – каждый прокладывает свою.

Мы шли к морю «по азимуту» – вначале по заброшенной колее, затем свернули на тропинку. Несколько раз попадали на развилки и сворачивали наобум, пока окончательно не сбились с пути. Хорошо еще, что море оттуда было уже видно достаточно отчетливо. Но идти к берегу пришлось напролом через колючий кустарник.

Обессиленные хождением напрямик, мы вышли к прибрежным песчаным дюнам как раз в том месте, где стоял обращенный к морю большой щит с надписью: «Вход строго запрещен» (вход именно туда, откуда мы и пришли).

Так мы попали на Дружественные пляжи (Frendly beaches). Больше десяти километров прекрасного белого песка. И ни единой живой души! Место до того пустынное, что плавающие в лагуне черные лебеди совершенно не боятся людей. Сколько я не шумел и не размахивал руками для того, чтобы снять на видеокамеру, как они взлетают, они нисколечко не испугались.

Водопад Монтесума

На следующее утро мы попали к немке-путешественнице. Бетина, как и все немцы, умеет и любит считать деньги: ночует по самым дешевым молодежным общежитиям, питается продуктами из супермаркетов. И на арендованной машине ездит из экономии. На автобусе посещение всех достопримечательностей Тасмании обошлось бы дороже.

Ехали мы, ориентируясь по путеводителю, – не дай бог пропустить хоть что-нибудь! Увидев на дороге указатель поворота на водопад «Монтесума», Бетина вначале посмотрела в путеводитель. И, только убедившись, что там он отмечен, свернула.

От автостоянки до водопада вначале нужно было пройти четыре километра по автомобильной колее, проходимой только для внедорожников, а затем еще 1 километр – по тропинке. Но мы сбились с пути. Когда вышли к реке, тропинка исчезла. Я попытался дойти до водопада напрямик. Вначале шел по берегу, а потом прямо по воде. Благо речка неглубокая – максимум 1–1,5 метра. Вспомнилась известная туристическая шутка: «В какой руке турист должен держать обувь при переправе через реку? Правильно! На ногах!» Так я и шел напрямик по скользким камням, погружаясь по пояс, а то и глубже в прохладную воду.

Когда я понял, что заблудился, поворачивать было уже поздно. Обратную дорогу или хотя бы то место, где я вошел в реку, найти нереально. Не говоря уж о том, что пришлось бы подниматься вверх против сильного течения. И опять же я вспомнил туристический совет заблудившимся в лесу: «Найти ручеек и идти вниз по течению до его впадения в реку, затем по течению реки до ее впадения в более широкую реку, а на широких реках, как правило, есть населенные пункты». Так я и поступил. Стал продолжать двигать вниз по течению.

Примерно через час увидел колею. Она выходила прямо из воды, перпендикулярно течению реки. Значит, другой ее конец должен вывести куда-то к людям. В крайнем случае, я смогу вернуться назад к реке. По дороге идти, конечно, проще и быстрее, чем по руслу. Примерно через час я вышел на шоссе у Бенисон-Белла. И сразу же застопил старый «Холден», внешне очень похожий на «Волгу ГАЗ-21».

– Я обычно хитч-хайкеров не подвожу. Но остановился, потому что у тебя был вид заблудившегося туриста (я именно на это и рассчитывал, поэтому голосовал с развернутой картой в руке). У нас часто люди исчезают в лесу бесследно. Недавно в соседних горах потерялось четыре человека. Для их поисков собралось много людей, вертолеты, машины, но их так и не нашли. Как в воду канули! Хотя хищных зверей у нас нет, но многие места совершенно безлюдные. Тебе, можно сказать, повезло, что ты пошел по течению именно этой речки. Если бы ты попал на соседнюю, то проходил бы по лесам еще неделю.

Бетина и Татьяна Александровна ждали меня на автостоянке, похрустывая морковкой, и были очень удивлены, что я не пришел пешком, а приехал на машине с противоположной стороны.

– А мы все же нашли водопад Монтесума, – похвалилась Татьяна Александровна. – Ждем тебя здесь уже около получаса. Я предлагала Бетине выложить из багажника наши рюкзаки и уехать, оставив меня дожидаться тебя, но она сказала, что не торопится.

Интересно, что позднее от Бетины из Германии мне домой пришло письмо с фотографией водопада Монтесума. И это оказалось единственное фото из тех сотен, которые мне обещали прислать встречавшиеся по дороге туристы. Все же у немцев, при всей их зацикленности на деньгах и стремлении к порядку, есть и положительные черты – такие, как, например, способность выполнять данные обещания.

Западная Тасмания

И дальше мы двигались не торопясь, заезжая во все мало-мальски интересные места. В Строне мы простились с Бетиной и пошли спать на Оушен-бич. Именно пошли, а не поехали – все попытки стопить изредка проезжающие мимо нас машины были безуспешны. Именно из-за этого мы чуть-чуть опоздали на закат. На площадке обозрения было многолюдно. И все эти люди проехали мимо нас, даже не притормозив!

Утром в Строне нас подобрал на микроавтобусе с велосипедом турист, ехавший в Квинстаун на прогулку по горам. Потом мы попали в грузовичок «Тойота» с крытым брезентом кузовом. Там стояла кровать и были свалены в беспорядке походная газовая плита, спальный мешок, запас продуктов… – все, что необходимо для комфортабельного кемпинга. Рэй, как и все туристы, ехал неспешно, часто останавливался полюбоваться окрестностями, порыбачить, просто отдохнуть на природе.

На озере Сант-Клэр (Святой Клары) – самом глубоком в Австралии (глубина до 167 м), где заканчивается пятидневный пешеходный маршрут, начинающийся от озера Доув у горы Крадл, мы впервые в Австралии встретили хитч-хайкеров.

К вечеру мы приехали к водопаду Рассела – самому знаменитому водопаду Тасмании, растиражированному на миллионах туристических открыток. Интересно, что на фотографиях австралийские водопады смотрятся значительно красивее, чем в действительности. Дело в том, что снимают их в сезон дождей, когда воды много. Но в этот период до многих водопадов по земле даже нельзя добраться, и фотографировать их приходится с вертолета. А в разгар туристического сезона большинство водопадов просто-напросто пересыхает.

На кемпинге рядом с водопадом Рэй припарковал свой грузовичок и предложил нам поставить рядом палатку. До этого мы еще ни разу не останавливались на территории официального кемпинга. И зачем это нужно в Австралии, где миллионы квадратных километров «ничейной» земли?

Утром Рейчел – работница агентства недвижимости, обсуждая на ходу по сотовому телефону расценки за аренду офисов и квартир, довезла нас до Ричмонда. Этот город был основан в феврале 1824 г. и строился, естественно, заключенными. Местная тюрьма сейчас – главная туристическая достопримечательность. Вход, как обычно, платный.

– Мы – российские журналисты, – сказал я охраннику на входе. – Можно нам пройти внутрь?

– Конечно, проходите! Нет, стойте! Мы дадим вам рекламные брошюрки о нашем музее. К сожалению, они на английском. Есть несколько буклетов на немецком. А на русском ничего нет!

В каменных бараках с пустыми камерами на одной из стен мое внимание привлек плакат. На нем описывалась история одного местного заключенного. Однажды с пятью сокамерниками он сбежал и бродил несколько месяцев по тасманийским лесам. От нестерпимого голода они стали людоедами и стали питаться друг другом, по очереди. Последнего поймали и вернули в камеру. То ли ему понравился запах свободы, то ли вкус человечины, но вскоре он опять сбежал. На этот раз всего лишь с одним сокамерником. Его он, конечно, тоже съел и опять был вынужден вернуться назад в свою камеру. Интересно, что после освобождения людоед поселился в одном из тасманийских городков и завоевал там такой авторитет, что его выбрали… шерифом!

До Кампаниа нас подвезла странная пара – бандитского вида мужчина в наколках и женщина со сломанной рукой с болонкой. Затем мы немного проехали в открытом кузове пикапа. Под холодным пронизывающим ветром это не так весело, как в тропическом Таиланде! Затем попали в машину до Лансестона с дряхлым-дряхлым стариком. Его руки тряслись так, что машину часто заносило на встречную полосу.

– Я был в России в 1942–1944 гг., ходил на эсминце, сопровождавшем морские конвои, которые доставляли оружие из Англии в Мурманск. Однажды я попросился добровольцем на подводную лодку, но меня не взяли. А через два дня именно эту субмарину потопили в Северном море. Все подводники погибли, а меня, видимо, Бог спас!

Второй раз в Мельбурне

9 марта на катамаране «Девил кет» мы вернулись назад в Мельбурн. Позвонили отцу Николаю Карыпову.

– Опять вы на ночь глядя! Позвонили бы раньше, предупредили.

Как и в свой первый приезд в Мельбурн, мы договорились встретиться с ним на следующий день и отправились искать ночлег на одну ночь.

Когда надоело блуждать наобум по улочкам приморского района, я обратился к женщине с семилетней девочкой и собакой – они наверняка должны быть местными жителями.

– Не подскажете, где здесь ближайшая англиканская церковь?

– Дайте подумать. Вот тут недалеко есть одна. Но она, по-моему, католическая.

– Можно и католическую, – тут же согласился я. – Вообще-то нам не помолиться нужно, а место для ночлега. Палатка у нас есть, но не можем же мы поставить ее прямо на улице.

– Вы русские? Я вижу, у вас на майках написано: «Школа автостопа».

– Вы говорите по-русски? – удивился я.

– Не так, чтобы очень. Я пыталась учить. Алфавит освоила, читать умею. Но говорить и понимать, что мне скажут, оказалось слишком сложно. А на сколько ночей вам нужен ночлег? На одну? Лаура, как ты думаешь, они не маньяки? Мы можем им доверять? – обратилась она к своей дочери, а потом уже к нам: – Мы приглашаем вас переночевать у нас. Отдельной комнаты нет, даже ни одной кровати я вам предоставить не смогу – только матрацы на полу.

Утром мы пришли в церковь. Отец Николай опять выдал нам ключи от комнаты, в которой мы на время поездки в Тасманию оставляли часть своих вещей. На следующий день с Наташей Териховой мы заехали в гости к семье из Подмосковья. Сергей Аникеев с Ольгой и тремя детьми, младший из которых родился уже в Австралии, живут в Мельбурне два года. Они оба закончили в 1993 г. Абрамцевское художественно-промышленное училище. В России оформили несколько храмов – в подмосковном Чехове, в Столешниковом переулке в Москве и церковь Косьмы и Дамиана в Сергиевом Посаде. А в Австралию приехали отделывать внутреннее убранство новой мельбурнской православной церкви – на углу улиц Николсон и Харрисон.

12 марта в Мельбурне праздновался День труда и был самый разгар фестиваля «Мумба». На центральной улице устроили парад трамваев. Их разукрасили и превратили в передвижные египетские, индуистские или буддистские храмы, в космические станции, в цветочные клумбы или в зеленые травяные газоны. Интересно, что у мельбурнцев такая странная тяга именно к трамваям. Ни одного автобуса или такси там не было! Трамваи, трамваи, трамваи…

Рядом с трамваями выступали самодеятельные артисты. Они самозабвенно пели, танцевали, рассказывали анекдоты и разыгрывали короткие сценки. А один чудак в старом самолетном кожаном шлеме встал в огромный таз с полусферическим дном, заполненный чем-то тяжелым, и изображал из себя ваньку-встаньку.

Искусство выживания в эмиграции

На Элизабет-стрит в Институте нетрадиционной медицины Олег Донских – бывший профессор философии из Новосибирска – читал лекцию на тему «Конфликт между законом и моралью: искусство выживания в эмиграции».

Свою лекцию он начал с того, что, с точки зрения перспектив адаптации, всех эмигрантов следует разделить на три группы: молодые, среднего возраста и пожилые. «Молодые» быстро адаптируются к новой жизни, осваивают язык, заводят австралийских друзей и вскоре сами становятся стопроцентными австралийцами; «пожилые» продолжают душой жить в России – слушают русское радио, смотрят русское телевидение, читают русские газеты – благо сейчас это возможно, общаются только с русскими. Им, по мнению Олега Донских, можно позавидовать: они получили недоступные в России комфорт и спокойствие. Сложнее всего положение эмигрантов среднего возраста – от 25 до 55 лет. Именно им приходится сталкиваться с язвами капитализма. Маркс сейчас считается неактуальным, но это не означает, что капиталистическое общество полностью избавилось от ярко описанных им противоречий. Местным жителям и самим постоянно приходится вести борьбу за выживание. В которой, как известно, побеждают только сильнейшие. А новые эмигранты оказываются в явно невыигрышном положении. Ладно бы только проблемы с языком – никому, кто уезжает за границу в возрасте старше пятнадцати лет, никогда не удастся окончательно избавиться от акцента. Хуже другое: культурное непонимание, непонимание самих основ жизни. Редко кто из тех, кто отправляется в погоню за розовой мечтой, знает, с чем придется столкнуться. В результате – шок, депрессия, а то и попытка самоубийства.

Вторая часть лекции была посвящена акцентированию внимания эмигрантов на принципиальных отличиях российского общества от австралийского. Первое, на что Олег Донских обратил внимание слушателей, – «жесткое разделение жизни на две не связанные друг с другом части: работу и личную жизнь. Например, австралийцы любят задавать странный с точки зрения большинства россиян вопрос: «What are you doing for living?» – буквально «Чем ты занимаешься, для того чтобы обеспечить свою жизнь?» При этом предполагается, что человек может делать, что угодно, лишь бы платили, вне зависимости от своих интересов и увлечений. Пять дней в неделю по восемь часов он должен всего лишь обеспечивать себе жизнь. А жить – в уик-энды, во время отпуска и на пенсии. К чему это приводит? К тому, что в конторах и офисах не увидишь живых людей. Там не люди работают, а автоматы деньги зарабатывают. И им глубоко наплевать на вас как на личность! Посмотрите, как работают продавцы: они носят дежурные улыбки, но только до тех пор, пока они не поймут, что вы уже «созрели» и готовы купить или, наоборот, ничего не купите. И тут же они перестают обращать на вас свое внимание. Это разделение рабочей и личной жизни приводит и к жуткому непрофессионализму. Очень редко, например, в учреждениях, занимающихся помощью населению, вы встретите специалиста, способного решить ваш вопрос за тридцать секунд. Скорее всего, вас будут отфутболивать от одного чиновника к другому несколько дней, а то и недель. Такое разделение жизни на две несвязанные части тяжело переживают и сами австралийцы. Я работаю в отделе, занимающемся помощью людям, пострадавшим в авариях на производстве. Например, вчера по телефону я говорил с мужчиной, потерявшим ногу. Он мне жаловался, что стал никому не нужен, как только не смог работать. Большинство новых эмигрантов среднего поколения приезжают в Австралию, уже добившись в России определенного положения, у многих есть высшее образование, степени кандидатов наук. Здесь же к человеку относятся в соответствии с его актуальным положением – как к эмигранту, с трудом говорящему по-английски. Чуть ли не как к идиоту. Вас будут учить не только азам языка, но и тому, как пользоваться туалетом, как переходить улицу и т. д.».

Русские любят ругать свою страну. Но австралийцы такого самобичевания не понимают. Сколько ни пытайся прикинуться «настоящим австралийцем», в глазах окружающих все равно останешься русским.

В Мельбурне много греков – это второй после Афин греческий город мира. Они могут себе позволить продолжать жить так, как привыкли в Греции: учиться на греческом языке, работать с греками на греческих предприятиях, развлекаться в греческих клубах, на греческих дискотеках, жениться на соотечественниках… Россиян же здесь – меньшинство. Хотим мы того или нет, нужно адаптироваться, вливаться в местную жизнь. Для этого, по мнению лектора, необходимо четко и ясно понять, чего эмигрант ждет от Австралии, что он хочет получить. Что конкретно?

Олег рассказал о том, как однажды он преподавал на курсах младших менеджеров. Им всем задавался вопрос: «Какая машина вам нравится?» Он думал, что большинству, также, как ему самому, должны нравиться спортивные или представительские машины, такие, как «Бентли» или «Ягуар». Но австралийцы преподнесли сюрприз. Они не витали в эмпиреях, а отвечали примерно так: «Форд Эскорт» такого-то года выпуска, с такими-то характеристиками – описывая именно ту машину, которую они собираются купить в ближайшее время. Вот такая конкретность и нужна тем, кто хочет выжить в этом обществе. Нужно четко знать, чего ожидать от этой жизни.

Многие россияне тешат себя надеждой, что им удастся приобрести среди австралийцев настоящих друзей. Куда там! Даже у тех, кто быстро освоил язык, устроился работать по полученной в России специальности – редкий случай, общение с австралийцами ограничивается дежурными фразами и формулами вежливости. Друзей можно найти только среди русских.

Общий вывод лекции, как я его понял, такой: для того, чтобы адаптироваться в Австралии, нужно отбросить все иллюзии, искать работу, ориентируясь только на зарплату, и не иметь настоящих друзей. Но тогда возникает вопрос: а стоит ли ради этого эмигрировать?

На сбор винограда в Милджуру

Из Мельбурна мы отправились в сторону Милджуры, там как раз должен быть в разгаре сезон сбора винограда. До Арарата доехали на вместительном «Форде» 1969 г. выпуска. А потом нас подобрала египтянка. Родилась она, правда, уже в Австралии, а на родине была только с кратковременными визитами. Она высадила нас у туристического магазинчика, построенного в виде огромного медведя коала. Оттуда Роб и Дебора Комбридж предлагали подбросить нас сразу до Аделаиды, но нам нужно было сворачивать с Западного хайвэя в Хошеме. Тот поворот мы, правда, пропустили, поэтому оказались в Лимбуле.

Мимо проехал грузовик, но остановился он только метров через пятьдесят. Я уже привык, что в Австралии грузовики автостопщиков не подвозят, поэтому никак не реагировал, пока шофер сам не стал сигналить. Он очень удивился, что мы едем в Милджуру.

– По этой дороге туда никто не ездит. Здесь машину-то не каждый день увидишь. Вам страшно повезло, что я вас заметил. Вообще-то нам, водителям грузовиков, хитч-хайкеров подвозить запрещено. Но я ведь и сам раньше автостопом путешествовал. Разве я мог вас оставить на таком «дохлом» месте? Давайте я повезу вас до Варракнабеля. Это недалеко, но там хотя бы есть на дороге указатель «Милджура».

Это было единственное, чем та «правильная» дорога отличалась от «неправильной». В остальном картина была та же: бескрайние поля и, насколько хватает взгляда, ни единой живой души. А дорога – только что бурьяном не заросла.

Примерно через час появилась одинокая легковушка. Она остановилась, не доехав до нас метров пятнадцать. Из нее вышла молодая женщина и подошла к нам. И только после того, как познакомилась с нами, узнала, кто мы, откуда и куда едем, пригласила к себе в машину.

– Я сама езжу автостопом – по Европе, Канаде. В США не рискую. Там на дорогах слишком много сумасшедших. Мечтаю когда-нибудь поездить и по России. Вообще-то я могу вам порекомендовать хорошее место для ночлега – на берегу ручья. Он сейчас, правда, пересох.

– У нас тоже воды нет, – сказал я, намекая, что нас можно и к себе пригласить на ночь.

Но она намека не поняла.

– Давайте заедем в соседний городок, наберем там воды. У меня тоже бутылка почти пустая.

Утром нам опять застопился грузовик. Шофер, естественно, тоже оказался из бывших хитч-хайкеров.

– Если бы все люди на земле хотя бы изредка ездили автостопом и подвозили попутчиков, жить сразу стало бы лучше!

Офис туристической информации был закрыт, на ближайшей заправке не знали, есть ли поблизости работа и нужны ли сборщики. Перед отелем-бэкпакерс сидели парни, играли в карты.

– Работа есть, но мало. Было бы много, мы бы здесь в рабочее время не сидели и дурака не валяли!

Они посоветовали нам ехать в Милджуру. В самом городе виноград, естественно, не растет. Но там можно узнать ситуацию в районе. По пути к выезду из города нам попался караван-парк. На лай собаки из одного домика вышел заросший густой щетиной пьяный бродяга.

– Вы правильно приехали. В этом районе обычно сбор винограда начинается во вторую неделю февраля и тянется около месяца. Сейчас сезон должен быть в разгаре. Но есть одна проблема! В этом году случилась засуха: большая часть урожая пропала, а то, что было, начали собирать раньше и уже все собрали. Мы здесь в караван-парке и сами работали на уборке, а сейчас ждем, когда с лозы опадут листья и нас наймут ее обрезать. Но до этого еще месяца два. Вы же, если вам срочно нужны деньги, можете поехать на уборку апельсинов.

В Милджуре полностью подтвердили слова бродяги из караван-парка.

– В этом году сезон уже закончился. Если сейчас и появляется нужда в рабочих, то только на один-два дня.

Прогулявшись по городу, мы пошли к выходу, решая, в какую сторону ехать. Покружить по ближайшим фермам или переехать в другой сельскохозяйственный район?

– Вы хитч-хайкеры? – спросил проходивший мимо мужик в большом, как будто с чужого плеча, пиджаке.

Я подтвердил и добавил:

– Из России.

– Из России? – удивился он. – А деньги-то у вас есть?

– Денег-то как раз и нет. Приехали на уборку урожая, а сезон здесь уже закончился.

– Денег нет? – опять удивился он. – Вот, возьмите, – сунув руку в карман, он достал оттуда 50-долларовую купюру. – Считайте, что это вам не от меня, а от Бога.

Меня такая простота и естественность потрясла. Деньги нам в этом путешествии иногда давали, но все же не так, буквально на ходу! Мне было интересно, чем мотивировался такой безмерный альтруизм? Именно поэтому я постарался задержать нашего спонсора. Так мы познакомились с Бобом Гуди.

– Я по своему собственному опыту знаю, что значит оказаться без копейки денег. Сам объездил всю страну в поисках сезонной работы. За несколько лет у меня записная книжка заполнилась адресами и телефонами фермеров, и я уже мог переезжать с места на место, практически не теряя времени на ожидание начала работы.

– А нам как найти работу?

– Как я понимаю, разрешения на работу у вас нет, но в нашем районе вы можете не бояться иммиграционной службы. У нас в Милджуре есть свой член парламента. И пока богатые фермеры его поддерживают, он может не беспокоиться за свое кресло. Фермеры же от него требуют только одного – заранее сообщать о «неожиданных» полицейских проверках. Если же вы долго не сможете найти работу, то в Австралии все равно не умрете с голоду. Обращайтесь за помощью в церковь. Вам всегда там дадут продуктов. Есть и специальные благотворительные организации, для них неважно, в порядке ли у человека бумаги.

«Пьяный» автобус

От окраины Милджуры девушка, пораженная тем, что подвозит попутчиков из России, подбросила нас до грибной фермы (я тут же расспросил, не требуются ли им рабочие, оказалось – нет). А там мы застряли на три томительно долгих часа. Немного дальше нас голосовал местный длинноволосый бродяга – в рубашке с длинными рукавами, в джинсах и босиком. Он, видимо, уже порядком утомился от этого безнадежного занятия, поэтому уныло сидел на обочине и только вяло поднимал руку проезжающим мимо машинам.

На заправку заехал старый автобус, переделанный в дом на колесах. Из него вышла пьяная аборигенка.

– Вы едете автостопом? Мы можем подбросить вас до Аделаиды. У вас есть 10 долларов на бензин? Нет? Нет так нет! И так подвезем!

Из автобуса показался белый мужчина – муж аборигенки. Причем он был ненамного трезвее своей чернокожей жены. Самым трезвым в их компании был сидевший за рулем брат мужа. Однако, казалось, он стремился наверстать столь досадное упущение и прямо во время движения не переставая пил пиво, банку за банкой.

Аборигенка с мужем всю дорогу ворковали, как два голубка, обнимались и целовались, не забывая регулярно подпитывать себя банкой-другой пива «Витория битер». Шофера от непомерного количества выпитого сморило и потянуло в сон. Никому ничего не говоря и ничего не спрашивая, он остановил автобус и, пройдя в конец салона, спотыкаясь о кучи хлама и наступая на собак, – их здесь было не меньше пяти, – завалился на кровать и сразу заснул. За руль сел муж аборигенки. Он был уже до того пьян, что не сваливался с водительского кресла лишь потому, что крепко держался за руль. Автобус выделывал на шоссе кренделя, выезжая то на встречную полосу, то на обочину. Аварии не произошло только по той же причине, по которой мы продолжали ехать на «пьяном» автобусе, – дорога была удивительно пустынной. Водитель всю дорогу ворковал со своей женой, потом, видимо, дойдя до определенной степени опьянения, он вдруг вспомнил, как она ему несколько лет назад изменила. Тут же он остановил автобус и высказал своей суженой все, что накипело за годы совместной жизни. Завязался горячий спор, постепенно перешедший в драку. Но долго махать кулаками они были неспособны – слишком уж много выпили, поэтому уже минут через пять они сидели, мирно обнявшись, вытирая друг у друга кровь, сопли и пьяные слезы, и мирно курили. Мужик опять сел за руль, но вот незадача! Во время драки с женой он потерял свои очки! Они вдвоем их стали искать и вскоре нашли. Но оказалось, что одна линза из них вылетела. И это послужило поводом к очередной ссоре, грозящей также перерасти в драку.

Татьяна Александровна давно дергала меня за рукав, предлагая выйти, но я все отказывался – такая интересная австралийско-аборигенская компания подвозила нас впервые. Но к этому моменту и мне надоело наблюдать разборки. Пора было сваливать. Хотя мы и были трезвы как стеклышко (нам предлагали на выбор пиво или кока-колу, но мы благоразумно предпочли второе), нам предстояло решить трудную задачу – выбраться из заваленного хламом полутемного автобуса, не сломав ноги и не раздавив ни одну из кишащих под ногами собак. Решить ее удалось только частично. Одна из шавок, на которую я случайно наступил, тут же укусила сначала за одну ногу, затем за другую, к счастью, легко.

Автобус стоял на темной пустынной дороге. Ночь была безлунная, но на чистом холодном небе звезд было так много, и светили они так ярко, что видно было все и без фонарика. Вокруг тянулись скошенные поля, огороженные проволочными заборами. Определив на ощупь, что проволока не колючая, мы легко преодолели это препятствие. Отойдя от дороги метров сто, поставили палатку.

Утром погода испортилась: поднялся холодный пронизывающий ветер, заморосил дождь. Автостоп же по-прежнему оставлял желать лучшего. Машины ходили регулярно – с интервалом в 15–20 минут, но часа три никто не останавливался. Видимо, стоявшие посреди бескрайнего поля неизвестно откуда взявшиеся хитч-хайкеры вызывали вполне понятное подозрение.

Остановился микроавтобус. Водитель с седыми длинными всклокоченными волосами и его напарник – молодой коротко стриженный небритый парень в наколках не только на руках, но и на шее и на лице, видимо, приняли нас за «своих» – романтиков с большой дороги. Эта странная парочка и довезла нас до пригорода Аделаиды. Оттуда до центра города мы добирались уже на электричке.

Русские в Аделаиде

В начале 1830-х гг. Эдвард Гиббон Вейкфилд, отсидевшей в лондонской тюрьме Ньюгейт за совращение малолетних, подумал о том, как было бы здорово основать на австралийской земле колонию свободных поселенцев. Именно так появилась Южная Австралия – единственный штат страны, в который никогда не ссылали английских каторжников.

Столица штата Аделаида – самый сухой город в самом сухом штате в самой сухой стране на самом сухом континенте, но, гуляя по нему, об этом никогда не догадаешься – настолько много здесь парков и зеленых скверов с деревьями и лужайками. И никаких тебе эвкалиптов, как в Канберре. Растительность как будто целиком привезена сюда из Англии: дубы, березы, каштаны, вязы…

Русскую православную церковь мы нашли по карте, полученной в офисе туристической информации. Отец Владимир Дедюхин выделил в наше распоряжение комнату на втором этаже церковной школы.

В Аделаиде в середине восьмидесятых годов XX в. русские эмигранты создали общество «Фестиваль». Самое активное участие в его работе принимала Ольга Гостина. Время тогда было интересное. В устоявшееся «болото» старой русской эмиграции (все русские в Австралии эмигрантов в Аделаиде называют не иначе, как «власовцами» – там основной костяк состоит не из харбинцев, а из перемещенных лиц, попавших после войны из Европы с липовыми документами) стала вливаться сильная струя свежей крови – появились первые «советские», как их стали называть, эмигранты.

Рассказывать о себе Ольга не хотела, но и отказать не смогла.

– Я сама по профессии этнограф. Мне часто по работе приходилось приставать с вопросами к папуасам на Новой Гвинее. Они же мне никогда не отказывали. Теперь я чувствую, что и сама обязана отвечать на ваши вопросы.

Мать Ольги Гостиной была русской княгиней из рода Кочубеев, а отец – бельгийский фламандец Ван Рейсвек. В семье обычно говорили по-французски, и только один день в неделю – по-русски. Родилась Ольга в Бельгии, а в конце 1949 г. ее семья – у нее было восемь братьев и сестер – переехала в Южную Африку. Там ее отец преподавал философию в университете. Жили они бедно (у каждого свое понимание бедности, для Ольги это означало, что у них не было прислуги). Большинство ее братьев и сестер остались в ЮАР, а она приехала в аспирантуру в Канберру, где и познакомилась с Виктором Гостиным, который стал ее мужем. Общаясь с ним и его родителями, она стала лучше говорить по-русски, ведь ее родной язык – французский.

В 1969 г. Ольга с Виктором попали на девятимесячную стажировку в Россию.

– Когда я пришла записываться на курсы русского языка для иностранцев в МГУ, а там тогда все было бесплатно, меня спросили: «С чего вы хотите начать?» «С азбуки», – ответила я. «Ну, что вы!» – удивились они. «Да я же неграмотная», – стала я их уверять. «Но вы хорошо говорите!» – они мне так и не поверили и записали в продвинутую группу – с голландцами, которые знали язык значительно лучше меня: умели и читать, и писать. Там я сразу попала в «двоечники». Но с мужем и его родителями я всегда говорила по-русски. Когда у нас появились дети, мы и с ними общались на русском.

– И после того, как они пошли в школу?

– Наташу и Андрейку мы каждую неделю возили на занятия русским языком к моей подруге Таисии Шероглазовой, а в 1986 г. взяли их с собой в Москву на Международный геологический конгресс. Оттуда мы поехали на Алтай посмотреть на камни. Там Наташа купалась в озере, простудилась, попала в деревенскую больницу. Я думала, что там-то она вволю пообщается со сверстниками. Но ее, как иностранку, положили в отдельную палату.

– К вам в России, наверное, везде относились, как к иностранцам?

– Это было неприятнее всего. Мы старались, как могли, этого избежать, но не всегда получалось. Помню, однажды мы должны были лететь в Крым на встречу с научным руководителем Виктора. У нас были билеты на самолет, и мы думали, что этого достаточно. Но, оказалось, нет. Билетов почему-то продавали больше, чем было свободных мест. Нам сказали: «Полетите на следующем рейсе, через полчаса». Ничего, думаю, подождем. Я говорю Виктору: «Если ты хочешь вести себя, как русский, мы должны наравне со всеми толкаться локтями», а он к этому был совершенно не готов. Когда началась регистрация на следующий рейс, я стала сама пробиваться к стойке. А Виктор стоял и галантно пропускал всех вперед. Так мы и на этот рейс не попали.

– И что же сделали?

– Следующий рейс был через два часа. Если бы мы не улетели на нем, то можно было и вообще не лететь. Русский геолог, на встречу с которым мы спешили, нас бы не дождался. Пришлось сказать, что мы иностранцы. «А что же вы раньше молчали?» – удивились работники аэропорта. Нас сразу же отвели в отдельную комнату, а когда началась посадка, – первыми в самолет. Мы тогда были молодые, и нам было неудобно, что старушки должны стоять в общей очереди, а нас проводят как каких-нибудь интуристов.

– А с местными русскими вы общаетесь?

– У русских эмигрантов есть привычка, которая мне очень не нравится. Они любят критиковать народ, среди которого живут: и культуры-то у них нет, и книг они не читают, и по театрам не ходят, и т. д. и т. п. Вот и австралийцев они поносят на чем свет стоит, а сами пытаются сесть на шею австралийскому государству. Поэтому, если меня спрашивают о моей национальности, я не копаюсь в своем прошлом и без колебаний говорю: австралийка. Здесь родились наши дети, здесь они выросли.

– Они считают себя стопроцентными австралийцами?

– Конечно, кто-то и здесь, как в Южной Африке, может нас упрекнуть в том, что все мы тут «захватчики» – забрали у аборигенов землю и живем на ней припеваючи. Двадцать лет я преподавала этнографию в университете и благодаря своим близким контактам с аборигенами смогла глубоко заглянуть в их духовную жизнь, смогла почувствовать их неразрывную связь с землей. Когда к нам в гости заходят русские, они видят наш дом, как австралийский: бумеранги, картины австралийских художников; а австралийцы считают его русским – они обращают внимание на иконы, русские сувениры, книги и фотографии. Я, конечно, понимаю, что всем австралийцам невозможно вникнуть в мировоззрение аборигенов, наверное, это и не нужно. Но я уверена, что для всех нас, особенно для недавних эмигрантов, важно постараться понять и принять эту землю и ее народ.

Русские в Австралии предпочитают селиться поближе друг к другу. В здании Российского общественного центра ежегодно устраивается три-четыре бала, не менее трех концертов, проводятся выставки художников, приемы, благотворительные базары. Мы попали там на «Живую газету», посвященную памяти Леонида Соболева и Клавдии Шульженко. Собравшиеся смогли узнать о жизни и творчестве знаменитых артистов, послушать записи их выступлений. В конце вечера меня попросили рассказать о нашем путешествии. В своем выступлении я, возможно, несколько сгустил краски. Аудитория раскололась на два лагеря. Одни стали наперебой приглашать нас к себе в гости и даже начали собирать по карманам деньги на «спонсорскую помощь», другие, наоборот, страшно возмущались: «Нет денег – сиди дома!»

Пустыня Налларбор

Большая часть австралийской территории остается диким и опасным для жизни местом. Почти 90 % населения ютится на узкой полосе юго-восточного побережья – на «Побережье бумеранга». На запад и север Австралии попадают только любители приключений. Австралийцы, советовавшие съездить в Западную Австралию («Без этого у вас останется неполное представление о нашей стране!»), сами там никогда не были.

Аделаида находится на краю цивилизованной Австралии. К северу и западу от города тянутся миллионы квадратных километров пустыни. К югу – пустынный океан, ни одного острова вплоть до Антарктики. Путь из Южной Австралии в Западную Австралию открыли Питер Варбуртон и Александр Форрест. Практически по их маршруту и проходит сейчас хайвэй Эйре, связывающий Аделаиду с Пертом.

Выезжая в кругосветку, я планировал всего лишь проехать вокруг света. Но, начиная с Таиланда, где мы застряли на три месяца, как-то незаметно для себя, я плавно перешел к идее проехать не вокруг света, а по всему свету. Вот и в Австралии, отработав четыре с половиной месяца, мы продлили визы еще на полгода и отправились в путешествие вокруг страны, попутно продолжая поиски работы. Но главным все же было путешествие.

Из Аделаиды мы выбрались так же, как и приехали, – на пригородной электричке. В Тали свернули на сельскую дорогу, ведущую в сторону Кларе. Перед закатом солнца попали в машину к фермеру Фрэнку.

– У меня 1700 гектаров земли. Часть ее я засеиваю пшеницей. Она у нас, несмотря на засушливый климат, дает хороший урожай. Итальянцы нашу пшеницу закупают для изготовления спагетти. На оставшейся земле я держу 5000 голов овец-мериносов.

Именно в сарае с овцами Фрэнк и предложил нам… переночевать. К себе домой он почему-то приглашать не стал. Оно и к лучшему. Австралийских домов я уже насмотрелся, а возможность поспать на кучах свежей шерсти мне представилась впервые в жизни.

На следующее утро мы ехали с Мэри Стрейп, которая двадцать лет прожила в Западном Берлине и совсем недавно вернулась в Австралию. Она с увлечением рассказывала нам о своей жизни в Европе и о причинах, вынудивших ее вернуться. И тут из кустов на дорогу перед нами выскочил полицейский. Он стал махать палочкой, приказывая остановиться.

– Вы знаете, что на федеральных дорогах скорость не должна превышать 110 километров в час? – строго спросил он. – А вы ехали со скоростью 121!

И совершенно неожиданно, я бы даже сказал, язвительно, поинтересовался:

– Может, у вас были какие-нибудь уважительные причины ехать так быстро?

– Нет. Никаких особых причин нет.

– Тогда покажите мне ваши права. Я выпишу вам штраф.

Я снимал на видеокамеру, как полицейский долго и нудно заполнял протокол, а потом скрупулезно растолковывал все его пункты. Закончив всю процедуру, он посмотрел на меня.

– Если вы собираетесь использовать видеозапись в суде, то пришлите ее копию в полицию.

– Да вы что? Это же туристы! – удивилась Мэри и, уже обращаясь к нам, добавила: – А я-то никак не могла понять, почему он все формальности старается соблюсти. Оказывается, он боялся, что мы на него в суд подадим!

По мере нашего удаления от Аделаиды автостоп становился все хуже и хуже. Большую часть дней мы ходили пешком, лишь изредка подъезжая на попутных машинах. Пустыня Налларбор (от искаженного латинского выражения «без деревьев») – одна из самых малонаселенных местностей на Земле. На протяжении сотен километров ландшафт практически не меняется: бескрайняя равнина, заросшая низкорослым кустарником.

1 апреля мы голосовали с раннего утра, но только в обед удалось застопить первую машину. В ней было два парня, внешний вид которых не внушал никакого доверия. Но на такой пустынной трассе было не до выбора.

– В сторону Перта подбросите?

– Садитесь. А вы знаете, что автостоп в Австралии запрещен? Занятие это очень опасное, – сказано это было таким тоном, что я внутренне напрягся: «Видимо, не стоило к ним садиться». И тут же поспешил рассказать о нашем путешествии, особо упирая на его полную безденежность.

Разговор и дальше не клеился. Возникло напряженное молчание. Первым не выдержал водитель:

– Знаете что. Мы едем до Перта, но вас довезем только до границы Западной Австралии.

На том и порешили. Но, когда мы заправлялись в Ялате, они еще раз извинились и выгрузили наши рюкзаки.

– Вы уж извините, но дальше мы вас не повезем.

До обещанной нам границы Западной Австралии оставалось еще триста километров, но я испытал огромное облегчение. Лучше уж никуда не ехать, чем в такой компании.

На обочине у таблички «Осторожно! Верблюды, страусы эму и вомбаты на протяжении ближайших 92 километров» долго загорать не пришлось. Вскоре мы уже ехали с молодым итальянцем на грузовике.

– Я работаю в цирке шапито. У нас двадцать пять грузовиков, но мой – самый старый и медленный. У меня в кузове 700 литров бензина – общий запас, поэтому все остальные меня обогнали. Шоферю я только во время переездов, а в цирке работаю воздушным гимнастом. Предыдущие три года провел в Италии, до этого – два года странствовал по Новой Зеландии вместе с Московским цирком. Вообще работу мне найти нетрудно в любой стране мира. Я бы остался в Италии, а в Австралию приехал только по просьбе отца – сейчас он едет в другом грузовике. Наш цирк курсирует по кругу через всю страну. Мы уже выступали в Сиднее, Мельбурне и Аделаиде, недели через две будем в Перте.

На заправке грузовик догнал остальных циркачей, и они остались там загорать, а мы пошли в сторону выезда. Там уже стоял наш коллега. Но мы не успели до него дойти. Прямо на наших глазах он уехал на автобусе. И нам там не пришлось долго стоять. Это, наверное, самое стопное место во всей австралийской пустыне.

НЛО-опасная зона

Граница штатов Южная Австралия и Западная Австралия отмечена огромными красными буквами «WA», щитом с изображением зеленых человечков и надписью «Осторожно! Впереди НЛО-опасная зона» и указателем расстояний до крупных городов страны и мира (до Москвы – 15 209 километров). Там же проходит и граница очередного часового пояса. Причем время нужно переводить на 45 минут назад – для тех, кто, как мы, едет на запад.

Весь день мы мчались по пустыне, где только дикие собаки динго и автозаправочные станции могут привлечь внимание. Переночевали на пустой автостоянке недалеко от Мадуры. И на следующий день пейзаж практически не менялся, разве что часто стали встречаться страусы.

Страусы эму живут в Австралии. Летать они не могут, но бегают быстро – до 50 километров в час. Раньше на них охотились, а сейчас эму охраняется законом и служит одним из национальных символов и вместе с кенгуру изображается на гербе страны. Еще одна чисто австралийская достопримечательность – самый длинный в мире абсолютно прямой участок шоссе – на протяжении 192 километров дорога не отклоняется от прямой линии больше чем на пять метров.

Говорят, именно в пустыне Налларбор чаще, чем где-либо в Австралии, встречаются неопознанные летающие объекты! И не только неопознанные! Поселение Балладония попало на страницы мировой прессы в 1979 г., когда неподалеку от него упала американская космическая станция «Скайлэб». Этому эпохальному для поселка событию посвящен местный музей, заполненный увеличенными копиями первых полос чуть ли не всех известных мировых газет с сообщениями об инциденте и обломками самой станции.

О том, что мы наконец-то пересекли безлюдную пустыню и въехали в населенные районы, сообщил плакат на очередной автозаправочной станции. А первый городок Западной Австралии запомнился необычным памятником. Одна из австралийских легенд запечатлена в бронзе. Это история про бездомного бродягу, который лег спать у дороги. И пока он спал, его лошадь от скуки выковыряла из земли огромный самородок золота.

Москвичи в Перте

В Перте мы отправились в район Бейсуотер искать церковь. В прицерковном здании на кухне две женщины пекли просфоры. Так мы познакомились с Пелагеей и женой местного приходского священника матушкой Валентиной.

Когда женщины уже заканчивали свою работу, приехал отец Сергий Окунев. Он всего лишь восемь лет назад прибыл в Австралию из Москвы, где работал священником в церкви возле метро «Сокол».

– В Перте, в отличие от других городов Австралии, среди русских эмигрантов и прихожан очень мало «харбинцев» и сравнительно много новых – «советских». Естественно, им хочется, чтобы и батюшка говорил по-русски без акцента. А где такого найти? Только в России. Так появилась идея пригласить оттуда священника. Я приехал по приглашению митрополита Павла. К сожалению, сразу же после нашего приезда в Австралию он заболел и вскоре скончался. Мы оказались в подвешенном положении, три года прожили в женском монастыре в Кентлине, потом я служил в Ньюкасле. И только через пять лет после приезда в Австралию мы все же попали в этот приход.

С трех сторон город окружают тысячи километров пустыни, на западе – такой же пустынный океан. Один миллион триста тысяч жителей Перта находятся так далеко от остальных крупных городов Австралии, что невольно чувствуют себя островитянами. В Сидней, до которого дальше, чем до Сингапура, они летают как на Большую землю.

Бывшая московская учительница Татьяна Риско живет возле железной дороги у платформы Бурсвуд в похожем на склад здании, часть которого занимает обширная художественная коллекция. Она приехала в Перт шесть лет назад, привезла группу детей из Чернобыля. Вместе с группой в Австралию приехали три художника. Им обещали устроить выставку, но что-то там не сложилось. Решили они устроить выставку сами, на свой страх и риск. Но с чего начать? Знакомых в Перте не было. Кто-то надоумил обратиться в русскую православную церковь. А там одна из прихожанок направила к русскому эмигранту, владельцу картинной галереи. Он помог организовать выставку.

– Тогда-то я и познакомилась с Александром, своим будущим мужем. Он был старше меня на двадцать четыре года, но поклонниц, готовых выйти за него замуж, у него хватало. Жили мы душа в душу. Человек он был интересный и разносторонне одаренный. Мне с ним никогда не было скучно. Бывало, мы часами сидели на кухне и разговаривали. Он много рассказывал мне о своей жизни. Только свою настоящую фамилию так и не раскрыл. Говорил, что дал слово своему отцу не разглашать ее никогда и ни при каких обстоятельствах. Иммигрировать он никуда не собирался. Родился и вырос в Ленинграде, окончил музыкальную школу, поступил в консерваторию. В августе 1941 г. поехал на дачу забрать виолончель, которую ему подарили как лучшему выпускнику музыкальной школы. Виолончель-то он спас, но назад вернуться уже не смог – кольцо окружения захлопнулось. До того, как выпал снег, он питался грибами, которые собирал в лесу. А потом на пару с известным оперным баритоном Полковским, с которым был знаком еще по Ленинградской консерватории, стал выступать с концертами. Когда немцы стали отходить, Александра забрали в Германию на работу. Возвращаться после войны домой он побоялся и уехал в Австралию. Здесь продолжал играть на виолончели, но известности добился как фотохудожник. У него пять золотых медалей с престижных международных фотовыставок.

В семье Окуневых мы прожили целую неделю. И подолгу за чаем вели разговоры «за жизнь». Матушка Валентина родилась в Тульской области. Приехала в Ленинград поступать в институт, но не прошла по конкурсу. Осталась работать на стройке. Сломала ногу и попала в больницу.

– Там был очень симпатичный врач-хирург. Я сразу же влюбилась в него по уши, бросила стройку и устроилась работать санитаркой в операционной. Но хирург оказался женатым, да и за год работы в медицине я разочаровалась. Так и не стала врачом, как собиралась после школы. По молодости, как и все мои сверстники, я увлекалась религиозно-философскими вопросами, хотя и была атеисткой, – нас тогда всех так воспитывали. Однажды я читала книгу «Психология религии», в которой красочно описывались переживаемые верующими религиозные эмоции. Мне, как сейчас помню, стало так обидно: «Ну почему кому-то это доступно, а мне нет!» В церковь я первый раз пришла, чтобы поставить свечку за упокой души моей бабушки. На стройке я была чужая. Сами знаете, какая там атмосфера. Матерятся все, пьянствуют, к нам – лимитчицам – пристают. Я часто после посещения церкви была в таком возвышенном состоянии, что просто не могла идти на работу. Там к этому вначале относились спокойно. Думали, молодая девчонка загуляла. Но когда узнали, что я хожу в церковь, отношение ко мне сразу изменилось. Стали на меня смотреть чуть ли не как на врага народа.

– А с отцом Сергием как познакомились?

– Отца Сергия я впервые увидела в храме. Он мне показался очень серьезным. Я боялась к нему подойти. Он несколько раз предлагал мне остаться после службы. Но я убегала. И однажды случайно оказалось так, что мою сумку закрыли в комнате, а ключи от нее передали отцу Сергию. Мне пришлось подойти к нему и попросить открыть. Пока мы ходили за сумкой, разговорились, да так весь вечер и проговорили, буквально обо всем на свете. А через несколько дней уже поженились и вместе поехали в Москву, куда батюшку послали служить в храме Всех Святых, возле метро «Сокол». Когда началась перестройка, отец Сергий принял ее близко к сердцу и стал очень активно выступать, вскрывать недостатки – гласность ведь. Ему прозрачно намекнули, что лучше бы этого не делать. А в качестве предупреждения перевели в другой приход – в церковь возле метро «Медведково».

– А почему в Австралию уехали?

– Отец Сергий случайно познакомился с владыкой Павлом, и он пригласил его принять приход в Перте. Уезжали мы с приключениями. А перед самым отъездом из Москвы нас обворовал один из друзей. Остались вообще без копейки денег. Хорошо еще, билеты были уже куплены. Но прилетели мы в Австралию с 50 долларами в кармане. А тут другая напасть – владыка Павел заболел, и назначение в Перт откладывается. Поселили нас в Кентлине, в здании старой церкви. Зимой там было очень холодно и сыро. Нас несколько раз заливало водой. Дети постоянно болели. И так три года промучились, пока не получили от австралийского государства дом в Кемпбелтауне. Там прожили еще два года. Анечка, Маша и Артем остались в Сиднее, на троих снимают одну квартиру. Артем работает консультантом в банке, Маша учится на пианиста-исполнителя в консерватории, а Анечка игре на скрипке в Институте музыки. Я без них скучаю и звоню каждый вечер.

Пелагея Козулина

В русской церкви я познакомился с Василием Козулиным. Узнав, что я писатель, он предложил мне записать историю жизни своей матери – Пелагеи.

– У нее была очень интересная, наполненная приключениями жизнь. Она часто нам рассказывает истории о том, как они с моим отчимом-корейцем колесили по Китаю. Сам я записать ее рассказы не смогу. Вы, как профессионал, с этим могли бы справиться. А я бы вам заплатил.

Пелагея Ивановна начала свой рассказ с самого яркого в жизни всех эмигрантов события – прибытия на новую родину.

– Мы приплыли в Австралию в 11 часов 11 ноября, в День памяти, когда по всей стране устраивают Минуту молчания, вспоминая солдат, не вернувшихся с войны. Мне этот день запомнился еще и тем, что я остригла и завила свои волосы. А на пароходе с нами плыли и соседи из деревни. Увидев, что у меня с головой, они в один голос воскликнули: «Ну, ты городская п…да!» Именно так меня тогда и называли. А сейчас я – Пелагея Ивановна.

– Давайте все же начнем с начала, с того, как вы жили в Китае, – попросил я.

– Мою мать, даже не спрашивая ее согласия, выдали замуж за Александра Данилова. Он происходил из многодетной семьи, в которой было еще четыре сестры и три брата. Но мой отец был самым ленивым из них. Когда я появилась на свет, дед с материнской стороны дал моим родителям коня, корову, мелкую живность, чтобы они смогли жить отдельно. Но мой батя не смог наладить хозяйство и держал нас впроголодь. Мама вернулась к своим родителям и опять стала жить вместе со своими братьями. Но вначале один брат женился, потом второй. В доме стало много женщин, и, естественно, начались склоки и раздоры. Мне тогда было всего два годика, но я все помню. Однажды тетка готовила на кухне обед, а я сидела рядом на табуретке, облокотившись о стол. А она возьми да толкни меня. Я полетела на пол, хлестанулась и сильно зашиблась грудью. Это место у меня до сих пор побаливает.

– А где вы тогда жили?

– Мы жили в Сибири, в деревне Даниловка, возле границы с оккупированной японцами Маньчжурией. Корейцы там подняли восстание, вернее, это был неорганизованный стихийный бунт. Пошли на оккупантов с топорами, вилами, ножами. Японцы этот бунт подавили, зачинщиков расстреляли. И, чтобы обезопасить себя от будущих беспорядков, реквизировали не только оружие, но и все колющие или режущие предметы. Но разве можно в крестьянском хозяйстве обойтись без топоров и ножей? Японцы сделали так: привязали топор на цепь – один на десять семей. Все, кому нужно было поколоть дрова, должны были пользоваться им по очереди. То же самое сделали с ножами. На каждой кухне оставили по одному, также привязанному цепочкой ножу. Одновременно японцы пошли на смягчение оккупационного режима. Для корейцев на два года открыли границу с Россией, чтобы они могли ходить туда работать. Так корейцы появились и в нашей деревне. Бабушка посоветовала моей маме, которая уже несколько лет жила разведенной, выйти замуж за корейца, – она почему-то считала, что если она выйдет за русского, то отчим будет жестоко со мной обращаться.

– И ваша мать послушалась?

– Да. Вскоре у меня появился отчим – православный кореец Иван Пак, получивший русское имя при крещении. Был он чеботарь, или по-нашему – сапожник. Но он не только хорошо шил сапоги и ремонтировал подошвы, у него в руках любое дело спорилось. Как говорится, от скуки на все руки. Хозяйство у нас было маленькое – коровенка да телка, поэтому отчим в начале Великого поста отправлялся в Пестоновку на золотой прииск и там тачал рабочим сапоги, шил рукавицы, шапки, чинил изношенную одежду и обувь, а к Покрову возвращался домой. Огородом маме приходилось заниматься самой. Там она выращивала лук, огурцы, зелень. Братья помогали ей сеять пшеницу, ячмень, рожь, жать все это также нужно было вручную.

– А вам как жилось?

– В школу я ходила только одну зиму. Заболела корью. А когда выздоровела, то отец не захотел меня больше в школу отпускать. Идти было далеко. Да и не принято тогда было девочек учить: «Зачем им голову забивать? Вырастут, выйдут замуж и будут целыми днями у печи крутиться да с детьми возиться». Так и осталась я малограмотной. Хотя и научилась потом самостоятельно читать, но до сих пор понимаю только печатные буквы, а не написанные от руки.

– Как же вы попали в Китай?

– Когда мне было лет десять, мы переехали в Красную Монголию, в Кызыл. Мой отчим был кореец, но там считался «русским». Когда русских стали в колхоз сгонять, а монголов еще не трогали, он стал «монголом»: отказался от своего японского подданства и принял монгольское гражданство. А когда стали и монголов раскулачивать, он стал хлопотать о возвращении японского паспорта. Паспорт ему вернули, и поехали мы в Маньчжурию. Неделю добирались на подводах до Енисея, потом плыли по нему на пароходе. А когда пошли несудоходные места, перешли на плот. Добравшись до первой станции, сели на поезд и поехали в Красноярск. Помню Красную площадь, на которой всегда было много народа: танцевали, пели, плакали. Когда ехали на извозчике по городу, я впервые услышала колокольный звон. До этого я вообще ни одной церкви в своей жизни не видела. К нам в деревню иногда приезжал священник. Он останавливался в большом доме, куда и приходили все, кому нужно было покреститься или повенчаться. Из Красноярска на поезде мы приехали в Маньчжурию.

– А там вы где жили?

– Прямо в городе Маньчжурия и жили. Тогда там была жуткая безработица. Мой отчим был японцем, поэтому ему давали пособие, а матери, моим братьям и сестрам не давали, так как мы были русские. В семье, кроме меня, было еще четыре брата: Александр, Павел, Прокопий (отец Гавриил в Брисбене – его сын) и три сестры: Нина, Зинаида, Параскевья. Вначале, как мы только приехали, у нас еще было припасено много добра: пуховые подушки, шали, шубы из мерлушек (молодой барашек). Мы все это постепенно и проедали. Потом одна женщина, говорившая немного по-японски, взяла нас с собой в казарму к японским солдатам. Раньше они после обеда все остатки выбрасывали. Но потом стали отдавать нам. Нам доставался и суп, и рис, и бисквиты. Эта же женщина научила нас по миру ходить, милостыню собирать.

– И вам приходилось с протянутой рукой ходить?

– Обычно мы ходили за подаянием вдвоем с Михаилом. Всякого насмотрелись. Встречались хорошие люди. Они либо давали, что могли, либо честно признавались, что у них самих ничего нет. Хуже было, когда мы попадали на злых. Тогда на нас обрушивался длинный поток ругани. Но хороших людей все же больше. Помню, однажды нас где-то обругали, идем мы с братом и плачем. Навстречу нам попадается мужчина: «С чего вы плачете? Обидели? Вы к ним не ходите. Пойдемте ко мне. Я вам дам. У меня есть булка. Правда, она не мягкая». Но нам и такая сгодилась. Этот же мужчина подговорил нас с братом ходить на станцию, собирать дрова, уголь, сухую траву. Мы ждали там, когда начнется разгрузка вагонов, и подходили к подводам, просить. Если попадался добрый человек, он говорил: «Вы мне сейчас не мешайте. Подождите, я все нагружу, а остатки отдам вам». Тогда мы садились и терпеливо ждали. Потом получали по полену или по куску угля. Если же попадался злой и жадный, мы собирались группой с другими попрошайками, потом двое-трое хватали что-нибудь с подводы и бежали в разные стороны. Пока владелец дров за ними гонялся, остальные растаскивали с подводы, кто сколько успеет. А потом делили всю «добычу» поровну.

– А из Маньчжурии куда переехали?

– Японцы перевезли нас на прииск Голдуча. Раньше там жили русские, но потом все больше стало китайцев и полукровок: русских женщин, которые бежали в Китай из Советского Союза, китайцы насильно брали замуж. Если откажешься – выдадут назад в СССР на верную смерть. Помню, однажды перебежала в Китай большая группа – женщины, мужчины, дети. Среди них была и одна молодая семейная пара. И старому китайцу почему-то приглянулась именно замужняя женщина. И ее мужу пришлось согласиться, иначе их обоих выслали бы назад. Потом, когда казаки, которых японцы наняли охранять границу, узнали про эту историю, они забрали эту женщину от китайца и вернули законному мужу.

– В Китае вы и замуж вышли?

– Мы жили на самой границе, отчим рубил амбары для китайцев. С той стороны приходили не только беженцы. Однажды пришла целая банда и вырезала в соседней деревне всех мужчин. Вот японцы и наняли казаков охранять границу. За одного из этих казаков-пограничников я и вышла замуж. Мне тогда было почти 17 лет, а Павлу Козулину на 10 лет больше.

– А он как в Китае оказался?

– Он был беженцем из забайкальской деревни Козулино. Семья у него была зажиточная, поэтому их раскулачили и должны были отправить в ссылку. Но бывший батрак, ставший большим начальником у коммунистов, предупредил. Они собрались артелью в двадцать человек и дали деру. Переплыли пограничный Аргун – и уже в Китае. Поначалу пришлось прятаться по лесам. Чтобы выйти из леса, нужно было купить китайские паспорта. Так они и выходили один за другим. Те, кто вышел первым, возили в лес продукты, поддерживали тех, кто еще был вынужден «партизанить». У многих в России остались жены, сестры, родители. Собралось пять человек. У моего мужа там оставалась семья – девочка маленькая, а без него и мальчик родился. Но получилось неудачно. Его там поймали. Били. Высыпали из сумки сухари на пол, поставили на колени. Давай, говорят, выдавай, где остальные. Он сказал, что знал. Его посадили на лошадь и повезли. По дороге кнутами стегали. А он думал, как бы убежать. Привезли его в деревню. Он постучал в дверь тете, а когда дверь открылась, задул свечку и, пробежав весь дом насквозь, выскочил через заднюю дверь – и в лес. Больше он в Россию не возвращался. Один его брат тоже смог убежать в Китай, а второй остался в России. Он потом на войне погиб.

– А с мужем где жили?

– Мы перебрались в деревню Верфурги, в Трехречье, потом в Мергон и опять – в Верфурги. Вначале у нас с мужем ничего не было. Все наживали своим трудом. Жили мы в маленьком домике. Когда в нашей деревне раскулачивали зажиточных, у них все добро отобрали и раздали бедным. Бывших богачей переселили в дома бедняков, а бедняков – в дома богатых. Мне тогда три раскулаченные семьи сдавали на хранение свои вещи: постельное белье, одежду. Я сразу предупреждала владельцев, что придется пользоваться их вещами, чтобы не вызвать подозрений.

Потом, когда волна раскулачиваний прошла, я все вернула хозяевам. Себе ничего не оставила. Моток овечьей шерсти завалился куда-то в угол. Я про него забыла, а хозяйка постеснялась спросить. Видимо, подумала, что я его использовала для себя. Но я нашла и вернула.

– А дальше что было?

– Потом начали из Китая русские разъезжаться кто куда. Половина возвращалась в Россию, вторая половина бежала на Запад. Получилась большая ссора. Вторая Гражданская война. Опять поделились на белых и красных. Раскол прошел по всем семьям. У меня была лучшая подруга Матрена. Она собралась возвращаться в Россию, а я – нет, и мы стали с ней злейшими врагами. Мои же братья и сестры все, как один, вернулись в Россию, а я с ними ехать не захотела. Мы так поссорились, что долгое время даже не переписывались.

Как оказалось, этот первый разговор стал и последним. К Пасхе нужно было срочно отремонтировать три спальни на втором этаже, выкопать пни, убрать мусор с участка. Поэтому я целыми днями работал на стройке, а по вечерам Пелагея давать интервью отказывалась, ссылалась на нездоровье или плохое настроение. Однако именно по вечерам, после работы, было самое лучшее время расслабиться после трудового дня и поговорить по душам. И место Пелагеи в этих вечерних разговорах вскоре занял Василий.

– Я не люблю горбатиться на босса, лучше иметь свой бизнес. С пятнадцати лет работаю строителем. Но уже три раза получалось так, что я начинал свое дело и вначале справлялся один. Потом заказов становилось все больше и больше. Я уже физически не мог со всеми справиться. Приходилось брать в помощники одного рабочего, потом второго, третьего, не успевал оглянуться, как у меня уже работало пятьдесят человек. Сейчас я, в который уже раз, провел сокращение: оставил нескольких рабочих и двух бригадиров. Они трудятся в Мельбурне, а Дуся – моя жена – делает всю бумажную работу. Несколько раз я покупал хороший, но сильно запущенный дом, реставрировал его и продавал в несколько раз дороже, чем купил. По австралийским законам, если ты прожил в доме больше трех лет, то при его продаже не нужно платить налог на прибыль – разницу между ценой, за которую купил, и ценой, за которую продал. В Перте я думал отдохнуть, но привычка… Опять купил дом, который нужно реставрировать.

– А как удалось заработать первоначальный капитал для того, чтобы начать свой бизнес?

– Бизнесом я занялся еще в школе. Мы с пацанами собирали на улицах бутылки и сдавали. Хозяин магазинчика платил нам деньги, а бутылки относил во двор и ставил в ящики. Мы забирались с обратной стороны, с помощью специально сделанных крюков доставали эти бутылки и сдавали их еще раз. В школе же, на уроках труда мы наловчились делать фальшивые двадцатицентовые монеты: сделали форму и заливали в нее расплавленный свинец. Монеты получались тяжелее, чем настоящие. Но автоматы, продающие сладости, их принимали. Был у меня еще один трюк: по дороге в школу я с помощью проволоки заталкивал плотный комок бумаги в щель, из которой телефоны-автоматы выбрасывают монеты на возврат. А на обратном пути с помощью той же проволоки доставал «кляп» и горсть мелочи. Помню еще, у нас лед тогда продавали в картонных коробках. В некоторых из них были талоны, по которым можно было получить приз – еще одну коробку бесплатно. Один из моих приятелей догадался, что на коробках с призом стоит маленький треугольник, а на пустых – большой. Мы заходили ввосьмером в магазин, перебирали все коробки в поисках выигрышной, покупали ее за 20 центов, потом шли в соседний магазинчик и получали там бесплатную коробку льда. Ее мы, конечно, тоже выбирали с выигрышем. Пройдя восемь магазинов и потратив 20 центов, мы получали 8 коробок льда. Конечно, владельцы магазинов с большим подозрением смотрели на то, как мы перебираем коробки. Некоторые стали прятать их в подсобку и выносить по одной. Мы к ним переставали ходить.

Бенедиктинский монастырь

Козулины строго соблюдали пост: телевизор не смотрели, скоромную пищу не ели. Так же серьезно они готовились к празднику Пасхи: готовили творожную пасху, закупали ящиками пиво, вино и водку. После Всенощной три дня подряд шло непрерывное застолье. Работа, ради которой я, собственно, и жил у Козулиных, стояла. Пелагея Ивановна каждый день увиливала от продолжения своего рассказа, ссылаясь то на головную боль, то на сильную усталость, то на занятость. И, наконец, заявила:

– Не хочу я ничего рассказывать. И вообще, завтра приезжает мой сын из Мельбурна, места у нас мало, так что давайте сваливайте отсюда!

Отец Сергий позвонил своему знакомому – настоятелю бенедиктинского монастыря в Нью-Норсиа, рассказал о двух русских путешественниках. И Дом Кристоф пригласил нас в гости.

Монастырь Нью-Норсиа основан в 1846 г. доном Розен-до Сальвадо. Сейчас в нем живет всего шестнадцать монахов-бенедиктинцев. Им принадлежит не только сам монастырь, но и окружающие здания: школы, жилые дома, почта, музей… Все вместе это составляет единственный в Австралии монастырский город.

Жили мы в отдельном коттедже, а завтракать, обедать и ужинать ходили в общую столовую. В ней собирались все постояльцы монастырской гостиницы. Любой желающий мог там поселиться, платя по 50 долларов в сутки – за еду и проживание. Нам же платить было не нужно. Это нам, наоборот, платили. За 10 долларов в час мы отмывали спиртом деревянную лестницу, выдергивали клещами ржавые гвозди из досок, окапывали и обсыпали соломой оливковые деревья.

Вход во внутренние помещения монастыря был строго-настрого запрещен. О царящих там порядках я узнал от парня, который уже шесть лет там живет, но еще не решил, стоит ли ему постригаться в монахи.

– В соответствии с уставом цель любого бенедиктинского монастыря – создание и развитие общины молящихся. Этому способствуют всеобщая служба на божественной литургии, индивидуальная молитва и самообразование, участие в совместной работе, необходимой для поддержания монастыря. Именно поэтому наши обители всегда имели фермы, школы, госпитали, библиотеки, становились центрами по изучению богословия и истории, по подготовке миссионеров.

– В буддистских монастырях монахи живут по уставу, написанному самим Буддой. В бенедиктинских монастырях, наверное, тоже есть строгие порядки?

– В правилах, установленных святым Бенедиктом, подробно расписаны все аспекты монастырской жизни, начиная с единоначалия аббата, правил подбора псалмов для молитв, градации грехов и необходимых для их исправления действий, заканчивая ежедневным рационом блюд и напитков – вина, например, на каждого монаха полагается только по полбутылки в день. Сервировкой стола монахи должны заниматься по очереди, а есть в полном молчании, хотя обычно один из монахов читает вслух за обедом какую-нибудь религиозную книгу. Одежда бенедиктинских монахов устанавливается по личному усмотрению аббата в соответствии с местными условиями и климатом. У нас в Западной Австралии летом монахи носят белые сутаны, а зимой – черные.

– А что значит обращение «Дом», которое используется у вас по отношению к монахам?

– Раньше в нашем монастыре использовалось много титулов для обращения к монахам. Дом (Dom) – сокращенный вариант от Доминус (Dominus) – Лорд, Мастер или Мистер. Так можно обращаться к любому монаху, независимо от того, является он священником или нет. Хотя в первые годы существования монастыря Нью-Норсиа так обращались только к монахам, которые еще не стали священниками, остальных называли «отец» (Father). Монахи же называли друг друга «братьями».

Западное побережье Австралии

Через неделю наше путешествие продолжилось – все дальше и дальше на север вдоль западного побережья Западной Австралии.

На пустынной дороге нам застопилась женщина с дочерью лет семи.

– Хитч-хайкинг – занятие очень опасное. В нашем районе пропала семнадцатилетняя девушка, она остановилась возле придорожного памятника – на этом месте ее видели в последний раз. Одна женщина, живущая неподалеку, подвезла ее на несколько километров. Потом несколько человек видели, как девушка шла по дороге. Они останавливались узнать, все ли у нее в порядке. И она говорила, что все нормально. Но больше ее никто не видел. Полиция проводила расследование, но безрезультатно. Мы теперь постоянно боимся, а вдруг с нами по соседству живет маньяк?

У поворота на национальный парк Пинклес мы попали в джип с туристами. И только благодаря такому везению успели до заката солнца полюбоваться на самое, наверное, оригинальное австралийское природное чудо. Посреди песчаной пустыни, на территории в несколько гектаров, как окаменевший лес, торчат камни причудливой формы высотой до пяти метров. Говорят, что когда европейцы увидели их впервые с моря, то приняли за развалины старинного города.

На следующее утро до Сервантеса мы добрались на микроавтобусе с возвращавшимися из Пинклеса туристами. Затем на попутном грузовике попали на пляж в Джуриен-бэй. В разгаре были школьные пасхальные каникулы. Почти в каждой машине везли детей. Но, что удивительно, и для нас там место иногда находилось. Но когда из поселка Грин-Хэд пара смешливых девушек довезла нас до Лимана, движение на дороге почему-то практически полностью прекратилось. Только часа через два на пустой дороге показалась движущаяся точка – грузовик с белым фургоном-рефрижератором. Ехал он, как оказалось, не по пути, но и не в обратном направлении, а… перпендикулярно, в сторону, на берег океана.

– Хотите посмотреть на австралийского лобстера? Поехали со мной. Потом я привезу вас назад на это же место.

– Поехали, – тут же согласился я. Все же интереснее, чем часами торчать на одном месте.

К причалу как раз подходил длинный океанский катер. Мы помогли погрузить на него несколько ящиков приманки и забрали пять корзин, наполненных огромными шевелящимися крабами. Шофер, как и обещал, вернул нас на то же место, где забрал. За пару часов до захода солнца на дороге больше никто не появлялся, и мы поставили палатку в лесочке за пересохшим соленым озером.

С утра мы долго шли по пустынной дороге. Слева вдалеке то появлялся, то исчезал океан, а вокруг тянулся австралийский буш. От Донгары до Джералтона нас подвозила семейная пара. Женщина сообщила:

– Мы только что высадили своего сына. Сегодня автобуса нет, поэтому он поедет в Перт так же, как и вы, автостопом. Надеюсь, его тоже кто-нибудь подвезет.

Джералтон растянулся вдоль берега океана: набережные, магазины, порт… Один музей, да и тот – бывшая тюрьма. Уже час, как стемнело, а мы все продолжали идти по бесконечным пригородам, но до окраины так и не дошли. Пришлось ставить палатку в узенькой лесополосе между шоссе и идущей параллельно ей улицей.

В 1629 г. голландцы уже знали, что, направляясь из Европы в Восточную Индию, не стоит огибать африканский мыс Доброй Надежды и потом тащиться через весь Индийский океан. Лучше спуститься на юг в «ревущие» сороковые широты и нестись на восток на всех парусах. На этом пути, правда, тоже подстерегали опасности. Главное было успеть вовремя повернуть на север, иначе на полном ходу врежешься в Австралию. Именно это и произошло с капитаном Франциском Пелсаертом. Его судно «Батавия» в темноте налетело на один из островов Абролхос у западного побережья Австралии. Из 360 человек, бывших на борту, около 200 смогли добраться до берега и оказались на необитаемом берегу, на расстоянии 1500 морских миль от Батавии (современная Джакарта). Капитан взял с собой часть команды и на спасательной лодке отправился за помощью, а главным над оставшимися на берегу матросами назначил Иеронима Корнелиса.

Через пять месяцев капитан на новом корабле вернулся назад забирать оставшихся в живых. Оказалось, экипаж за время отсутствия начальства раскололся на воюющие между собой группировки. Провели скорый суд. Иеронима Корнелиса признали виновным и тут же повесили, а его подручных в кандалах повезли в Батавию. Двое же – моряк Воутер Лус и юнга Ян Пелгром – решили остаться в Австралии. И тем самым они оказались первыми исторически зафиксированными белыми поселенцами на пятом континенте. За 150 лет до прибытия туда английских каторжников!

В Нортгемптоне мы очередной раз надолго застряли. Когда стоять надоело, спрятав рюкзаки в кустах, налегке сходили в «исторический город» (именно так отмечено на его въездной табличке). Пара церквей, старый монастырь, забытый, кажется, никому не нужный вагон, – вот и все старье. Но и после того, как мы вернулись с экскурсии, нас долго никто брать не хотел. Судя по многочисленным надписям, оставленным хитч-хайкерами на выездном знаке, с автостопом там вообще не очень.

Для путешествия автостопом по западной части Австралии карту иметь не нужно. Дорога там всего одна, а расстояния заботливо выписаны на каждой развилке. У этих щитов мы часто и подолгу застревали и имели возможность выучить весь список находящихся на нашем пути городов наизусть. Еще в Джералтоне я нашел забытую кем-то на скамейке книгу Хаммонда Иннеса «Золотой источник», в которой описывалась история английского горного инженера, приехавшего в Западную Австралию в начале семидесятых годов, в разгар никелевого бума. Ееяи читал с увлечением, не очень расстраиваясь из-за того, что нас не везут. Когда же и читать надоедало, шли пешком – только для того, чтобы не сидеть на одном месте. Однажды нас нагнал «Лендровер», водитель сам открыл дверцу.

– Садитесь. Я еду недалеко, всего на несколько километров. Но я не могу видеть, как люди ходят пешком. Сам я этого никогда не делаю.

На пустынном повороте возле огромной цистерны нас подобрал старый «Форд» с прицепом. Семья пенсионеров видела нас на выезде из Нортгемптона еще утром, когда они ехали на шопинг в Джералтон. Делают они это раз в две недели, когда получают пенсию, остальное же время проводят в своем уединенном домике посреди бескрайнего буша. Первые три года они жили вообще без электричества, но потом сын привез им дизельный генератор и телевизор с видеомагнитофоном, а радио у них ловит только одну программу. Не могу сказать, что я сильно позавидовал такой жизни, а водитель стал нам сочувствовать.

– Автостоп в наших местах не очень. В прошлом году у поворота на Калбарри (там же, где обещали высадить и нас. – Прим. автора) я высадил парня. Через два часа поехал заправляться, а он все еще там стоит. Был дождь, поэтому я пригласил его переночевать у нас (видимо, потому что погода была прекрасная, нам они этого не предлагали. – Прим. автора). На этом повороте хитч-хайкеры иногда застревают на целый день. У одиночек еще есть шанс уехать за час-два-три, а парам вообще туго приходится.

Налив нам на прощанье целую бутылку воды, пенсионеры высадили нас на пустынном повороте у очередной гигантской цистерны. Или они там на каждом повороте стоят?

Когда солнце село, мы пошли по дороге в сторону видневшегося вдалеке леса, собираясь поставить там палатку. Но всем обгонявшим нас машинам я показывал большой палец – привычка. И когда до поворота в лес оставалось всего несколько метров, неожиданно застопился «Холден» с врачом из Джералтона.

– Я учился в Оксфорде, а в Австралию вначале попал на годичную стажировку. Потом вернулся в Европу, пожил немного в Париже. У меня там маленькая квартирка в самом центре – на Монпарнасе. Но после Австралии в Европе жить тяжело. Вот я и вернулся обратно. Это было 12 лет назад, тогда английские медицинские дипломы еще признавали. Если бы я эмигрировал сейчас, мне не разрешили бы работать врачом.

Француз высадил нас глубокой ночью возле Оверландер-роадхауса, у поворота к Шарк-Бэю – Акульему заливу. Там в кустах мы наконец поставили палатку.

Продолжая двигаться на север вдоль западного побережья Австралии, я все чаще вспоминал свои поездки по Испании. Монастырь Нью-Норсиа основан испанцами и по архитектуре – типично испанский; католический собор в Джералтоне – также вылитая испанская церковь, и главное – автостоп здесь такое же тяжелое и нудное занятие, как и в Испании. И так же, как и там, подвозят не столько местные жители, сколько иностранцы. И тоже почему-то французы!

У поворота на Шарк-Бэй (Акулий залив) с двух сторон стоят выложенные из кирпича полукруглые стены. На них огромными буквами написано, что залив внесен в список памятников мирового наследия ЮНЕСКО. Более того, этот залив – один из 11 природных заповедников, удовлетворяющих сразу всем критериям такого престижного списка. Именно оттуда выехал парень, тоже, по странному стечению обстоятельств, оказавшийся французом.

– Я приехал в Австралию в июне. Первые два месяца ездил автостопом. Но не понравилось. Очень трудно добираться на попутках в национальные парки. А они-то меня больше всего здесь и интересуют. Билет на автобус, идущий вокруг Австралии, с неограниченным количеством остановок, на мой взгляд, стоит неимоверно дорого. Вот я и купил себе машину. Потратил на нее 1800 долларов, зато сейчас могу экономить на ночлеге – у меня всегда и везде есть крыша над головой.

– А на бензин? Он здесь дорожает с каждым днем.

– Бензин в Австралии по-прежнему все еще дешевле, чем во Франции. Да и заработать на него можно. Я приехал сюда по туристический визе, но уже несколько раз подрабатывал на уборке урожая.

Обри Браун и Джон Монгер в 1876 г., перегонявшие из Йорка на реке Авон, недалеко от Перта, 4000 овец, основали возле устья реки Гасконь городок Карнавон. Сейчас он известен на всю страну как крупнейший в Австралии банановый центр. К сожалению, уборочный сезон уже закончился, и моя мечта детства помахать мачете на банановой плантации так и осталась несбыточной.

На выезде из Карнавона мы застопили зеленую «Хонду» до Караты. Это еще 630 километров – больше, чем мы проехали за три предыдущих дня! Однако парень провез нас только 370 километров до Нунутарра-роадхауса и остановился спать. Мы поставили палатку в ближайших кустах, а когда утром вернулись на дорогу, «Хонды» уже не было.

Роадхаус стоит на берегу широкой реки. Сезон дождей только что закончился, и в реке еще оставалась вода. Течения, правда, уже не было – только отдельные, пока еще достаточно большие, лужи, над которыми носились стаи попугаев. В роадхаусе обнаружился не только умывальник с горячей водой, но и душ. Поэтому в новенький «Холден» мы садились чистые, благоухающие шампунем и туалетным мылом, а не потом и «запахом дороги».

Водитель работал на большом грузовике, на котором регулярно колесил по дорогам Западной Австралии.

– По утрам и вечерам на дороге часто появляются дикие животные: кенгуру, эму, дикие кошки размером с динго да и сами динго – рыжие и более редкие – черные. А один раз видел дикую черную кошку метра три длиной – от морды до кончика хвоста. Не вру! Она как раз пересекала дорогу, поэтому я смог достаточно точно оценить ее размер. Может, это была пантера? А по дороге от Перта до Аделаиды я несколько раз видел НЛО. Не буду утверждать, что это были именно инопланетные объекты. Сейчас техника развивается так быстро, что, возможно, это и был какой-нибудь военный самолет или вертолет. Но двигался он хаотически, резко меняя направления.

Дальнобойщик ехал в Карату, но мы вышли на повороте, у заправки. В тот вечер только одна машина остановилась. Да и то для того, чтобы предложить подбросить нас на три километра. Так мы никуда и не уехали и спали в палатке на мокрой глине (по австралийским меркам, почти болото) среди колючих кочек.

Автостопом на велосипеде

Утром вместо утренней зарядки устроили себе небольшую прогулку. Нас нагнал велосипедист.

– Автостопщики?

– Да. Мы из России.

– Ни разу в своей жизни не встречал русских. Может, задержитесь на пару дней у нас в Карате? Я сам много путешествовал, знаю, что иногда нужно просто несколько дней отдохнуть. У меня есть дом, в котором и для вас найдется место.

– А это далеко?

– Километров шесть до поворота и примерно столько же до города.

– Пешком это часа три, а автостопом – еще дольше.

– Мне нужно на работу к девяти. Значит, вы придете, когда меня не будет. Ключ будет лежать в ящике справа от двери. Заходите, располагайтесь. Я занимаю одну комнату, вы сразу поймете по беспорядку в ней, какую. Вы можете занять спальню в конце коридора. Чувствуйте себя свободно. Пользуйтесь всем, что найдете на кухне и в холодильнике.

Он уехал, а мы продолжали идти пешком. Никто, как водится, не останавливался. Примерно через час навстречу приехал пикап и развернулся.

– Мы едем в Карату, – начал я объяснять водителю.

– Вы что, меня не узнаете? – удивился он.

Это был наш знакомый велосипедист.

Мартин Мак Парланд шесть лет назад приехал из Новой Зеландии. Сейчас работает главным инженером в компании «Астрон инжиниринг», проводит экологическую оценку новых проектов. Живет один, ведет здоровый образ жизни: каждый день бегает, гоняет на велосипеде, играет в теннис.

Целый день мы были предоставлены сами себе. Просто отдыхали: смотрели телевизор, слушали музыку, смыли с себя красную пыль австралийских дорог. Вечером Мартин повез нас на экскурсию. Мы поднялись наверх к смотровой площадке. Оттуда было видно не только весь город, но и залив.

До 1950-х гг. считалось, что Австралия бедна минеральными ресурсами. Но в 1952 г. рейнджер Лэнг Хэнкок сделал неожиданное открытие. Он летел на маленьком самолете над бездорожной пустыней Хамерсли-Рейндж, когда неожиданно начался шторм, и пришлось совершать вынужденную посадку. Так он оказался на плоском монолите Вестерн-Шилд, который при внимательном рассмотрении оказался 100-километровым блоком железной руды. Но это было только начало. Огромные депозиты минералов стали находить повсеместно: бокситы, никель, уран, медь, свинец, цинк, алмазы, цирконий… И вскоре из овцеводческой страны Австралия превратилась в крупнейшего в мире экспортера минерального сырья. А в последние годы на северо-западном шельфе нашли и нефть. Поэтому сейчас получается парадоксальная ситуация: большая часть населения живет на восточном побережье, а новые рабочие места появляются на западном. Поэтому те, кто хочет быстро и много заработать, приезжают именно в Западную Австралию – как и пригласивший нас в гости Мартин.

На следующий день я зашел в университетскую библиотеку.

– Можно мне воспользоваться Интернетом?

– А для чего? – поинтересовалась библиотекарша.

– Почту проверить.

– Тогда четыре доллара за полчаса.

Заметив, что я задумался, она пояснила:

– А в исследовательских целях Интернетом можно пользоваться бесплатно.

– Тогда я хочу заняться исследованием, – я тут же перестроился и полчаса бесплатно лазил по Сети, попутно заглянув и в свой почтовый ящик. Потом меня попросили освободить компьютер. На него претендовал другой «исследователь».

Аборигенская техника выживания

В дорогу отправились с самого утра, чтобы Мартин смог вывезти нас на трассу перед началом своей работы. Очередная женщина подвезла нас на тридцать километров до Роебурна. А до Порт-Хедланда мы ехали с белым мужчиной, у которого жена – известная аборигенская художница, а мать… Наташа Волкова. И как же она не научила его говорить по-русски? Да и по-английски он, признаться, говорил не очень понятно. Видимо, общается с одними аборигенами.

Возле Порт-Хедланда остановился пикап. А зачем? В кузове в Австралии пассажиров перевозить запрещено. В кабине же для нас места не было. Там уже и так сидело трое: белый мужчина, женщина-аборигенка и такая же черная девочка. Нам предложили садиться в кузов. Стоит ли? Если поймает полиция, каждому из нас полагается штраф по 150 долларов, а с водителя – 200. Придется рискнуть.

В кузове был расстелен толстый поролоновый матрац. На нем мы с комфортом и устроились. Только приходилось держать рукой шляпу, чтобы не унесло, а снимать ее было нельзя, иначе я за пять минут под беспощадным австралийским полуденным солнцем успел бы сгореть.

По пути заехали на стоянку. Мужик, оказавшийся англичанином, и его жена-аборигенка достали по банке пива, предложили и нам. Но мы твердо придерживались правила «в дороге не пить» и согласились только на кока-колу. Пока англичанин рассказывал, какое удовольствие испытывает от слияния с природой, его жена и дочь, вооружившись палками-копалками, попытались выковырять из норы ящерицу бала-бала – именно так ее называют местные аборигены. К сожалению, ящерицу поймать так и не удалось, и мы не смогли узнать, как же ее правильно нужно готовить. Но голодными нас оставить не могли. Девочка нашла какой-то съедобный плод. По внешнему виду он напоминал кусочек земли. А съедобной была только его мизерная часть – желтая желеобразная масса в самой сердцевине. Вкус, конечно, безобразный, но при угрозе голодной смерти еще и не такое съешь. Будем иметь в виду на всякий случай.

В пустыне голод не так страшен, как жажда. Сухой сезон только начинался, но реки уже не текли, а превращались в цепочку озер. Мы пришли на берег частично пересохшей речки. От нее оставались лишь мелкие лужи покрытой зелеными водорослями воды. Аборигенки стали добывать питьевую воду. В сыром песке в десяти сантиметрах от края ближайшей лужи они руками выкопали небольшую ямку, которая тут же стала наполняться просачивающейся через стенки водой. Нас стали уверять, что эту воду смело можно пить, но мы все же не решились. Видя наше недоверие, аборигенка объяснила, что, конечно, воду лучше предварительно прокипятить. И даже посоветовала, древесину каких эвкалиптов лучше бросать в костер, чтобы получить больше жара и углей, а не дыма.

Пикап уехал, а мы остались, полностью экипированные для ночевки, – и воды, и дров для костра там хватило бы надолго. Но ставить палатку засветло мы не привыкли, поэтому вышли на дорогу – хотя и без всякой надежды уехать.

Застопился микроавтобус «Фольксваген» с израильтянином. Бывший компьютерщик и профессиональный фотограф к 30 годам заработал достаточно денег, чтобы позволить себе несколько лет путешествовать, ни о чем не заботясь. Сколько именно у него денег, я, конечно, не спрашивал, но на микроавтобусе он явно сэкономил. При скорости свыше 100 километров в час мотор сильно перегревался, и радиатор начинал кипеть. Поэтому нам регулярно приходилось останавливаться. И на каждой вынужденной остановке варили на плитке макароны или кипятили чай.

Мойша был настроен решительно, к утру он хотел добраться до Брума. Но, когда мы подъехали к Сендфае-роадхаусу, выяснилось, что заправка там закрыта, и пришлось оставаться до утра. Утром же никаких следов микроавтобуса уже не было. Вокруг заправки только вальяжно разгуливали павлины. Вскоре нас увезла машина с эмблемой какой-то электрической компании.

– Меня не снимайте, – заволновался шофер, увидев мою видеокамеру. – Моя компания запрещает подвозить попутчиков.

В краю баобабов

В Бруме роль центра города играет торговый китайский квартал. Берег океана перед ним покрыт густыми мангровыми зарослями. До знаменитого 80-мильного Кабельного пляжа (по нему прокладывали телеграфный кабель из Мельбурна в Сингапур) идти было лень. Поэтому палатку поставили в кустах у дороги, напротив аборигенского пригородного поселка.

За рулем грузовика сидел итальянец, похожий на типичного американского актера, исполняющего роль мафиози. Всю ночь он пьянствовал и утром был не в лучшей форме. Когда я к нему обращался с вопросом, он переключал свое внимание на меня, забывая о дороге и необходимости крепко держать руль. Еще хорошо, что движение там не очень интенсивное – одна-две машины в час, да и то не в каждый.

Дорога скучная, транспорта мало, поэтому внимание быстро притупляется – так легко и заснуть за рулем, даже днем. Поэтому вдоль дорог установили щиты с надписью «Бесплатный кофе для водителей». На каждой заправке и в придорожных закусочных поставили мини-бары: электрический чайник, пакетики с чаем и кофе, сахар, одноразовые стаканчики. Подходи и пей, сколько влезет. Мы тоже частенько баловались бесплатным чайком. Это проще, чем по аборигенскому методу процеживать воду и затем кипятить ее на специально подобранных дровах – из особого «белого» эвкалипта.

В одной из «бесплатных чайных» я обратил внимание на плакат, на котором подробно объяснялось, что за перевозку людей в открытом кузове водитель должен платить штраф 200$, а каждый из пассажиров по 150$. Получается, что мы уже «сэкономили» на штрафах свыше 1000 долларов! Водители же тоже предпочитали «экономить»: пикапы проносились мимо без остановки. Только и оставалось, что читать книгу да рассматривать сообщения на обратной стороне дорожных знаков. Там были и знакомые имена. Так, начиная с Аделаиды, я уже пятый раз встречал сообщения от некоего Чата, который за пару лет до нас проезжал по этой же дороге автостопом. Судя по ним, ему также приходилось подолгу застревать на одном месте.

Интересно, что уехали мы все же на пикапе – там это самый распространенный вид транспорта. Однако водитель побоялся сажать нас в кузов и минут десять расчищал от хлама переднее сиденье. Он довез нас только до следующего роадхауса и свернул куда-то в буш по своим, неведомым нам делам.

В районе Кимберли вдоль дороги стали появляться огромные баобабы. И когда нас высадили у поворота к Дерби, я достал видеокамеру и пошел их снимать. Времени на это было предостаточно – к Дерби сворачивали только автопоезда. Водители радостно нас приветствовали, один даже остановился, чтобы мы смогли убедиться, что у него в машине только одно пассажирское место.

В Дерби мы попали на легковушке с парочкой женщин. По нашей горячей просьбе они высадили нас в самом центре города, угостив напоследок банкой холодного пива. Для того чтобы осмотреть достопримечательности этого городка, хватило и одного часа. Пара церквей, супермаркет, парк. И… толпы пьяных аборигенов на улицах. Одна такая сильно подвыпившая компания шла как раз перед нами. Слово за слово, потом все громче и громче, и, наконец, дошло до мордобоя. Бац! – одному в скулу. Бац! – другому. «Пардон!» – это уже к нам, с извинением, и снова – бац. Потом перемирие – пока мы пройдем мимо – и опять тумаки направо и налево.

Один из водителей нам рассказывал про некоего русского Бориса, который якобы живет в Дерби. Он сам, правда, не знал его адреса и даже фамилии. Мы попытались найти этого Бориса вначале методом бессистемного расспрашивания прохожих, потом взяли телефонный справочник и стали звонить всем, чьи фамилии показались похожими на русские. Но также безуспешно. Пришлось действовать испытанным методом – выйти на окраину и поставить палатку в буше. Выходить, правда, пришлось долго. Город маленький, но стоит на узком полуострове, поэтому, как деревня, растянулся на многие километры вдоль одной-единственной улицы.

Русские среди буша

У меня появилась довольно странная, если не сказать безумная, идея: ехать в Кунанару по Гибб-роуд. Эта дорога с гравийным покрытием проходит 450 километров по совершенно незаселенной местности. Татьяна Александровна пыталась меня отговорить, но безуспешно.

– Надоело ездить по асфальтированным дорогам. Хочется посмотреть настоящую глубинку, – уверял я ее. – Раз дорога есть, пусть и гравийная, значит, кто-то по ней все же ездит. В крайнем случае пройдем пешком. Тигры здесь не водятся.

– А крокодилы?

Насчет крокодилов я как-то не подумал. Что мы будем делать, если придется переходить реки вброд? Проверять на себе остроту крокодильих зубов мне не хотелось. Я уже был готов отказаться от этой идеи. Но тут остановилась машина.

– Вы собираетесь проехать по Гибб-роуд? А вода-то у вас есть? Воды нет? Ну, вы даете! Я смогу подвезти вас только на десяток километров. Но лучше бы вам заехать ко мне, набрать воды. Потом я вывезу вас назад на трассу.

Экипированные тремя двухлитровыми бутылками с водой, мы простояли, вернее, просидели в тени под деревом еще пару часов. Машины по дороге проходили, но битком забитые. В «Форде», остановившемся нас подобрать, тоже сидело уже трое: за рулем – женщина, на заднем сиденье – семейная пара. Джосс Фобс потратила минут десять на то, чтобы переложить вещи и все же освободить для нас место. Очень уж ей хотелось нас подвезти. И скоро я понял почему. Ей очень хотелось пересказать нам автостопную байку.

– Мне недавно рассказали, как один парень добрался от Брума до Перта. Он стоял на шоссе рядом с машиной с тросом в руке и голосовал – просил, чтобы взяли на буксир. Народ у нас отзывчивый, вот и помогали, кто сколько мог. Так он и ехал, перецепляя свой трос с одной машины на другую, три тысячи километров. И только возле самого Перта водитель, остановившийся для того, чтобы ему помочь, оказался автомехаником. Он открыл капот и увидел, что там… мотора нет. Вот это автостоп! Бесплатно и с комфортом! В своей собственной машине!

Они провезли нас около сотни километров (из 450) до поворота.

– Немного дальше – река. Сможете на ней переночевать, – сказала Джосс. – А нам нужно сворачивать, мы едем посмотреть ущелье Виджана-годж и пещеру Танел-крик.

– Может, и нас с собой возьмете? – спросил я. – Нам спешить некуда. Сможете высадить нас здесь на обратном пути, когда поедете назад в Дерби. Дорога здесь все равно одна.

От паркинга к каньону Виджана-годж ведет узкая, но хорошо протоптанная тропинка. Слева река – вернее, оставшаяся от нее старица, справа – высокая скала. Рыбу там ловить строго запрещено. Но на аборигенов этот запрет не распространяется. По крайней мере, на аборигенских женщин и детей. Именно они сидели на берегу и забрасывали в реку, по которой спокойно плавала стайка крокодилов, удочки-донки с крючками. Крокодилы в тот вечер не клевали, но при нас ребята поймали на удочку большую черепаху и долго издевались на ней, таская за леску по песку. А мужчины в это время, видимо, занимались более важными делами.

Ручей Танел-крик проходит насквозь через горную гряду. В период летних дождей через тоннель несется мощный поток воды. А зимой, в сухой сезон, ручей становится тонким и мелким – максимум по колено. И по его руслу можно пройти на другую сторону. Мои ботинки с «гортексом» оказались не такие уж и непромокаемые. Не успел я пройти по ручью и десяти метров, как они уже были насквозь мокрые и полные песка. Может, именно это испортило мне настроение. Желание возвращаться назад на Гибб-роуд и тащиться еще 300 километров по пустынной дороге сразу пропало.

От Танел-крик есть еще одна гравийная дорога, примерно такая же по качеству, но значительно короче. По ней до асфальтированного шоссе было всего около 100 километров – смешное по тамошним меркам расстояние. Движение там вряд ли будет намного интенсивнее. Но 100 километров – это все же не 350, которые ждали нас на Гибб-роуд.

Джосс, работавшая врачом, неоднократно вылетала на самолете медицинской авиации спасать от гибели затерявшихся в буше путешественников. Поэтому она попыталась отговорить:

– Давайте мы вас отвезем назад в Дерби. По этой дороге на Фицрой-Кроссинг никто не ездит.

Но я был непреклонен.

– А мы и пешком сможем дойти. Воды хватит. В крайнем случае, будем ее из луж добывать. Нас аборигены уже научили.

Уговорить меня не удалось. Но на прощанье Джосс записала номер своего мобильного телефона.

– Как только доберетесь до первого населенного пункта, обязательно мне позвоните. Если в течение пяти дней от вас не будет известий, я подниму по тревоге спасателей.

На том и порешили.

Австралийский буш регулярно горит. Пожар может вспыхнуть от удара молнии или случайной искры. Они происходят с такой регулярностью, что австралийские растения к ним смогли приспособиться. А некоторые в них даже нуждаются для… продолжения рода: их семена не прорастают, пока толстая скорлупа не полопается от нестерпимого жара.

Один из лесных пожаров встретился на нашем пути. Пройдя через полосу огня метров сто шириной (до середины дороги языки пламени не доставали), мы, казалось, благополучно его миновали. Но так только казалось! Километров через пять мы поднялись на склон холма, собираясь поставить там палатку. Оттуда открылась безрадостная картина: с одной стороны полыхала полоса огня, через которую мы прошли, а с другой на нас надвигался еще один пожар. Вот будет обидно, если среди ночи они встретятся прямо возле нашей палатки! Пришлось возвращаться назад на дорогу. Попытаемся пройти за линию огня. А если за ней будет еще одна? Не придется ли идти так всю ночь?

Сзади на дороге показались фары попутной машины. Когда она приблизилась, мы стали голосовать. Джип «Лендровер» с прицепленным за ним караваном остановился. В темноте я не мог увидеть, сколько человек внутри. Но все же спросил:

– По пути подвезете? – И тут же добавил: – Русских путешественников.

Вообще машины с караванами и камперваны очень редко и неохотно подвозят автостопщиков. Но ситуация была очень уж необычная.

Водитель не скрывал своего удивления.

– Русские? Здесь, среди буша! На такой пустынной дороге? Ночью? Конечно же, мы вас подвезем. Ну, надо же, какие удивительные люди и в таком странном месте! Здесь же никто не ездит!

Так мы познакомились с Марком и Лизой Салвей. Родом они из Квинсленда, но работают на нефтяных месторождениях у Порт-Хедланда. Платят там хорошо. А вот делать в свободное время абсолютно нечего. Поэтому-то они и купили полноприводный «Лендровер», чтобы по выходным совершать вояжи по окрестностям. В отпуск к своим родственникам в Дарвин они также поехали, как на экскурсию, – с посещением по пути всех достопримечательностей. Ориентировались по карте. Именно так они и оказались на дороге, по которой никто из местных не ездит.

Дорога, вернее, автомобильная колея, проходила через заросли, периодически пересекала вброд ручьи и речки. Ни в ту, ни в другую сторону никакого движения не было. Но что потрясло меня больше всего, регулярно, через каждые пять-десять километров встречались очаги пожаров. Если бы мы продолжали идти пешком, то нам пришлось бы идти всю ночь без остановки. Нигде нельзя было поставить палатку без риска сгореть в ней во сне.

Русский Джек

Поселок Фицрой-Кроссинг находится у моста через реку Фицрой. Говорят, в период полноводья она становится самой крупной в мире по объему стока, но всего лишь на несколько дней. Марк и Лиза заехали ночевать в караванпарк, а мы пошли спать как обычно – в придорожные кусты. Но перед этим с заправки я позвонил Джосс.

– Мы уже благополучно выбрались из глухомани назад к цивилизации.

– Так быстро! – Она не могла скрыть своего удивления.

Надо ли говорить, что я этим был удивлен еще больше.

Переночевав в придорожных кустах, мы вернулись на трассу очень рано утром и… застряли. Мимо проезжало по две-три машины в час. Но, как это обычно и бывает на севере Австралии, битком забитые людьми и всевозможным хламом. Часа через четыре на дороге показались… наши вчерашние знакомые. Значит, судьба!

Поселок Холлс-Крик во времена австралийской золотой лихорадки прославился на всю страну. Сюда на поиски Эльдорадо тянулись любители приключений и быстрой наживы со всех концов страны. Был среди них и один русский, ставший известным под кличкой Русский Джек. Ему недавно на деньги, собранные русской общиной (при поддержке правительства Западной Австралии) установили памятник – могучий великан, везущий в тачке человека.

Русский Джек всегда помогал своим товарищам, попавшим в беду, а одного из них спас от смерти, сделав удивительный по тем временам и тем нравам выбор: первым подать заявку на золотоносное месторождение или помочь поранившему ноги старателю добраться до ближайшего госпиталя. Русский Джек выбрал второе и под палящим солнцем толкал тачку с раненым больше 300 километров! Несчастного он спас, а заявку потерял.

Звали Русского Джека на английский манер – Джек Фредерикс или Джеймс Фред Киркос. Видимо, на самом деле это был либо Иван Кирков, либо Иван Федоров. Рассказывают, что родился он в 1855 г. в России, был моряком русского речного флота, затем служил на английском корабле, с которого где-то в середине семидесятых годов сбежал во время стоянки в Ньюкасле. Вначале он некоторое время жил в Квинсленде, потом купил пароход. Дал ему имя «Старуха» и стал заниматься перевозкой грузов и пассажиров по рекам Хоксбури и Хантер. В Западной Австралии Иван появился после 1886 г., когда по всей стране разнеслась весть об открытии там золотых месторождений.

Говорят, Иван обладал невероятной, геркулесовой силой, но отличался легким характером. Он был ростом под два метра и весом около 110 кг, с широченными плечами, могучей грудью, большими руками, крепкой мускулатурой и бычьей шеей. По словам одного из его товарищей, у Ивана были «московские черты лица» – серо-голубые глаза, широкие скулы, мохнатые брови, длинные волосы, усы и борода. Он немного хромал – результат укуса крокодила в щиколотку, и поражал всех своим аппетитом и способностью много пить – до полбутылки виски (для австралийцев это очень много!).

Большая часть связанных с Иваном историй произошла, как это часто и бывает у русских, по пьяному делу. Однажды, изрядно выпив в баре поселка Кью, Иван стал буянить. Полицейские попытались его утихомирить. Вытрезвителя не было, поэтому буяна просто привязали цепью к громадному бревну на дороге и оставили там «остывать». Каково же было их изумление, когда вечером его не оказалось на «месте заключения». Нашли Ивана, естественно, в баре. Там он, сидя на этом самом бревне, весело распивал пиво с приятелями.

Как и про всех знаменитых людей, про Ивана ходит так много историй, что все они не могут быть правдивыми. Но его тачка запомнилась всем без исключения. Кроме самого Ивана, ее никто не мог даже с места сдвинуть. А Русский Джек возил на ней провизию, брезентовые мешки с водой, инструменты и другую поклажу.

Судя по рассказам его компаньонов, Иван работал хорошо, умел и землю киркой долбить, и шурфы закладывать. Удалось ему и золота намыть. Его хватило на то, чтобы купить участок земли на берегу реки Мерчисон, в 30 милях от городка Пик-Хилл. Он сам расчистил заросли, построил бревенчатый дом, посадил прекрасный фруктовый сад и стал выращивать лучшие в Кимберли апельсины. Одновременно с этим он содержал и постоялый двор, и придорожную забегаловку. Умер он в 1904 г. и был похоронен на кладбище во Фримантле.

В полосатых холмах

На западе и севере Австралии можно часто встретить туристов, путешествующих на авто с прицепами-караванами. Иногда они останавливаются на официальных кемпингах – зарядить батареи, постирать, помыться, поспать на чистых постелях. Но значительно чаще их можно увидеть на «диких кемпингах». Как правило, это автомобильная стоянка возле дороги, вдали от населенных пунктов, но поблизости с речкой. Именно на такую стоянку мы и заехали под вечер.

Марк с Лизой запарковали и установили свой караван, а мы рядом поставили палатку. Ужин приготовили на общем костре и потом весь вечер пили чай и травили байки. А утром, оставив караван на стоянке, мы отправились на «Лендровере» в Национальный парк Бангл-Бангл.

Дорога, вернее колея, идет 50 километров через холмы и буераки, пересекает речки и ручьи. Проехать по ней можно только на полноприводном джипе и только в сухой сезон. За въезд в Национальный парк Бангл-Бангл, как оказалось, нужно платить по 10 долларов, но только с машины, независимо от количества в ней людей.

Национальный парк Бангл-Бангл, или Пурнулулу, как называли это место аборигены народа киджа, занимает площадь свыше 200 тысяч гектаров. Большей частью это горы из красного песчаника в районе хребта, название которого произошло от растущей по всему Кимберли травы бангл-бангл.

Хребет Бангл-Бангл возник в девонский период, около 360 миллионов лет назад. На протяжении последних 20 миллионов лет в период дождей ручьи и речки прорезали глубокие ущелья и создали сюрреалистические лунные ландшафты. Особая «изюминка» этих мест – полосатость холмов. Ученые-геологи объясняют их происхождение различием в составе глины. За серые полосы отвечает бактерия cyanobacteria (сине-зеленая алгае). Она растет только в тех местах, где конденсируется влага. Там же, где вода не задерживается, бактерии не успевают размножаться, и коррозированное железо создает полосы с ярко-оранжевым оттенком. Ущелье Ехидны шириной в два-три метра и высотой до 100 метров поражает и неизвестно откуда там оказавшимися пальмами. Лягушачий пруд в сезон дождей украшает водопад, а в сухой он зарастает водорослями и кишит квакающими лягушками.

Целый день мы ездили по парку на «Лендровере», карабкались по узким извилистым тропинкам на кручи и на стоянку вернулись уже затемно. Караван одиноко стоял на пустой стоянке, освещенный светом полной луны. И свою палатку мы поставили на той же самой соломе, которую предыдущей ночью подстилали для комфорта. В своем роде уникальный случай – второй раз ночевка на том же самом месте.

По пути к Уиндхаму мы проезжали то место, где Гибб-роуд выходит на шоссе. Там стоял огромный щит с надписью: «Заправочная станция закрыта!» А ведь это единственное место, где на Гибб-роуд можно было заправиться. Да… Долго бы нам пришлось ждать попутку, если бы мы не свернули с этой дороги. И как мы не заметили аналогичный плакат с другого конца дороги? Или его там не было? Вот сюрприз для автомобилистов, решивших срезать путь от Дерби до Уиндхама.

В Уиндхаме пять полноводных рек встречаются и вместе впадают в океан. В гигантском устье живет самая многочисленная на Земле популяция огромных соленоводных крокодилов – самых крупных в мире земноводных. Однако вода там такая грязная – из-за растворенной в ней красной глины, – что нельзя ничего увидеть на глубину и одного пальца. Хотя, конечно, это метафора. Палец в воду там вряд ли кто додумается опускать!

Самих крокодилов мы так и не заметили, хоть все глаза проглядели. Даже мощный бинокль, который Марк и Лиза привезли из дома специально для этого случая, не помог. Зато мы наслушались множество жутких историй о нападении этих земноводных тварей на беспечных туристов.

В 1987 г. пятеро американцев катались на катере вдоль побережья Кимберли. Они зашли в устье реки Принца Регента полюбоваться Королевскими каскадами – прекрасное дикое место с тропическим водопадом. Возле него молодая американская модель Джинджер Фэй Медоуз решила искупаться. На глазах остальных четырех человек на нее набросился огромный крокодил. За пару секунд все было кончено. Свидетели трагедии были настолько шокированы, что не пришли на помощь. Да они бы и не успели!

Желающих купаться в кишащих хищными земноводными водах находится немного, значительно чаще крокодилы нападают на людей, сидящих на берегу реки или прогуливающихся по пляжу вдоль линии прибоя. На то, чтобы неожиданно выскочить из воды, схватить свою жертву и скрыться с ней в пучине, крокодилу требуется всего несколько секунд.

В Кунанаре Марк с Лизой устроились на ночь в кемпинге на берегу озера. А мы, узнав, что платить нужно не только за место, но и за каждого постояльца, пошли спать в буш. Прямо напротив кемпинга начинались заросли густого тростника.

Кунанара на языке местных аборигенов означает «большая вода». В 1960-х гг., когда на реке Орд создали грандиозную систему ирригационных сооружений, воды там стало еще больше. Когда построили дамбу, наполнили огромное водохранилище и прорыли сеть каналов, были созданы условия для развития поливного земледелия. Так на карте Австралии появился один из крупнейших сельскохозяйственных районов. Ежегодно тысячи сезонных рабочих со всей страны приезжают сюда на уборку урожая. Говорят, больше всего можно заработать на сборе дынь, если, конечно, спина достаточно крепкая.

Я обзвонил несколько окрестных ферм и выяснил, что мы приехали слишком рано. Массовый сбор урожая начнется недели через три-четыре. В супермаркете на доске объявлений висело сообщение о том, что срочно требуются «наблюдатели». Работа состоит в том, чтобы с некоторого расстояния наблюдать за тем, как другие работают в опасных условиях, и в случае необходимости вызвать спасателей. Вроде бы и делать ничего не нужно, и платят хорошо, но желающих почему-то найти не могут. Нам же и пытаться не стоило: очевидно, что это работа только для австралийцев.

Городок Кунанара можно обойти за пару часов: супермаркет, почта, церковь, парк с сидящими под деревьями аборигенами. Еще пару часов потребуется на то, чтобы подняться на вершину скалы. По пути можно увидеть стаи черных какаду, а с вершины – окрестности. Больше же там делать нечего.

Утром нас подвозил Атхол Макинтайр, работавший инженером на местных гидросооружениях. Он вроде бы ехал по какому-то важному делу, но, узнав, что встретил русских путешественников, сразу обо всем забыл и предложил устроить нам экскурсию на водохранилище Аргайл. Видимо, и для австралийцев сто верст не крюк. И еще в одном местные австралийцы оказались удивительно похожими на русских. У дамбы висит знак, запрещающий ловить рыбу. Как раз именно там и сидят рыбаки с удочками!

После того как мы вернулись на трассу, Атхол продолжал рассказывать о местных достопримечательностях и часто останавливал машину, чтобы показать какой-нибудь особенно красивый вид.

На заправочной станции у Тимбер-Крик мы попали в машину с парочкой туристов. Голландец с американкой китайского происхождения совершали вояж по Северной территории и спешили вернуться в Дарвин, сдать арендованную там машину. Нам с ними было по пути только до Кетрина.

Ехали быстро, останавливаясь только на заправках. Кондиционер в машине не работал, а жара стояла неимоверная. Искупаться бы! Но, как издевательство, у каждой реки висели плакаты «Осторожно, крокодилы!». В Сиднее один из русских рассказывал нам, как с другом путешествовал по Северным территориям. Вечером они остановились на берегу какой-то реки. Изрядно выпив, полезли в воду купаться. Плескались в свое удовольствие. И только утром увидели на берегу знак «Крокодилы!». После этого, да еще и на трезвую голову, в воду лезть уже не хотелось. И я их прекрасно понимаю.

Есть рекорд: семь часов на одном месте!

Первый раз мы были в Кетрине почти год назад, в первую неделю своего путешествия по Австралии. Тогда мне этот городок запомнился слоняющимися без дела аборигенами с банками пива «ВиБи». И тем, что мы проторчали на выезде два часа, а уехали на той же машине, на которой нас туда и привезли.

13 мая мы свернули в сторону с трассы, чтобы заехать в каньон Кетрин-годж. От городка до него 15 километров. По пути нас подвозил австралиец немецкого происхождения Вернер Сарни Ам – директор Национального парка Нитмилук. Он же приказал своим подчиненным выписать для «российских журналистов» бесплатные билеты на круиз по каньону.

Вместе с туристами мы сели на самоходную баржу с плоским дном и отправились вверх по каньону. Мимо проплывали крутые высокие скалы, изрезанные узкими каньонами. На севере Австралии май – начало осени, но природа расцветает, как в самом теплом весеннем месяце. По стенам каньона из красного песчаника вверх карабкалась пустынная растительность, в воде плавали маленькие пресноводные крокодильчики, а мимо сновали ярко-желтые байдарки. Когда дорогу нам преградил каскад порогов, баржа причалила к берегу. Туристов по берегу перевели в обход порогов. Там стояла другая, но в точности такая же баржа. На ней мы поднялись до второго каскада порогов и вернулись назад.

От пристани начинается четырехдневная туристическая тропа. Но для тех, у кого время ограничено, есть и короткий двухчасовой круговой маршрут. Вначале он выводит на край каньона. А затем тянется куда-то в глубь буша. Когда уже начинает казаться, что заблудился, тропинка выходит к центральному офису парка.

Вернувшись в Кетрин, мы зашли в супермаркет. Там была распродажа йогуртов по «смешным» ценам – в десять раз дешевле. У нас не было холодильника, да и таскать с собой много продуктов было не в наших правилах. Но и перед таким соблазном устоять было невозможно. Йогуртов набрали по принципу «сколько унесешь». Идти сразу стало тяжело. Пройдя сто-двести метров, мы останавливались, съедали по баночке йогурта, пытались голосовать, но безуспешно. Так весь вечер мы и потратили на то, чтобы дойти до выезда из города.

Палатку поставили в лесу, недалеко от развилки, прямо за выездной табличкой «Кетрин». А на следующее утро я установил свой личный рекорд голосования на одном месте: с семи часов утра до двух часов дня не удалось остановить ни одной машины. Семь часов голосования на одном месте! Зато уехали мы сразу почти на 300 километров до Дейли-Уотерса. По дороге останавливались только один раз, у знаменитого пивного бара. Стены испещрены автографами благодарных посетителей, табличками и сувенирами. Но народу почти нет, и хозяйка тоскует в ожидании начала туристического сезона. Хотя и потом вряд ли здесь случится столпотворение.

На повороте в Дейли-Уотерс у развилки с Карпентариа-хайвэй стоят заправка, мотель и караван-парк. Туда мы зашли зарядить аккумуляторы видеокамеры, помыться в душе и постирать одежду. А палатку поставили, как обычно, в придорожных кустах.

Утром уехали в кузове грузовика, заваленном деталями машин и залитом соляркой. А от Дунмарра на джипе семейная пара местных фермеров подбросила нас до Элиотта. Там я пошел в буш снимать, Татьяна Александровна спряталась в тень раскидистого дерева, а рюкзаки стояли на дороге – «голосовали». Именно они тогда и «застопили» грузовик.

Шофер, заметив на пустой дороге наши рюкзаки, снизил скорость и стал озираться по сторонам в поисках автостопщиков. Татьяна Александровна махнула ему рукой. И он сразу же остановился. Вскоре стало понятно почему. Майкл только что спички в веки не вставлял, чтобы не заснуть за рулем. Когда он сидел, пригнувшись к баранке, еще ничего, но стоило ему откинуться к спинке сиденья, как он тут же засыпал. Я пытался взбодрить его своими дорожными байками, но Майкл был настолько уставший, что у него даже не было сил следить за ходом сюжета моих историй. Поэтому мне несколько раз приходилось перехватить руль из его слабеющих рук. Удивительно, как он все же смог довезти нас до Теннант-Крик.

– Я завтра рано утром поеду в Алис-Спрингс. Если увижу вас на дороге, обязательно захвачу, – сказал Майкл на прощанье.

– А когда именно?

– В половине шестого.

– Так рано? – удивился я.

– Мне обязательно нужно завтра днем быть в Алис-Спрингсе.

– Тогда мы тоже постараемся встать пораньше.

Вечером мы, как обычно, вышли на окраину. Как всегда, поставили в буше свою палатку. А вот утро было совершенно необычное. До этого бывало так, что нам приходилось ставить палатку в полной темноте. Но впервые мы и вставали затемно! Очень уж не хотелось пропустить своего вчерашнего знакомого.

Утро выдалось на удивление холодным – температура около нуля плюс ветер. Машин на дороге мало, да и те не останавливаются. Наш знакомый грузовик появился только часа через два. В эту ночь шоферу все же удалось выспаться. Но теперь уже я клевал носом после короткой, почти бессонной ночи. Майкл спешил и гнал быстрее, чем вчера. Никаких остановок он делать не хотел. Даже у «Камней дьявола». Только для тропика Козерога сделал исключение. Этот тропик мы пересекали уже в третий раз. Но первые два раза никаких монументов не видели. А здесь – и белая полоса поперек дороги, и памятник с козерогом и осью, пронзающей земной шар.

Алис-Спрингс и окрестности

Майкл высадил нас в пяти километрах от Алис-Спрингса, возле курорта «Красный центр». Идти в город пешком не хотелось, но и на автостоп рассчитывать не приходилось. Вот и пришлось совмещать неприятное с бесполезным – идти, голосуя на ходу. Так мы застопили джип. Узнав, что ему посчастливилось встретить путешественников из далекой России, Джон взял над нами шефство и по пути завез на смотровую площадку. На холме Анзак-Хилл построили монумент участникам всех войн, в которых принимали участие австралийские солдаты. Оттуда можно окинуть взглядом сразу весь город.

Алис-Спрингс был основан как телеграфная станция – одна из 12, находящихся между Аделаидой и Дарвином. Назвали ее в честь Алис – жены тогдашнего директора телеграфа в Аделаиде. Росший по соседству с ней городок вначале назывался Стюарт, но в 1933 г. их объединили под общим названием. На строительстве железной дороги от Аделаиды до Алис-Спрингса использовали верблюдов. После окончания строительства проку от них не было, они разбрелись по окружающей пустыне и одичали. Из-за отсутствия врагов эти привычные к выживанию в безводных местах животные расплодились в огромных количествах. По самым приблизительным оценкам, их сейчас не меньше ста тысяч особей. Это самая крупная популяция диких верблюдов на планете. В последние годы их специально отлавливают и отправляют на экспорт в Саудовскую Аравию – туда, откуда в Австралию попали их предки.

Вместе с Джоном мы проехали по всем центральным улицам ничем не примечательного провинциального городка. Судя по имевшимся в офисе туристической информации рекламным буклетам и почтовым открыткам, в самом городе ничего интересного нет. Вот и создали на окраине «Пустынный парк». Часть пустыни отгородили колючей проволокой, возле каждого кустика поставили табличку с его названием, и готово!

Туристический сезон в мае только-только начинается, поэтому дорога из Алис-Спрингса в сторону Кингс-каньона, по которой ездят преимущественно туристы, была пуста.

Местный бушмен подбросил нас на десяток километров и высадил посреди бескрайнего буша. Но именно там нам наконец удалось попасть в машину к туристам. Парочка итальянцев, приехавших в Австралию на медовый месяц, предложила по пути в Королевский каньон свозить нас и в Пальмовую долину. Когда дорога стала непроходимой для их арендованной машины – колеса вязли в песке, а по днищу стучали огромные валуны, – они повернули назад. Так мы ни одной пальмы и не увидели!

Хермансбург – христианская миссия, основанная 8 июня 1877 г. немецкими миссионерами Шварцем и Кемпе. В ознаменование девяностолетия миссии на соседнем холме воздвигли гигантский крест. Но это все, что здесь осталось от некогда знаменитой христианской миссии, слава о которой гремела на всю страну. Именно здесь родился Теодор Стрехлов, именем которого назван Аборигенский исследовательский центр в Алис-Спрингсе. Хотя часть миссионерских зданий еще сохранилась – группа простых амбаров, похожих на церкви, или церквей, похожих на амбары, с надписями на немецком языке и языке народа аранда – по прямому назначению они уже не используются.

Аборигены же никуда не делись. Деньги на пиво им регулярно выплачивает австралийское государство, на закуску они зарабатывают сами, собирая по 2 доллара за разрешение проехать по дороге Мериниелуп, проходящей по «священной» аборигенской земле (несвященной земли у аборигенов, видимо, просто нет!).

Молодожены высадили нас возле курорта «Королевский каньон». До самого же каньона, вернее до Национального парка Уатаррка, оставалось еще около десяти километров. Вся обочина дороги там заросла дикими арбузами. Вкус не очень, но, видимо, в случае острой необходимости от жажды они спасти могут. К счастью, пешком нам пришлось пройти не больше километра. Потом нас подобрала девушка, ехавшая на служебной машине забирать туристов. Но все равно у входа в каньон мы были слишком поздно.

До заката солнца оставалось меньше трех часов. Обойти каньон за это время можно только бегом. Спрятав рюкзаки в кустах, мы пошли по тропинке, фотографируя и снимая на видеокамеру, как лучи заходящего солнца отражаются от огненно-красных стен каньона. А к рюкзакам вернулись уже в сумерках.

На автостоянке было пусто. Поэтому мы поставили палатку на склоне каньона, проигнорировав табличку «Кемпинг запрещен». К счастью, ночью там никто не появился, и объясняться с буш-рейнджерами не пришлось.

Когда-то давно я читал о том, что австралийские аборигены обладают удивительной способностью: спят они ногами к костру и не просыпаются даже тогда, когда разница в температуре головы и ног достигает нескольких градусов. Мы попали в пустынный центр Австралии в начале зимы. Днем солнце прогревало воздух как минимум до двадцати пяти градусов, а ночью холодало до двух-трех градусов тепла. Костер мы не разжигали, но и без него я смог почувствовать себя немного аборигеном. Спальные мешки у нас были скорее летними, чем зимними, поэтому ноги для тепла я укутывал своей пуховкой, купленной на распродаже в Мельбурне. Так что и у меня разница температур нижней и верхней частей тела достигала нескольких градусов.

Красный камень Айерс-Рок

Четыре километра до трассы нам пришлось пройти пешком. Утром все туристы ехали только в одну сторону – в каньон. Одна из встречных машин остановилась. Как оказалось, в ней была семейная чета литовцев.

– Вы что, русские? – в который уже раз нас вычислили по нашим футболкам с эмблемами «Школы автостопа».

– Русские, – подтвердил я, недоумевая, зачем они остановились.

– Если бы мы встретили вас после обеда, то обязательно бы подвезли, – эта фраза только усилила мое недоумение. Ну, какая разница, утро сейчас или вечер? Едут-то ведь в противоположном направлении!!!

Когда мы вышли на шоссе, машин заметно не прибавилось. Все сворачивали к каньону, а идущих в нашу сторону почти не было. Километров десять нас подвезла Лавиния – маорийка из Новой Зеландии. Потом мы надолго застряли. Правда, не на одном месте. Стоять там долго нельзя – тут же неизвестно откуда берущиеся мухи покрывают ровным слоем не только рюкзаки и одежду, но и все открытые части тела. Отмахнуться от них невозможно. Пока машешь руками и идешь, мух вроде и не видно. Но стоит остановиться, как они сразу же тут как тут.

На дороге опять появилась машина с парочкой уже знакомых литовцев. Время было послеобеденное, да и ехали они в попутном направлении – в Улуру. И на этот раз (как и обещали утром!) они остановились.

Гигантский камень Айерс-Рок в 1873 г. открыл путешественник Вильям Кристи Гус. Он назвал его в честь тогдашнего госсекретаря Южной Австралии сэра Генри Айерса. До середины прошлого века этот огромный монолит был доступен только для самых настойчивых и отважных исследователей австралийской глубинки. В 1960-х гг. с ростом индустрии туризма сюда ежегодно стало приезжать до 10 тысяч человек. Сегодня столько бывает каждые десять дней. Для этих толп туристов построили аэропорт, а в 20 километрах от знаменитого камня – шикарный курорт.

В 1983 г. Айерс-Рок (по-аборигенски – Улуру), который тогда принадлежал государству, решили вернуть в собственность аборигенов. Проблема была в том, что аборигены испокон веков не имели никакой собственности, а уж тем более собственности на землю. Они все были кочевники и свободно переходили с места на место. Как раз в то время в районе Айерс-Рока проходило племя питьянть-яра, ему этот камень 26 октября 1985 г. и «вернули». Но только для того, чтобы сразу же взять в аренду на 99 лет за ежегодную плату в 75 000 долларов плюс 20 % от каждого входного билета.

При въезде в Национальный парк Улуру-Ката-Тьюта с каждого посетителя собирают по 16,5 доллара (раньше было 15, из которых 3 доллара аборигенам «на чай» (вернее, на пиво), а в 2000 г. добавили еще 10 % GST – это уже «на чай» правительственным чиновникам в Канберре).

По моему журналистскому удостоверению аборигены-охранники нас не пропустили. Пришлось расстаться с литовцами. Обойдя вокруг поста (колючей проволоки или даже простого забора там нет, контролируется только трасса), мы поймали другую попутку и вскоре уже были на смотровой площадке. Туда тысячи туристов с фото– и видеокамерами стекаются с единственной целью – запечатлеть камень Айерс-Рок именно в тот момент, когда он освещается заходящими лучами солнца и становится еще краснее, чем обычно. Эти фотографии я видел уже несчетное количество раз: на открытках, плакатах, сувенирах, туристических брошюрах, майках, полотенцах, скатертях, пепельницах, кружках, значках… Это, без сомнения, самая «раскрученная» австралийская достопримечательность.

Айерс-Рок возвышается над окружающей его пустыней на высоту 348 метров. Но, как у айсберга в океане, его видимая часть значительно меньше скрытой, которая, по данным геологов, уходит в толщу земли почти на шесть километров. Каждая складка на Улуру имеет свою мифическую интерпретацию. Аборигены видят здесь: двух гигантских змей, добрую и злую, скрестившихся в предсмертной схватке; мозг человека, высеченный на одной из боковин камня; слезы красавицы в виде водопада, низвергающегося в хрустальное озеро у подножия, и другие мистические картины.

Многие туристы (аборигены называют их «минга» – муравьи) норовят обязательно вскарабкаться на самый верх. Этот подъем нельзя сравнить с покорением Эвереста по трудности – довольно гладкий камень, меньше 350 метров высотой. На вершину ведет утоптанная тропинка, в самых опасных местах огороженная цепью. Но по количеству «альпинистов», погибших при покорении этого камня – от падений, сердечных приступов и солнечных ударов, – он может потягаться с каким-нибудь гималайским восьмитысячником. Аборигены считают камень «пупом земли» и борются за то, чтобы вообще запретить на него подниматься всем, кому ни попадя. Такой повод у них появился как раз во время нашего визита: умер один из местных вождей, и вход наверх закрыли в знак траура.

От Айерс-Рок до курорта Улуру мы возвращались с работником национального парка.

– Обломки священного для аборигенов камня запрещается вывозить за границу. Однако туристов это не останавливает. И ежегодно десятки, а возможно, и сотни килограммов камней разлетаются по всему свету. Но, как говорят, счастья они своим владельцам не приносят. Мы регулярно получаем посылки с обломками, присланные туристами. В письмах они каются в своем грехе и жалуются на те несчастья, которые свалились на их голову. Проблема в том, что обломки нельзя вернуть на их законное место. В соответствии с австралийским законом о запрете на ввоз камней и почвы они должны быть уничтожены.

Вечером мы успели посмотреть только Айерс-Рок. Но в 50 километрах от него есть целая группа из 36 больших камней высотой до 550 метров – камни Ольги или Ката Тьюта (Kata Tjuta – много голов). Этот каменный массив, названный по имени русской жены первооткрывателя этих мест, напоминает гигантского красного питона. Забравшись на вершину холма, на котором находится смотровая площадка, я разглядел эти камни через видеокамеру с двадцатикратным увеличением. А тащиться по пустыне только для того, чтобы к ним прикоснуться, желания не было.

Давид и Элизабет Салтер – врач-кардиолог с женой – вырвались в короткий отпуск. До Алис-Спрингса они прилетели на самолете, а там взяли в аренду камперван. Они приняли нас как своих гостей, тут же стали угощать всем, что у них было с собой. Потом пригласили и позавтракать. Заехали в придорожное кафе «Эрлунд». В роадхаусе рядом с кафе сделали галерею аборигенских художников. Только здесь, на территории резервации, покупая произведения примитивного искусства, можно надеяться на то, что не всучат подделку. Очень уж это прибыльный бизнес. Миллионы туристов требуют «настоящих» аборигенских сувениров. А где же найти на всех аборигенов-художников? Помню, нам однажды тоже предлагали подработать раскрашиванием «настоящих» бумерангов (заплатить обещали по 5$ за штуку!).

Опалы из Кубер-Педи

После двухдневных блужданий по окрестностям Алис-Спрингса мы вернулись на Стюарт-хайвэй. Давид и Элизабет высадили нас у роадхауса и напоследок пригласили к себе в гости в Брисбене.

В туалете возле заправки я обнаружил розетку и поставил там на зарядку аккумуляторы. К сожалению, заряжать их можно только через камеру. Поэтому мне пришлось почти два часа крутиться неподалеку. По-моему, у работников заправки уже стали возникать подозрения насчет моей «ориентации».

Была всего лишь середина дня. Мы были на стратегическом шоссе, соединяющем север страны с югом, столицу Северной территории со столицей Южной Австралии. Машины периодически на дороге появлялись. Но автостоп как-то не заладился. Поэтому пришлось ночевать там же, буквально в двадцати метрах от развилки. На следующее утро вернулись назад. И опять же застряли часа на три.

За рулем «Форда» сидела итальянка, а рядом – ее бойфренд Джон из Йоркшира.

– Мы прекрасно живем вместе уже восемь лет, а если бы женились, наверное, давно развелись. Я – художник, хотя специального образования нет, но талант к живописи врожденный. В Англии, к сожалению, нас, художников, не ценят. Бывает, кто-нибудь из друзей попросит меня нарисовать ему картину или вывеску в магазине, а в качестве оплаты предлагает напоить пивом. Это меня возмущает. Ну, действительно, если ты попросишь механика покопаться в моторе твоей машины, тебе же не придет в голову расплачиваться с ним выпивкой. Все понимают, что за работу нужно платить. А ведь труд художника – тоже работа! Если я трачу на написание картины два дня, то и платить мне нужно как за два дня работы! Но этого никто у нас в Англии не понимает. Лаура зарабатывает на жизнь нанесением татуировок. Прежде чем наносить татуировку на тело, нужно ее придумать и нарисовать. Но за эти рисунки никто платить не хочет! А за татуировку платят. Вот мы и работаем на пару: я придумываю картинку, а она ее наносит. Полученные деньги мы делим пополам. Но их мало, поэтому снимать квартиру мы не можем и живем в сквоте и за восемь лет не потратили на жилье ни одного пенни: и аренда, и вода, и даже электричество у нас – бесплатно. Поначалу мы и питались бесплатно, воруя продукты в супермаркетах. Но после того как меня пару раз поймали и пригрозили в следующий раз посадить, я это дело бросил. Хотя к воровству быстро привыкаешь и потом жить без него не можешь – это своеобразная наркомания.

– А на метро тоже зайцем ездите?

– Живем мы в цветном районе Лондона, большинство наших соседей – турки и пакистанцы. Как и они, мы поначалу перепрыгивали через турникеты. Но сейчас эта вольница кончилась, на входах и выходах поставили охрану. И сейчас я предпочитаю автобус.

– На нем можно ездить бесплатно?

– Когда едешь на короткое расстояние на двухэтажном автобусе, кондуктор чаще всего не успевает до тебя дойти. Но даже, если честно покупать билет, поездка на автобусе с одного конца города на другой обойдется всего в один фунт и двадцать пенсов – значительно дешевле, чем на метро.

– Как же вы ухитрились заработать деньги на поездку в Австралию?

– Не только в Австралию. Это лишь часть нашего кругосветного турне. Мы уже побывали в Таиланде, а перед возвращением домой собираемся заехать в Южную Америку и США. Это было бы нам не по карману, если бы Лаура не угодила в тюрьму за наркотики.

– ???

– Она провела там всего две недели. Ее отпустили, извинившись за то, что посадили по ошибке. А в качестве компенсации за «моральный ущерб» ей заплатили около 20 тысяч долларов. Вот на эти буквально с неба свалившиеся деньги мы и поехали путешествовать.

Вдоль дороги появились огромные ямы. Создавалось ощущение, что мы случайно заехали на территорию военного полигона. Так мы узнали о приближении района австралийской опалодобывающей промышленности. Палатки одиноких искателей удачи и разрытые ими шурфы разбросаны на десятки километров вокруг городка Кубер-Педи – «опаловой столицы» Австралии. Вся окружающая пустыня покрыта ямами, как от авиабомб, и аккуратными конусообразными холмиками вынутой породы. Создается ощущение, что здесь работала многотысячная армия кротов-великанов.

Первые опалы в этой безжизненной пустыне, в самом центре Австралии, одинаково далеко от любых населенных пунктов, нашел в 1915 г. Вилли Хатчинсон. И с тех пор вот почти уже сто лет сюда стекаются одинокие искатели приключений в надежде на скорое обогащение. Шахты роют прямо на главной улице, только под Стюарт-хайвэй подкапываться запрещено. Живут тоже, видимо, по привычке под землей. Там же, под землей, находятся магазинчики опалов и гранильные мастерские, церкви и отели.

Палатку мы поставили на окраине города, в пустыне возле курганов с отвалами породы. Спали, видимо, прямо на опалах! Знать бы, как они выглядят, может, миллионером бы стал.

Как выглядят необработанные опалы, мы узнали на следующий день от местного старателя. Именно он остановился, когда мы утром вышли на трассу. Майкл выглядел так, будто только что побывал в переделке: лицо в царапинах, нос разбит, кожа на костяшках пальцев содрана…

– Всю ночь мы пьянствовали, а потом поспорили с первым мужем моей нынешней жены. Аборигены вообще пить не умеют, сразу пьянеют и дуреют.

– И давно вы занимаетесь поисками опалов?

– Уже семь месяцев. Вы тоже можете попробовать. Для того чтобы заняться поисками опалов, нужно всего лишь за пятьдесят долларов получить лицензию PSPP – Precious Stone Prospecting Permit, и сразу можно выбрать любой приглянувшийся участок – не больше чем 50 на 50 метров, – и рыть. Если там ничего не найдешь, можно попробовать в другом месте, только придется опять заплатить пятьдесят долларов. Ограничений только три: не рыть на чужом участке, посреди центральной улицы и ни в коем случае не подкапываться под Стюарт-хайвэй.

– И сколько можно заработать?

– Раз на раз не приходится. Бывает, несколько недель копаешь – и все без толку. А иногда за один день зарабатываешь больше, чем за предыдущий месяц!

Вдоль прямой как стрела дороги тянулась безжизненная пустыня, изредка попадались высохшие соленые озера, овраги, кусты… Пейзаж разнообразили только появляющиеся с поразительной регулярностью убитые ночными грузовиками кенгуру. Пиршество для ворон и огромных грифов. За три часа не только ни одного населенного пункта, но и ни единой живой души не встретили, даже машин не было – ни в попутном, ни во встречном направлениях.

Майкл вызвался довезти нас прямо до Порт-Августы и даже предложил там у него в доме переночевать. Но после бессонной ночи он был явно не в форме.

– Мне бы остановиться где-нибудь, поспать хотя бы пару часов – очень уж много сегодня ночью выпил. Я вас высажу в Глендамбо. Если хотите, можете там попытаться поймать другую машину. Или подождите, пока я отдохну.

Мы устроились отдохнуть в тени, заодно и пообедать.

Тащиться на пекло в тщетной надежде поймать попутку смысла не было никакого.

Кроме обычных для всех роадхаусов заправки, мотеля и караван-парка, в Глендамбо стоит новенькая, блестящая огромными лопастями на солнце ветряная мельница. И это не исторический памятник, а реклама сверхсовременного и очень популярного товара. Есть там и полтора десятка домов, и примерно столько же человек, – довольно крупный, по местным понятиям, поселок. На трассу я идти не спешил, резонно полагая, что за те два-три-четыре часа, которые наш водитель будет спать, ни одной машины на дороге не появится, а если появится, то не остановится, а если остановится, то нас не возьмет, а если возьмет, то далеко не увезет… Мои размышления прервал Майкл. Он подъехал к столику, за которым мы расположились пообедать.

– Я так и не смог здесь уснуть – очень шумно. Я проеду немного вперед, поищу там более спокойное место.

И… уехал в сторону Порт-Августы.

Как говорится, мы странно встретились и странно разойдемся…

После обеда мы вышли на дорогу и прошли по ней километров пять. Вдруг увидим «нашу» машину со спящим водителем? Машины мы так и не увидели, а идти пешком под палящими лучами солнца быстро надоело. Выбрав эвкалипт с самой густой кроной, мы сели в его тени и уже оттуда следили за дорогой. До захода солнца не было ни одной попутной машины. Вообще ни одной! А навстречу они шли очень часто – иногда с интервалом всего минут тридцать. По местным меркам, это прямо-таки час пик! Если вечером здесь такое интенсивное движение на север, то, может, по утрам так же много машин идет на юг?

Убедившись, что вечером нам уехать не суждено, пошли выбирать место для ночлега. Вокруг простиралась бескрайняя пустыня. Но дорога там проходит по территории военного полигона. Через каждые сто-двести метров установлены плакаты «Вход строго воспрещен». И – никаких заборов! Не спать же прямо на дороге. Когда мы проникали на территорию «сверхсекретного объекта» (позднее выяснилось, что это был ядерный полигон, но дозиметров у нас с собой не было, и насколько высок там уровень радиации, я не знаю), казалось, вот-вот откуда-нибудь из земли из тайного бункера появятся люди в камуфляжной форме с автоматами и арестуют нас как «шпионов». Но окружающая пустыня была такой безжизненной и заброшенной, что вскоре мы не только перестали маскироваться, но и развели большой пионерский костер.

Центр Австралии часто называют «красным центром» – такая там удивительно красная земля. На полигоне она была еще и удивительно жесткая – прямо асфальт, а не земля. Когда я выкладывал вещи из рюкзака, моя пластмассовая кружка, которую я возил с собой начиная с Малайзии, упала и от удара о землю раскололась вдребезги. Еще одно воспоминание о той ночи.

Утром моя гипотеза о том, что на юг в первой половине дня идет значительно больше машин, полностью подтвердилась. Мы уехали на микроавтобусе «Ниссан» с тремя корейцами, возвращавшимися в Порт-Августу из поездки к Айерс-Рок.

На выезде из Порт-Августы на юг машин было так много, что мы, привыкшие за последние два месяца встречать максимум по три-четыре попутки в час, буквально не успевали поднять руку. И все же, как свято верят все автостопщики, «наша» машина мимо не прошла. И вскоре мы уже уехали сразу в Аделаиду.

Вернувшись в Аделаиду, мы замкнули гигантское кольцо. За два месяца нам удалось проехать по югу до Перта, затем по западному побережью подняться далеко на север и наконец пересечь самый центр Австралии.

Пришли в церковь. Александр, с которым мы познакомились еще в свой первый приезд, сразу нас узнал.

– Я сейчас поищу ключи от вашей комнаты.

Вот что значит надолго застревать в одной стране. Оказывается, у нас в Аделаиде уже есть «своя» комната. Внутри все было так же, как и два месяца назад: телевизор, школьная парта, несколько табуреток, в одном углу – умывальник с раковиной, в другом – душевая комнатка. Казалось, это действительно «наша» квартира и никто в ней за время нашего отсутствия не был.

Завершая круг: второй раз в Аделаиде

В Южной Австралии было начало зимы. Погода неустойчивая: когда начинался сильный дождь, становилось по-осеннему холодно, потом выглядывало солнце, и сразу же возвращалось лето. Машины останавливались, но предлагали подвезти всего на десять-двадцать километров. Но, когда постоишь пару часов, становишься более сговорчивым. Вот и я согласился-таки проехать пару десятков километров до поворота на Ичунг.

Там, как это чаще всего и бывает на австралийских автострадах, выезд был, а въезда почему-то не было. Пришлось голосовать, стоя прямо на трассе, нахально нарушая правила. Оттуда нас забрал Стив.

– Сейчас автостоп уже не то, что был в мое время, лет двадцать назад. Мне больше десяти-пятнадцати минут стоять не приходилось. А сейчас, я слышал, хитч-хайкерам приходится часами стоять в ожидании попутки.

– Это уж как повезет.

Стив заехал в городок Мюррей-бридж.

– Давайте я провезу вас по центральной улице. Не волнуйтесь, потом вывезу назад на трассу. С другой стороны города.

Затем мы попали в машину к блондинке в строгом деловом костюме.

– Я никогда не подвожу хитч-хайкеров. Когда на выезде из Аделаиды я увидела вас первый раз, стразу же сказала себе: «Нет, попутчиков я не беру». И вот вижу вас опять. Значит, судьба. Ладно, думаю, подвезу.

Мы вышли у поворота на хайвэй номер 1. Поначалу было очень здорово: вокруг, насколько хватало глаз, тянулись зеленые поля, рядом ярко блестела делавшая крутой изгиб река Муррей. Любуясь тем, как заходящие лучи солнца отражаются на водной ряби, я страшно замерз на холодном пронизывающем ветру и совсем без радости воспринимал реальную перспективу ночевать где-нибудь в придорожных кустах. К счастью, этого делать не пришлось.

Уже в сумерках после заката солнца мы попали в машину к Грегу, пастору униатской церкви городка Менинги. Пятидесяти километров хватило для того, чтобы успеть познакомиться друг с другом. И пастор сам предложил нам переночевать в церковном зале.

Церковь стоит прямо на берегу озера Альберт. Грег провел нас в большой зал, показал, где мы можем лечь спать, а где – приготовить себе чай или кофе. Не успели мы толком осмотреться и вскипятить чайник, как пастор опять приехал и пригласил нас к себе домой – поужинать и познакомиться с его женой и дочерьми-подростками.

Хозяева показали нам свою уникальную коллекцию музыкальных инструментов, обратив наше особое внимание на арфу, сделанную в 1952 г. на Ленинградском заводе музыкальных инструментов имени Луначарского (у нее даже был индивидуальный номер – 1225).

В церковь мы вернулись как раз к началу вечерней службы. Нас представили всем прихожанам как известных российских путешественников, и меня попросили выступить с коротким рассказом о кругосветке. После службы ко мне подошла старушка и, видимо, под впечатлением моего рассказа, предложила переночевать у нее.

Утром пастор Грег отвез нас в аборигенский лагерь «Камп Гуронг». Экспозиция тамошнего музея рассказывает о жизни коренного населения Австралии. В районе устья реки Муррей и на острове Кенгуру жило племя нгу-рундери. Одна из представительниц этого вымирающего сейчас племени стала нашим экскурсоводом.

– У меня отец был алкоголиком. И, вообще, австралийские аборигены сейчас очень много пьют. А все потому, что они потеряли свои корни. В нашем лагере мы стремимся передать новому поколению легенды и обычаи своего народа, сохранить связь поколений. Аборигены из окрестных городов и деревень могут пожить у нас одну-две недели, познакомиться, пообщаться.

В лагере действительно есть все условия для приема постояльцев: мужские и женские общие комнаты, столовая, актовый зал. В музее собрана коллекция аборигенской живописи.

С парочкой гомосексуалистов мы доехали до Кингстона. Потом на пикапе нас подбросили до развилки Принс-хайвэя у поворота на Наракурте. Возле лесопитомника «Риди-крик» мы надолго застряли, наблюдая за тем, как на поле ведутся сельхозработы. Может, им нужны специалисты с опытом работы на цветочной ферме?

Остановился грузовик и стал медленно сдавать задним ходом. А зачем? В кабине места не было – там уже сидели двое. Я думал, нам опять скажут, что взять не могут, и уедут, как уже неоднократно было на этой трассе. Но они предложили нам садиться в кузов. Хотя его-то как раз и не было – только платформа без бортов. Поехали с ветерком – как зимой в открытом вагоне грузового поезда. Километров через пятьдесят грузовик свернул с шоссе на грунтовую дорогу и сразу же остановился. Понятно без слов, что нам пора выходить. Мы спрыгнули на землю и стали надевать рюкзаки. Женщина, сидевшая рядом с водителем, спросила:

– А вам обязательно нужно быть в Маунт-Гамбьере сегодня вечером?

А после того, как я ответил что-то невразумительное, предложила:

– Давайте поедем к нам домой, переночуете в тепле.

Незнакомые люди часто приглашали нас переночевать.

Но не так сразу. Обычно вначале я долго и подробно рассказывал о нашем путешествии. А в этот раз мы с хозяевами не перекинулись и парой слов. Познакомились уже у них дома.

Стивен работает закупщиком шерсти в Кингстоне, а его жена Клер ему помогает. Дом они снимают в глуши.

– Это и дешевле, чем в городе, и удобнее – колесить-то приходится по всем фермам района.

За ужином с прекрасным местным каберне выяснилось, что мы побывали в Западной Австралии примерно в одно и то же время: пустыню Налларбор пересекли на пару дней раньше; и в Нью-Норсиа мы чуть-чуть разминулись; а вот до Пинаклеса они уже не добрались – времени не хватило. Отпуск был всего три недели. И это был первый отпуск за пять лет! В Австралии именно так и бывает: одни годами работают без отпуска, а другие, наоборот, всю жизнь сидят на пособии по безработице и дурака валяют.

Зимой на юге Австралии достаточно холодно, поэтому пришлось затопить камин. В доме сразу стало тепло и уютно. Стив показал свою коллекцию кино– и фототехники: антикварные образцы первых автоматических фотоаппаратов, в народе называющихся «мыльницами», старая 8-миллиметровая кинокамера. Складной фотоаппарат «Кодак» тридцатых годов знаменателен тем, что отец Стива брал его с собой на Вторую мировую войну, но он еще работает – и неплохо.

Утром Стив уехал на работу, когда мы еще спали, поэтому на трассу нас вывезла Клер. На узкой сельской дороге показалась несущаяся с явным превышением скорости полуспортивная машина. За рулем сидела блондинка с болонкой на руках. Линн – бизнес-леди из городка Роб – летом работает в своем рыбном ресторанчике без выходных и праздников и только зимой может позволить себе короткий отпуск.

– Я всегда подвожу хитч-хайкеров, хотя все вокруг говорят, что это очень опасно. У меня лично никаких проблем с попутчиками пока не возникало. Вас я, честно говоря, приняла за опоздавших на автобус школьников.

– !!! Это нас-то! У Татьяны Александровны внуки – школьники!

– Скорость у меня была 160 километров в час, я не могла отвести взгляд от дороги, поэтому заметила вас только краешком глаза, – извинилась она.

Она и дальше гнала со скоростью 160–180 километров в час. И это пусть по асфальтированной, но очень узкой и извилистой дороге, да еще и под сильным дождем! Каждый раз, когда включались дворники, болонка начинала истерично лаять и бросаться на них. Хозяйке приходилось брать ее на колени, а голову прятать себе под мышку. Только тогда собачонка успокаивалась. Но стоило ей высунуть морду и увидеть движущиеся дворники, как она опять начинала судорожно лаять, отвлекая внимание Линн от узкой мокрой дороги. Татьяна Александровна из чувства самосохранения предложила взять заботу о собаке на себя. И продержала ее на руках до конца поездки.

Линн привезла нас в городок Маунт-Гамбьер, знаменитый уникальным Голубым озером. Говорят, иногда, чаще всего летом, вода в нем действительно неестественно голубого цвета. Однако сквозь пелену дождя озеро предстало перед нами грязно-серой массой. Под этим же моросящим дождиком мы попали к местному «Провалу». В яму метров ста диаметром и метров двадцати глубиной, можно спуститься по ступенькам. Бесплатно, но на собственный страх и риск! Безопасности никто не гарантирует. Деревянные ступени идут спиралью вдоль затянутых густыми зелеными лианами стен и зарослей вечнозеленых растений. Внизу создается какой-то свой – более теплый микроклимат. Там свободно растут вечнозеленые субтропические растения. А наверху деревья уже сбрасывали листья на зиму.

После возвращения из субтропического рая погода показалась особенно противной: на дороге мокро, пасмурно и тоскливо, а вокруг – бескрайние лесопосадки. В этом районе Австралии климат идеально подходит для выращивания елей. Они растут здесь в два-три раза быстрее, чем в Европе. Правда, из-за этого древесина получается слишком рыхлая и годится только на целлюлозу.

В Варнамбула я планировал свернуть на Грейт Оушен-роад, но попали мы туда в самый разгар сильного дождя. Выходить из теплой, идущей прямо до Мельбурна машины мне очень не захотелось. Значит, не судьба увидеть «Двенадцать апостолов». Поедем дальше.

В восемь часов вечера мы попали в Джилонг. Нас высадили прямо у ворот русской православной церкви в районе Белл-парк. Церковь пустовала, но у меня был телефон местного священника, отца Симеона (адреса всех приходов и телефоны священников регулярно публикуют в ежемесячном журнале Австралийской епархии). Минут через десять он приехал.

– Мне часто звонят. Но ваш звонок – самый необычный: «Здравствуйте, мы путешественники из России». Я ведь и сам в молодости автостопом путешествовал. Когда учился в семинарии в Джорджонвилле, все штаты объездил «на палец».

Отец Симеон пригласил нас поужинать. На кухне сварил пельменей, налил по стопке водки – с дороги. За разговором засиделись допоздна. К себе он нас пригласить не мог.

– Выбирайте, где хотите спать: в библиотеке или в школьном классе? Если ночью будет холодно, можете включить обогреватель.

Мы выбрали школьный класс. Это было привычнее. Утром сквозь сон я услышал стук в дверь.

– И как же вы можете здесь спать? На полу! Мне отец Симеон позвонил только утром. Мог бы и ночью побеспокоить, – это пришла Лидия Ивановна Матафонова. – Давайте быстрее собирайтесь, и поехали к нам.

Лидия Ивановна и Алексей Михайлович приехали в Австралию из Китая в 1963 г., хотя большая часть их родственников предпочла вернуться в Советский Союз. В России они были несколько раз: не только в Москве, но и в Красноярском крае, и в Забайкалье. Несколько лет назад Алексей Михайлович пригласил в Австралию своего брата и послал ему 1000 долларов на билет. За эти «огромные деньги» его брата убили. Вот ведь как иногда бывает.

Лидия Ивановна вспоминала о своей молодости, прошедшей в районе Трехречья.

– В деревнях тогда было много русских. Нам даже не нужно было учить китайский язык, наоборот, китайцы русский учили. Я закончила три класса средней школы, Алексей – четыре. Мне с детства нравилось шить, но мать не хотела учить меня на портниху, предпочитая, чтобы я работала со скотиной. Мне приходилось доить по пятнадцать коров, а молоко мы сдавали на молочный завод. Жили богато, у нас всегда на столе было вдоволь и хлеба, и мяса. Когда в Китае победили коммунисты, началось раскулачивание. На каждую семью оставили по одной корове и одной лошади. Весь остальной скот согнали на общий двор. Зима тогда выдалась лютая, и во время сильной пурги животные погибли. Как говорится, ни себе, ни людям!

– А как вы в Австралию попали?

– К нам в деревню приезжал советский консул, агитировал возвращаться назад в Россию: «Родина вас ждет», и сулил всем золотые горы. Многие тогда поддались на пропаганду. Семьи разделились на «красных», желавших вернуться, и «белых», стремившихся удрать из Китая в свободный мир. В Советский Союз мы ехать отказались, а на Запад нас китайцы долго не отпускали. Только в начале 1960-х гг., когда они поругались с Советским Союзом, нам, наконец, разрешили уехать в Австралию. Тогда здесь экономика была на подъеме: работу найти было очень легко. В Джилонге я устроилась работать на пружинной фабрике – там делали рессоры для завода «Форд». Работа была очень тяжелая, хотя и высокооплачиваемая. Но долго я там не выдержала, перешла в пошивочную мастерскую. Так сбылась мечта детства – работать портнихой. Перед пенсией, когда глаза уже стали не очень, устроилась уборщицей в школу. И только два года назад вышла на пенсию.

Весть о том, что в гостях у Матафоновых путешественники из России, кругами распространялась по городу. Дошла она и до местного русскоязычного радио. Оттуда прислали машину, чтобы привезти меня на прямой эфир. Назад мы возвращались с Николаем. Он работает на русском радио уже десять лет, с самого его основания.

– Я родился в Китае в 1950 г. В 1957 мы с матерью вернулись в СССР, а отец уехал в Австралию. Когда мы попали в Советский Союз, мать сразу поняла, что была не права. Она четыре раза подавала на выезд в Австралию, но выпустили нас только в 1979 г. В СССР я окончил школу, отслужил три года на Северном флоте, два года проучился на филологическом факультете пединститута – мечтал стать журналистом. А когда мы приехали в Австралию, я вначале вместе с Алексеем Михайловичем работал на стройке, а потом устроился на «Форд» и вот уже 17 лет там работаю.

– А на радио?

– Это, как говорили в Советском Союзе, общественная работа. Зарплаты мне не платят. Австралийское государство оплачивает нашей радиостанции только расходы на техническое обеспечение эфира.

Если в пятидесятые годы Джилонг был знаменит своим автомобильным заводом, то сейчас он известен, скорее, своим уникальным ботаническим садом. В нем под открытым небом можно увидеть растения с различных, часто очень далеких частей земли. Для одних растений пора цветения, другие же готовятся сбросить листву.

Южный Крест на авторской песне

Алексей Михайлович Матафонов отвез нас на трассу и высадил на прямом скоростном участке. Надеяться там можно было только на явного альтруиста, которому не влом тормозить на полной скорости. Я пристально вглядывался в лица проезжавших мимо водителей, когда сзади подошел старичок.

– Вы куда? В Мельбурн? Садитесь ко мне.

Я оглянулся. Метрах в пятидесяти от нас стоял микроавтобус-караван с прицепом.

На первую ночь в Мельбурне мы заехали к Саше и Наташе Переплетчиковым, с которыми познакомились в свой предыдущий приезд. Наташа рассказала, как она с сыном в Национальном парке Вилсонс Промонтори видела черную большую кошку.

– Меня охватил животный ужас. Мне показалось, это была настоящая черная пантера. Подходить ближе, выяснять, так ли это, я, честно говоря, побоялась. А когда рассказала об этой встрече Саше, он меня высмеял: «Ну, какие в Австралии пантеры?» Я про этот случай забыла, но недавно по телевизору показали документальный фильм, посвященный… черной пантере. Ее, как оказалось, в Австралии видели уже многие. Фермеры находили овец и коров, убитых каким-то большим хищником. А одной фермерше даже удалось снять животное, разгуливавшее по ее заднему двору, на видеокамеру. Но качество съемки оказалось таким плохим, что по записи специалисты не смогли однозначно определить даже размеры. Есть гипотеза, что пантеры могли во время Второй мировой войны сбежать из гастролировавшего в Австралии американского цирка. Но до сих пор существование австралийских пантер находится в том же ряду, что и лох-несское чудовище: очевидцев много, а доказательств нет.

На следующий день мы отправились на одну из еженедельных встреч мельбурнского клуба авторской песни «Южный Крест». Миша Яровой с друзьями собираются в еврейской ассоциации «Шолом» в районе Сан-Килда. Часть бардов мы знали еще по своему первому визиту в Мельбурн, с другими встречались впервые. Молодая семья из Таганрога – Эдик и Аня – и сами были там новичками. Они приехали в Австралию по независимой эмиграции всего два месяца назад.

– У нас в группе английского языка все были «лыжники», – объяснил Эдик. – Так у нас называли тех, кто уже «навострил лыжи» за границу. И все, надо сказать, уехали. Кто в США, кто в Канаду, я, наверное, задержался в Таганроге дольше всех.

Ночевать мы поехали к Яровым. По дороге они показали только что купленный ими дом. Миша рассказал историю удачной, по его мнению, покупки.

– Мы долго искали дом и, наконец, нашли. Хозяева просили с нас 160 тысяч долларов. Я хотел предложить 150 тысяч, но мой агент посоветовал начать со 130 тысяч. Владельцы возмутились: «Нам уже предлагали за него 135 тысяч. Но это мало». «Вот теперь ты понимаешь, сколько этот дом стоит на самом деле? – сказал агент и посоветовал: – Теперь предложи 136 тысяч». Мое предложение приняли на рассмотрение, но никакого ответа не дали – ни да, ни нет. Мы стали искать другой дом. А недели через две нам позвонили и сказали, что наше предложение принято. Дом деревянный, с большим участком. Есть, конечно, и недостатки. Нужно кое-где подремонтировать. Но дороже мы купить не могли. Да и этот дом стоит на самом деле дороже, чем мы за него заплатили. Нам просто повезло. Прошел слух, что неподалеку отсюда будут проводить автостраду. Цены на дома в этом районе, естественно, сразу же упали. Но недавно выяснилось, что трасса пройдет очень далеко отсюда. И уже сейчас мы могли бы продать свой дом дороже. Но пока не хотим.

К Эдику с Аней мы приехали на следующий вечер. Говорили, естественно, о том, кто как попал в Австралию.

– Когда я оформил все документы для эмиграции в Австралию, меня направили на медкомиссию. Там нашли очаговую форму туберкулеза и послали на лечение в московский НИИ за счет австралийского правительства. Только после того, как меня вылечили, нас пустили в Австралию. Работу я нашел за три недели. Русских компьютерщиков здесь сейчас очень высоко ценят. Поэтому я тоже представлялся программистом – и во время оформления документов на эмиграцию, и при поиске работы.

– А на самом деле кем работал?

– После окончания Таганрогского радиотехнического института я сразу же стал начальником цеха на корейском автомобильном заводе «Дэу». Завода, правда, тогда еще не было. Вместе с остальными членами команды я ездил в Корею заключать договор и изучать технические детали. Потом под моим руководством строился цех. Заниматься этим мне было интересно. Но потом началась рутина: гнать план и ругаться с рабочими и смежниками. Компьютер и программирование я изучал, можно сказать, в свободное от работы время. Я ведь знал, что начальники цехов в Австралии не нужны, а программистов из России ценят высоко.

– Ну и как, удается справляться с работой?

– Когда я проходил собеседования, меня заверили, что первые шесть месяцев я смогу спокойно заниматься освоением новой компьютерной системы. Этим я сейчас и занимаюсь. Мы с Аней не собираемся оставаться в Мельбурне на всю жизнь. Вот получим через два года австралийское гражданство, тогда будем решать, что делать дальше. Может, во Францию уедем. Мы там уже были два раза.

По схеме Сиднея мы определили, как добраться до выезда в сторону Ньюкасла – до станции Апфилд на городской электричке, а там немного пройти пешком.

Застопился джип с прицепом. Дэвид, по его словам, всегда подвозит хитч-хайкеров.

– Поехали со мной прямо до мыса Йорк, крайней северной оконечности Квинсленда.

Предложение было заманчивое, но несвоевременное. Поэтому у поворота на Шепартон мы расстались и вскоре уже сидели на заднем сиденье легковушки, за рулем которой сидела молодая девушка, а ее бойфренд дремал рядом, прислонив подушку к боковому стеклу. Он своим умиротворенным дыханием создавал такую сонную атмосферу, что вскоре и мы в унисон стали клевать носом.

Из Албури мы уехали с другой семейной парой.

– Мы подвезем вас только до города Кулак, там сворачиваем.

– Вот и отлично, – обрадовался я и попытался найти этот городок на карте, но безуспешно. И когда нас высадили в темноте на повороте, стало понятно почему.

Городок Кулак – это всего несколько старых одноэтажных деревянных домов возле дорожной развилки. Ярко освещен был только двухэтажный мотель с непременным пабом. Дом, стоявший на противоположной стороне дороги, с первого же взгляда показался пустым и давно заброшенным. Но мы не сразу решились проверить, так ли это на самом деле. Входная дверь открылась от легкого толчка. Внутри все несло на себе печать запустения: затхлый воздух, грязный пол, какой-то хлам, грязная посуда с остатками много лет назад не доеденной кем-то пиццы… Но что было удивительно, в кране была вода, в розетке – электричество, в одной из комнат обнаружился даже работающий телевизор. В спальне стояли кровати с матрацами, хотя и без постельного белья, в шкафу висела старая одежда, на полу валялась старая газета за 7 апреля текущего года. Никаких свидетельств того, что в доме кто-то был за прошедшие с тех пор почти два месяца, мы не обнаружили.

Ночевать в заброшенных домах неприятно – это как-то сродни незаконному вторжению на чужую территорию. В любой момент могут прийти хозяева или, что еще хуже, соседи, заметив подозрительную активность, вызовут полицию. Но на улице было так холодно, что лужи уже замерзали.

В самой уютной комнате мы сложили рюкзаки и пошли на кухню готовить себе что-нибудь на ужин. И тут из спальни послышались… голоса. В душе сразу похолодело. Ну, вот, попали! Привидения! Минуты две мы были как замороженные, но, убедившись, что ничего страшного не происходит, осторожно открыли дверь. За ней обнаружилось некое устройство с колонками, через которые транслировались радиопереговоры полицейских патрульных машин. Видимо, здесь кто-то скрывался от полиции, слушая переговоры тех, кто сидел у него на хвосте. Интереснее было другое: где он сейчас? Может, придет ночевать? Чтобы нас не застали врасплох, мы закрыли входную дверь на щеколду, а дверь в спальню еще и забаррикадировали кроватью.

Хотя отопления в доме, естественно, не было, в комнате, да еще и на толстом поролоновом матраце, было значительно теплее, чем под ясным звездным небом. Выключать радио мы не стали – пусть все остается так, как было до нашего прихода. Ночью нас никто не побеспокоил, а к доносящимся из динамиков голосам мы быстро привыкли и перестали обращать на них внимание.

Зимняя Канберра

Австралийцы создали «резервацию» для своих политиков вдали от крупных городов, в одном из самых холодных мест страны. В других частях Австралии распускались цветы или зрели фрукты, а в Канберре в самом разгаре была пора листопада. Город украсился всеми оттенками красного, желтого и оранжевого.

Перед входом на территорию Военного мемориального комплекса установлен памятник одному из самых известных австралийских солдат Первой мировой войны. Рядовой Джон Симпсон Киркпатрик 25 августа 1914 г. был принят в 3-й медицинский батальон. 25 августа 1914 г. он вместе со всеми австралийскими силами в Европе принял участие в высадке в районе Галлиполи. Среди австралийских солдат он прославился тем, что на своем осле под обстрелом перевозил раненых солдат по Шрапнельному ущелью вниз к бухте Анзак.

Здание Военного музея представляет что-то среднее между католическим собором, советским Домом культуры и мемориалом с Вечным огнем. По материалам Военно-исторического музея можно изучать не только историю, но и географию. Где только австралийцы не воевали! Во время Первой мировой войны они боролись с немецкими кораблями в Тихом океане, а сухопутные войска посылали в турецкий Галлиполи, в Месопотамию, в Македонию и другие части Европы. А во время Второй мировой войны австралийцы были замечены также в Ливии, Греции, на Крите, в Малайзии, в Новой Гвинее, на островах юго-западной части Тихого океана. В послевоенный период австралийские добровольцы побывали также в Корее и Вьетнаме. И все имена погибших, среди которых встречаются и типично русские фамилии с окончанием на «фф», выбиты на каменных плитах, опоясывающих огромный внутренний двор с Вечным огнем.

Леонид Петров познакомил нас с иранцем Али. Он провел двенадцать лет в России: с 1985 по 1997-й, но уже три года живет в Канберре.

– Я родом из Белуджистана, хотя официально такой страны и не существует. Белуджи живут на стыке Ирана, Афганистана и Пакистана. Я родился в иранской части, но свободно переходил в Афганистан или Пакистан. Увлечение марксизмом и социалистической революцией привело меня в СССР. Въезжал я туда из Афганистана, поэтому по паспорту считался афганцем. В Иванове я окончил подготовительное отделение для иностранцев, и меня послали учиться на юридический факультет Кубанского университета в Краснодаре. А когда я его окончил, начались новые времена. Социализм стал неактуальным. Все пошли в коммерцию. Я тоже ударился в бизнес и очень быстро разбогател.

– И куда все делось?

– Однажды ночью ко мне пришли серьезные ребята и говорят: «Али, это несправедливо. Ты не русский, но у тебя много денег, а у нас нет». Я попытался объяснить, что за эти деньги мне приходится крутиться с шести часов утра до глубокой ночи, без выходных и праздников. Но им было не до философских рассуждений. Мне сказали так: «Есть два варианта. Или ты поделишься с нами, или тебе будет очень плохо». Я предпочел не уточнять, что они имели в виду под «очень плохо».

– А разве у тебя не было «крыши»?

– Конечно, была. Но они предложили моей «крыше» больше, чем я платил за охрану, и меня тут же сдали со всеми потрохами.

– И чем вся эта история закончилась?

– Я потерял все, что заработал. Мне оставили только 30 тысяч долларов, чтобы я с голоду не умер. Я уехал в Иваново, чтобы немного успокоиться, подумать о жизни. Женщина, преподававшая мне на подготовительном отделении русский язык, стала заместителем декана Ивановского университета. Она помогла мне снять комнату в студенческом общежитии. Однажды вечером я трижды в течение десяти минут столкнулся с одной и той же девушкой. На третий раз я пригласил ее выпить кофе. Она согласилась. С этого началось наше знакомство с австралийкой Рейчел. Через два месяца мы поженились.

– В России или уже в Австралии?

– В России, конечно. А с переездом у меня возникли проблемы. Дело в том, что в СССР я приехал с афганским паспортом – Советский Союз и Афганистан были друзьями. Но потом афганцы забрали у меня свой паспорт – я ведь действительно не афганец. В Иран мне возвращаться тоже было нельзя. Я был вообще на нелегальном положении, пока не купил в пакистанском посольстве себе новые документы. И уже как пакистанец приехал в Австралию.

Днем Али работает, преподает будущим дипломатам… русский язык. А вечером он пригласил нас к себе в гости. Разговор зашел о различиях в культурных стереотипах.

– Я знаю многих русских женщин, вышедших замуж за австралийских мужчин. Они в первые два года попадают в тяжелое положение, чуть ли не в рабство. Если разведешься, то сразу визу аннулируют и отправят назад в Россию. Одна моя знакомая, Наташа, терпела своего мужа ровно два года, а как только получила вид на жительство, сразу же его бросила. И он сам в этом виноват. Сколько раз я объяснял ему, что не стоит каждый день твердить: «Я тебя спас из такой ужасной страны, ты должна быть век мне благодарна!», вот и дождался благодарности.

– А тебе легко в Австралии?

– Конечно нет! Мы, белуджи, по своему характеру к русским ближе, чем к англосаксам. У нас, например, в деревнях нет гостиниц, потому что путник для нас – дорогой гость, которому найдется место в любом доме. А в Австралии между людьми – капиталистические товарно-денежные отношения. Мы, как и русские, когда есть деньги, пьем, веселимся и не думаем о завтрашнем дне. А австралийцы все высчитывают до копейки. В последнее время я стал замечать, что и сам становлюсь таким же. И это мне не нравится!

Утром Али вывез нас к началу трассы в сторону Сиднея. В Канберре поздняя осень: на земле лежит толстый ковер из опавших листьев, которые продолжают падать на него сверху, делая еще толще. Моросящий с утра дождь становится все сильнее. Когда он превратился в настоящий ливень, мы уехали с парнем, который собирался встречать в сиднейском аэропорту свою девушку, прилетавшую из Перта.

– Раньше хитч-хайкеров в Австралии было значительно больше, чем сейчас. Лет десять назад между Канберрой и Сиднеем я видел как минимум несколько стопщиков. Сейчас, чаще всего, вообще никого не встретишь. И все из-за одного маньяка, убившего семерых хитч-хайкеров. Иван Милат жил в Сиднее и «работал» как раз на этой трассе. Вон в тот сосновый лесок он отвозил убитых им людей. Правда, стопроцентной уверенности в том, что именно он убивал всех пропавших без вести хитч-хайкеров, нет. Иван никогда не признавался в убийствах. Осудили его на основании косвенных признаков. Якобы нашли какие-то вещи пропавших без вести, причем не у самого Ивана, а у его родственников. Был один свидетель – англичанин. Он рассказал, что однажды, когда он путешествовал автостопом по Австралии, водитель на него напал или хотел напасть. Но ему удалось выскочить из машины и остановить следующую. Он тогда не заявлял в полицию, а вернулся к себе в Англию. И только через несколько лет, случайно прочитав в газете про судебный процесс над австралийским маньяком, он сделал заявление и выступал на суде как свидетель. Но и ему нельзя полностью доверять. Все же прошло много времени. Точно ли он узнал нападавшего?

Эта тема водителя явно увлекала, я попытался перевести разговор на другую тему, но и она оказалась из той же серии.

– А вот с этого пешеходного мостика над фривэем однажды мальчишки сбросили камень и убили водителя грузовика. У него осталось трое детей: полуторалетние двойняшки девочки и полугодовалый мальчик. После этого случая на всех пешеходных мостиках поставили ограждения из высокой сетки.

Сиднейские музыканты и художники

В Сиднее мы заехали в гости к детям отца Сергия. Артем, Маша и Аня живут в маленькой по австралийским меркам трехкомнатной квартире в районе Когара. Семья вся творческая: Аня играет на скрипке, Маша – на пианино, а Артем – танцор. Он как раз вернулся победителем с чемпионата Нового Южного Уэльса по бальным танцам.

10 июня в Художественной галерее штата Новый Южный Уэльс состоялся концерт студентов из Института музыки. Аня тоже в нем учится, но в тот раз выступала не она, а ее друзья и однокашники. Программа оказалась насыщенная: австралийский квартет; пианистка Екатерина Маркова; флейтист Крис Кларк; индонезийская пианистка Моника Прингарди… Но все это была лишь прелюдия к выступлению местной знаменитости – Евгения Уханова. Этот украинский пианист в 1998 г. приехал в Австралию из Харькова с группой учеников профессора Виктора Львовича Макарова. За свою короткую карьеру он успел завоевать множество призов, из которых пока самый престижный – 3-е место на Международном конкурсе пианистов в Сиднее. Но все преподаватели института пророчат ему большое будущее.

В сиднейских музеях мы еще не бывали и воспользовались случаем исправить это упущение. Музей штата Новый Уэльс вполне соответствует своему уровню – уровню обычного провинциального музея. Там есть и картины с претензией на реалистичность. Но все же больше австралийским художникам удаются авангардистские произведения. А оригинальное дерево из бутылок, видимо, соорудил кто-то из бывших наших – ностальгируя по Родине.

11 июня в Австралии праздновался день рождения английской королевы. Вообще-то она родилась в другой день, но издавна повелось, для удобства подданных, отмечать этот праздник именно в начале лета. Государственные учреждения закрыли, но для Ани это был рабочий день. Вдвоем со своей подругой-виолончелисткой они играли на набережной, собирая таким образом деньги, необходимые им для поездки на гастроли в Данию. Конкуренцию им составляли другие музыканты, мимы, фокусники и эквилибристы. Но, как оказалось, выступать они могли не там, где вздумается, а в строго определенных местах, отмеченных на асфальте желтым крестом. И только с разрешения местного муниципального совета.

Срок действия австралийской визы истекал, и нам пора было подумать о том, как перебраться в Новую Зеландию. В новозеландском консульстве мы взяли анкеты, но не стали подавать заявления на визы. У нас не было шансов. Из «показных денег» – только 1000$, которые Татьяна Александровна держала как НЗ на случай, если придется срочно покупать билет домой.

Православные и старообрядцы

Крупнейший православный собор Русской заграничной церкви находится в Стратфилде. Рядом с собором есть церковно-приходская школа и общежитие. По субботам и воскресеньям сюда стягиваются наши эмигранты, которые хотят воспитать своих детей в православной вере и научить их грамоте. Когда мы зашли в школу, там как раз эмоционально обсуждался вопрос: переводить ли церковные службы на английский язык? Проблема эта давняя и, по-видимому, неразрешимая. Эмигранты первой волны считают себя стопроцентно русскими и живут за границей, как в гостях. Их дети уже не настолько привязаны к России, но еще говорят по-русски. А вот третье поколение уже становится абсолютно австралийским. Что не может не огорчать их русских дедушек и бабушек.

Там же, в Стратфилде, на пути от собора к станции, находится «Русский клуб». Там за кружкой пива или у «однорукого бандита» проводят свое свободное время чурающиеся религиозности наши бывшие соотечественники.

В Сиднее есть и русская старообрядческая церковь. В районе Лидком издалека видны сверкающие золотом купола Благовещенского собора. Во дворе два типичных деревенских мужика с окладистыми бородами что-то мастерили. Один из них представился румыном, но позднее выяснилось, что он все же русский, хотя и из семьи староверов, уехавших в Румынию сразу же после реформы Никона.

– Мы жили там своей деревней, все говорили по-русски. Ни турки, ни румыны нас не трогали. И до сих пор центр нашей церкви находится именно в Румынии.

Владимир Мылышев, приехавший из Китая, с Трехречья, повел нас показывать внутреннее убранство собора. Службы в нем уже проходят, но отделка и роспись стен еще продолжаются. Рядом стоит новое двухэтажное здание школы.

– Учеников у нас сейчас немного. Всего человек сорок. Мои дети школу уже переросли, а внуки еще не доросли, поэтому я не очень хорошо знаю учителей. Часть из них из старой эмиграции, но есть и те, которые приехали из современной России.

Еще с одним старовером мы познакомились на следующий день, когда приехали в газету «Слово» на интервью с бывшим корреспондентом ИТАР-ТАСС в Сиднее Сергеем Алмазовым. Офис редакции газеты находится на втором этаже административного здания строительной фирмы «КЕЛСО». Ее владелец Михаил Овчинников жил в поселке староверов в Маньчжурии, возле реки Аргун, недалеко от советской границы, а в начале шестидесятых годов эмигрировал в Австралию.

Вначале он сам работал на стройке, потом открыл свой строительный бизнес.

– Почему же вы взялись выпускать газету?

– Сейчас газета приносит мне каждую неделю по 2000 долларов убытка. Но я с самого начала знал, что никакой прибыли от нее ожидать не стоит. В Австралии никогда не было русской газеты. Были русскоязычные. А наша газета рассчитана именно на русских, в первую очередь на православных. Как староверов, так и нововерцев. Мы все – православные, и нам делить нечего.

– А вы сами-то в России были?

– И не раз. У меня и паспорт российский есть, и жена – москвичка. Теща так до сих пор в Москве живет. Но сейчас мне в России места нет. Я бизнесмен. А честным бизнесом там заниматься невозможно. Одни воры и бандиты вокруг. Но русский народ долго такое терпеть не будет. У нас есть еще патриоты, способные оторвать голову ворюгам. Почитайте газету «Завтра», поймете, что сейчас там происходит. Но как только ситуация изменится к лучшему, я тут же вернусь на Родину. Ведь я себя считаю в первую очередь русским.

Большой банан, сикхи и любитель медитации

Добравшись на электричке до станции Варунга, мы пошли пешком до выезда на фривэй в сторону Ньюкасла. Позиция там оказалась замечательная. Сразу же остановился грузовичок, но шофер предлагал подвезти только на пятьдесят километров. Из-за этого не стоило покидать такое хорошее место. Пока я с ним разговаривал, самозастопилась легковушка, и девушка предложила подбросить прямо до Ньюкасла. Женщины и даже очень молодые девушки подвозили нас в Австралии на удивление часто. Но меня всегда интересовало: почему? В этот раз оказалось, что Аманда по профессии биолог, выпускница Сиднейского университета, специализировалась на антропологии и часто бывала на полевых работах в Малайзии и Индонезии. И там ей постоянно приходилось ездить на попутках.

Возле Ньюкасла мы попали в старенькую легковушку. Брайан возвращался домой после трехмесячной работы на стройке. Вкалывал вообще без выходных, старался быстрее заработать и уехать. Машину он купил накануне и чувствовал себя в ней очень неуверенно, постоянно волнуясь из-за реальных или надуманных проблем с масляным насосом.

После Брайана мы опять попали к женщине. С ней в микроавтобусе было и двое детей – мальчик лет десяти и девочка лет пяти.

– Мы едем в Фостер, – сообщила она.

– А далеко это?

– Я точно не знаю.

У меня была карта, и я тут же нашел на ней этот небольшой приморский городок, который был всего лишь в 30 километрах, но на нашем пути. Однако проехали мы только часть пути.

– До Фостера отсюда еще около часу. Я не рассчитывала, что это так далеко. Мы возвращаемся, – микроавтобус развернулся на сто восемьдесят градусов и поехал назад.

На первом же перекрестке я попросил нас высадить. И вскоре мы уехали с рыбаком на «Мерседесе» с прицепом. Потом нас везла аборигенка. Редчайший случай, – она, в отличие от девяноста девяти с половиной процентов своих сородичей, не жила на пособие, а работала проводником в сиднейской городской электричке.

В Тари нас привез толстый добродушный абориген с христианским именем Брайен. К себе он нас почему-то ночевать не пригласил, а высадил у дверей англиканской церкви. Из дома священника на мой звонок через приоткрытую дверь выглянул мужчина.

– Мы вас на ночь оставить не можем. Нам это не разрешает высокое начальство. Но я советую вам обратиться в католический женский монастырь. Это всего через три двери дальше по улице.

В католическом монастыре на наш звонок вышла женщина с руками, увешанными золотыми браслетами, – совсем не похожая на монашку. Она оказалась добровольной помощницей благотворительной организации «Святого Винсента де Поля».

– Вам нужно переночевать? Мы устроим вас на ночь в отеле «Тари». Утром вы когда собираетесь дальше ехать? В восемь? К сожалению, завтрак будет только после девяти. Я выпишу вам ваучер. Позавтракаете перед дорогой.

В отеле «Тари» нам дали ключи от номера, в котором стояли две кровати, телевизор, чайник с пакетиками чая и кофе. Никакого шика, но чисто и тепло.

Пользуясь возможностью, хочу высказать свою благодарность всем австралийским работникам «Святого Винсента». Всегда, когда мы к ним обращались за помощью, нам помогали, чем могли. И, что совсем уж удивительно, никогда не читали мораль на тему: «У путешественников должны быть деньги».

На выезде из Тари мы встретили удивительного хитчхайкера. Удивительным был не его внешний вид – обычный мужик с рюкзаком в австралийской широкополой шляпе. Удивительной была его манера голосования. Он сидел за перекрестком на бордюре задом к движению, выставив руку с оттопыренным пальцем, но и не думая бросить хотя бы мимолетный взгляд на проходившие мимо машины.

В полном соответствии с правилом приоритета мы прошли дальше метров на двести. Но ничуть не удивились, когда машина, объехав странного хитч-хайкера, остановилась перед нами.

– До Кофс-Харбора.

От Кофс-Харбора мы прошли пешком до «Большого банана». В Австралии великое множество всевозможных «Больших…». Большие Кенгуру, Большие коалы, Большие ананасы… Практически все предметы обихода, животные и птицы – такие, с позволения сказать, памятники стоят вдоль дорог по всей стране с единственной целью: привлечь к себе внимание туристов, не избалованных историческими или культурными достопримечательностями. Но именно «Большой банан» – скульптура из папье-маше размером метра три – исторически была первой в этом длинном ряду «памятников австралийского культурного наследия».

От «Большого банана» нас подбросили до Вулгулги и высадили у индийского ресторана с… «Большими слонами». Вернее, слоны-то как раз были в натуральную величину. Но и в таком виде они вызывали больший интерес, чем мой оттопыренный палец. В течение полутора часов для того, чтобы сняться на их фоне, остановилось не меньше десятка машин с туристами, а для того, чтобы подвезти нас, – ни одной. Но меня волновало не это, а то, что неподалеку на вершине высокого холма высился сверкающий на солнце сикхский храм. Зайти в него? Или не возвращаться назад? Да еще и в гору? А может, мы никак не можем уехать именно потому, что этот храм проигнорировали?

В Юго-Восточной Азии мы не пропускали ни одного сикхского храма, а в Австралии, наоборот, еще ни в одном не были, полностью переключившись на исследование христианских церквей.

Татьяна Александровна, видимо после того, как покрестилась, желанием зайти в гости к язычникам не горела и, пока мы поднимались на гору, шла сзади и ворчала:

– Еще бы постопили, а в храм пошли бы на ночь, рано еще искать ночлег. Скоро солнце сядет, тогда нас никто не возьмет.

Храм поразил меня своей пустотой. Все двери были открыты настежь: заходи и смотри (только обязательно с головным убором), но внутри никого не было.

Когда вернулись на трассу, то – удивительно, но факт – уехали в ту же секунду. Значит, действительно причина долгого зависания была именно в том, что нам обязательно нужно было побывать в том сикхском храме. Зачем? Этого я не знаю до сих пор.

Мужик с длинными волосами и взглядом, сфокусированным на чем-то внеземном, спешил на недельный курс медитации в Байрон-Бэй.

– Обучение бесплатное. Каждый вносит добровольное пожертвование в соответствии со своими финансовыми возможностями. Проживание тоже бесплатное – в палатках и караванах. Я буду спать в спальном мешке в кузове своего пикапа. Уже в пятый раз еду на такие курсы. Каждый раз получаю запас энергии, которого мне хватает на два-три месяца. Но потом опять требуется подзарядка.

Ветеран Вьетнамской войны

В Байрон-Бэй мы приехали уже затемно. Когда путешествуешь автостопом не один, а с кем-нибудь на пару, то оказываешься в ситуации, когда межличностные отношения подвергаются практически такому же испытанию, как во время космических полетов. Это связано, во-первых, с тем, что, как и космонавты, автостопщики не могут разъехаться друг с другом даже на день-два. Вернее, разойтись всегда можно. А вот встретиться уже проблематично.

Кроме того, и это, наверное, самое важное, – часто приходится принимать решения в ситуациях полной неопределенности, когда все последствия того или иного выбора предсказать невозможно.

Когда мы ездили втроем с Димой или Володей Ивановым, в каких-то ситуациях еще можно было принимать решение большинством голосов. Начиная с Малайзии, мне пришлось взвалить на свои плечи не только общее руководство, но и связанный с ним груз ответственности за принимаемые решения. Татьяна Александровна была вынуждена соглашаться с моим лидерством. Но взамен получала моральное удовлетворение от положения ведомого. Если нас везли, угощали и приглашали к себе переночевать, то это – исключительно потому, что «мир не без добрых людей». А если мы надолго застревали на дороге, ложились спать голодными и под дождем, то исключительно из-за моих ошибочных решений.

Вот и в Байрон-Бэе она рвалась ночевать в католической церкви, а я, обрадовавшись, что мы после месяца на холодном юге страны опять вернулись в субтропики, хотел поставить палатку где-нибудь на природе. Обычно Татьяна Александровна соглашалась, хоть и скрепя сердце. Но там она решила пойти на принцип.

– Ты как хочешь, а я пойду в церковь.

Я спорить не стал.

– Идите в церковь. А я пойду в лес.

– А где мы встретимся?

– В Москве. Разойтись-то легко. А удастся ли встретиться, еще неизвестно.

– Ты не думай, что тебе так легко удастся от меня избавиться, – возмутилась Татьяна Александровна и, вынужденная уже в который раз соглашаться, обиженно поплелась за мной на окраину города.

Выйдя из Байрон-Бэя, мы свернули в сторону от шоссе на проселочную дорогу, прошли по ней около километра и легли спать в густой траве под соснами. Комаров там не было, поэтому палатку ставить не стали. Ночью было тепло и тихо. Но полную идиллию нарушил утренний туман, из-за которого и спальники и рюкзаки пропитались влагой.

По дороге на хайвэй застопили мужика в грузовичке со стройматериалами.

– Русские? – удивился и обрадовался он. – У меня была подруга русская. В 1972 г. я отдыхал на советском круизном лайнере в Тихом океане. Там среди обслуживающего персонала работала удивительно красивая девушка – Ольга из Одессы. Я в нее сразу влюбился, а недели через две она ответила мне взаимностью. У нас был головокружительный роман. Когда я вернулся на берег, меня тут же забрали в армию, и два года я провоевал во Вьетнаме. А когда вернулся, попытался ее разыскать.

– Удалось?

– Я несколько раз писал ей, но ответа не получил. Потом дважды ездил в Одессу с единственной целью ее найти, но безуспешно. Она так и осталась девушкой моей мечты. И возможно, именно поэтому я до сих пор не женился.

– Чем же занимаетесь?

– Я покупаю дома, ремонтирую их и сразу сдаю в аренду. Сейчас у меня в собственности десять домов, небольшая фабрика и продовольственный магазин в Байрон-Бэе. Раньше я и сам в нем работал, а сейчас только заезжаю проинспектировать. Свободного времени у меня навалом. Если вы никуда не спешите, то я могу пригласить вас к себе в гости.

– Вот здорово, – я тут же согласился (это был очередной раз, когда нас приглашали в гости именно потому, что мы русские). – Говорят, что Байрон-Бэй – самая восточная точка страны. Именно здесь на Австралию попадает первый луч восходящего солнца.

– Верно. Но я бы хотел уточнить, что самый первый луч попадает не на Байрон-Бэй, а на горы, как раз где-то недалеко от моего дома.

Джон должен был заехать по делам в Муллумбимби (по-аборигенски Mullumbimby – место встречи среди холмов) – самый большой из маленьких городков Австралии (по крайней мере, так было написано на щите у въезда), поэтому именно с него началась наша экскурсия. Купив в магазине стройматериалов пару банок краски, Джон пригласил нас позавтракать в кафе, продолжая рассказывать о себе.

– Я состою членом местного отделения клуба «Ротари». Вы никогда не слышали про эту организацию? А ведь ее филиалы есть уже и в России.

– В Австралии я видел таблички с эмблемой «Ротари-клаб». Как правило, они встречаются на каких-то памятниках, скамейках, скверах и парках.

– Действительно, благоустройство городов – одно из направлений нашей деятельности. Мы хотим сделать окружающую жизнь лучше, поэтому наши члены, а это преимущественно бизнесмены, занимаются различными благотворительными проектами. По всему миру насчитывается уже свыше трех миллионов членов клуба «Ротари». И если каждый из них пожертвует на благотворительность всего по одному доллару, то это уже три миллиона!

Покупка краски была в этот день у Джона единственным делом. Я даже думаю, это был скорее повод выбраться из дома и чем-нибудь заняться. По дороге, петляющей через густой лес, мы поднялись почти на самую вершину горы. Заехали через ворота во двор. Там росло несколько деревьев с орехами макадамия.

Дом, как и все остальные, Джон сдает в аренду, а сам живет в сарае. «Вот так миллионер!» – подумал я про себя. Нельзя же до такой степени любить деньги. Но, когда мы вошли внутрь, я увидел комнаты, все стены которых были заполнены книжными полками. Книги валялись стопками по столам, креслам и даже на полу. Видимо, такой непритязательный образ жизни он вел не из жадности, а из-за философского склада ума и презрения к излишнему комфорту.

В доме, вернее, в переделанном под дом сарае, мы задержались только для того, чтобы Джон показал нам комнатку, в которой мы сбросили свои рюкзаки. И сразу же поехали в Национальный парк Найткеп на водопад «Миньон» – там горная река извергается в глубокий каньон, заросший влажным субтропическим лесом. Потом мы заехали на ферму к польке Барбаре Сван, которая, как и все в этом районе, занимается выращиванием орехов макадамия.

Барбара оказалась австралийкой совершенно случайно. Тридцать лет назад она приехала в Перт погостить у своей двоюродной тети. Что уж они там не поделили, неизвестно, но поругались страшно. Барбара оказалась в тяжелом положении: обратный билет был у нее куплен заранее, дату вылета она поменять не могла, а жить три месяца было негде и не на что. Она устроилась работать на фабрику. И там нашла свою судьбу – вышла замуж за бригадира – австралийца Джорджа. Из Перта они переехали в Карату, потом на Новую Гвинею. А когда этот остров получил независимость, перебрались уже сюда, в Квинсленд.

Джон познакомился с Барбарой совершенно случайно, почти так же, как с нами. История их знакомства тоже началась с автостопа. Нет, Барбара не голосовала на трассе с поднятым пальцем. Автостопом ехали две тайские студентки, которых Джон подвозил. По пути на водопад девушки увидели манговые деревья и попросили Джона остановиться, чтобы купить на ферме зеленых плодов манго. Он, как настоящий австралиец, удивился и предложил купить им фруктов в супермаркете. Но они его заверили, что с дерева вкуснее.

Барбара очень удивилась просьбе продать еще зеленые плоды. Она не знала, что в Таиланде их едят недозрелыми – с солью и перцем. Пока девушки собирали манго, Джон разговорился с Барбарой, и оказалось, что у них много общего: они примерно в одно и то же время жили и в Карате, и на Новой Гвинее, хотя ни разу и не встречались.

Барбара приготовила чай на веранде, поставила на стол тарелку с очищенной макадамией.

– Мы живем вдалеке от людей. Соседей отсюда не видно, но мимо проходит дорога, и время от времени к нам попадают незнакомцы. Однажды я увидела, что у въезда на нашу ферму сидит парень с велосипедом. Вышла узнать, не нужно ли ему чем-нибудь помочь. Он сказал, что отдыхает, ждет своего отставшего товарища. Я вернулась в дом, приготовила завтрак. Вышла сюда же на веранду, смотрю, а он все еще там сидит. Тогда я пригласила его на кофе. Буквально через пару минут приехал и его приятель. Мы сели завтракать, да так и просидели весь день. И с тех пор мы продолжаем регулярно переписываться.

Мы в отличие от тех двух парней не собирались проболтать с Барбарой весь день и поехали в Лисмор. А по дороге Джон объяснил, чем этот город так знаменит:

– В Австралии на севере дожди идут преимущественно летом, на юге – зимой. Граница между этими двумя климатическими зонами проходит как раз по Лисмору. Возможно, именно из-за этого здесь чуть ли не каждый год бывают катастрофические наводнения. Новые дома сейчас разрешено строить только на окружающих город холмах. Но горожане, живущие на берегах реки и в долине, упорно отказываются оттуда переселяться. Они, конечно, понимают, что рискуют и своим имуществом, и даже собственной жизнью. Но мы, австралийцы, не любим, когда нам указывают, где жить. И особенно не любим, когда это делают чиновники. Видимо, это заложено у нас в генах, передающихся от первых австралийских поселенцев, которые, как всем известно, были каторжниками.

Вернулись на ферму уже в темноте. Джон приготовил овощной суп, похожий по вкусу и по содержанию приправ на тайский. И такой же невкусный. После ужина сели полистать альбом с фотографиями.

– Вот это моя лодка. На ней я плавал по европейским каналам. К сожалению, она потом утонула в Северном море, вместе со всеми отснятыми мной в этом путешествии пленками. А эту фотографию мне прислал один из тех, с кем я познакомился по пути.

– А лодку где взяли?

– Я купил ее в Англии всего за 1500 фунтов, а застраховал на 2500, поэтому, когда она затонула, страховая компания мне именно столько и выплатила. В результате семимесячное путешествие получилось практически даровым. В неделю я тратил примерно по 20$ на бензин, ночлег был бесплатным – спал я прямо в лодке, на еде я тоже экономил, готовя супы и каши на бензиновом примусе. В том путешествии я чувствовал себя удивительно свободным. Мог остановиться, где захочу. Например, целую неделю стоял в самом центре Амстердама, напротив пятизвездочного отеля, и ни копейки за это не заплатил.

– А лицензия на управление лодкой была?

– Нет. Когда я ее регистрировал, я сказал, что у нас в Австралии для управления лодкой достаточно иметь водительские права. Это, конечно, не так. Но мне поверили на слово. И ни разу по этому поводу ко мне полиция не приставала. А вот эту скульптуру я вырезал из дерева во время плавания, – он показал на двухметровую русалку, стоявшую в углу его захламленной комнаты. – Когда целыми днями плывешь, образуется много свободного времени, которое нужно чем-то занять.

– А эта фотография? – Я показал на группу людей в военной форме с винтовками «М-16».

– Это я во Вьетнаме. Меня призвали в армию в 1972 г. и на приемном пункте спросили: «Ты хочешь пойти во Вьетнам?» Я сразу же отказался: «Нет! Не хочу!» Тогда мне говорят: «А на авианосце «Огайо» ты хотел бы служить?» Я согласился. И через месяц оказался во Вьетнаме. Два года воевал в джунглях. Мы ходили в разведку втроем: с вьетнамцем и американцем. А для маскировки все одевались одинаково – во вьетнамскую рабочую одежду. Я был снайпером, несколько раз попадал в переделки. А в одном из боев меня контузило. До сих пор остался тремор, – он показал свои дрожащие руки.

Утром Джон Томсон повел нас показывать «свой» водопад. Он находится на его участке земли и примерно в полтора раза меньше, чем тот, который мы видели в соседнем национальном парке. Но зато это именно его «частный» водопад.

Джон предлагал нам оставаться у него в гостях хоть на неделю. Но виза у нас уже заканчивалась, а как мы выберемся из Австралии, было еще не ясно. Перед отъездом я позвонил в Сидней, в представительство судоходной компании «ФЕСКО». Мы заходили в него, рассказывали о своем путешествии и просили взять нас на грузовое судно до Новой Зеландии. Вадим Эдуардович тогда послал запрос во Владивосток и просил меня позвонить ему через пару дней. Я позвонил. И вот что от него услышал: «Я получил ответ, что на наших судах нет пассажирских кают». Все складывалось так, что нам с Татьяной Александровной не суждено попасть в Новую Зеландию. Мы никак не могли найти «показных денег», необходимых для получения визы. А теперь оказывалось, что, даже если нам это удастся, мы не сможем попасть на судно.

Билет в Москву

Джон вывез нас на трассу туда же, где мы могли оказаться на сутки раньше, если бы не приняли предложение у него погостить. Вскоре мы уехали на микроавтобусе. На развилке, где нас высадили, в противоположном направлении голосовала пара редких в Австралии хитч-хайкеров. Молодая женщина с мальчиком лет десяти не путешествовали по стране автостопом, а всего лишь собирались доехать на попутках до Байрон-Бэя и вернуться обратно.

В Брисбен нас привез китаец, который, по его словам, живет в Австралии уже двадцать лет. На дорогой «Мерседес» он за это время заработать смог, а вот английский язык толком так и не выучил. Да и зачем? Бизнес, как и большинство китайцев, он ведет только со своими.

Китаец высадил нас на Валче-стрит возле русской церкви. Уже в четвертый раз на этом месте! Вскоре пришла Таня. Она встретила нас как старых знакомых, но извинилась, что не сможет оставить нас у себя, да и на болтовню у нее времени не было. Она работала швеей – шила флаги, но мечтала найти работу по полученной в России специальности – архитектором. Поэтому для повышения квалификации ходила на вечерние курсы компьютерного проектирования. И ей как раз нужно было срочно доделать дипломный проект.

Юре Воробьеву, у которого мы уже несколько раз останавливались, мы не дозвонились. Зато выяснилось, что в Брисбен переехала Ольга, с которой мы познакомились в кентлинских бараках, и мы пошли ночевать к ней на Грейс-стрит – это было всего в десяти минутах ходьбы.

За четыре месяца, которые прошли после нашего отъезда из Кентлина, состоялся суд, на котором Ольгу развели с мужем. Ей удалось доказать, что мужа она бросила не по собственной прихоти, а из-за его издевательств, поэтому ее с Яной не выслали из страны, а дали статус постоянных жителей.

– Был еще один суд. Мой муж заявил, что я украла у него какие-то фотографии и видеокассеты. Он требовал за это с меня четыреста долларов в качестве компенсации. Я не стала спорить. Но посылать чек побоялась. На чеке ведь обязательно нужно указывать свой адрес. А вдруг он именно этого и хотел? Найдет и опять начнет терроризировать! Деньги я перевела через организацию, защищающую женщин от семейного насилия. Мне потом рассказывали, что мои опасения оказались не напрасными. Мой муж, получив у них деньги, но не узнав моего адреса, устроил страшный скандал. А ему сказали: «Чем вы недовольны? Вы хотели денежной компенсации? Вы ее получили. А адрес мы вам никогда не скажем».

– И что же вы собираетесь теперь делать?

– Сейчас мы живем на пособие. Но я хочу устроиться работать по специальности, преподавать балетные танцы. Сейчас пока нашла место, где могу делать это только бесплатно. Но, по крайней мере, я хотя бы форму поддерживаю. А вообще-то мне в Австралии уже все надоело, хочется вернуться назад в Россию. У меня там остались мать и сестра. Я уж не говорю про друзей и любимую работу. Но прямо сейчас я вернуться не могу. Квартиру я там продала, а деньги потратила. Хочу, прежде чем возвращаться, немного здесь заработать.

Ее соседка Лариса, кандидат биологических наук из Новосибирска, приехала в Австралию на год на работу. За время ее отсутствия муж заочно с ней развелся, потому что нашел себе другую женщину. Возвращаться стало некуда. Вот она и осталась в Австралии. Работы по специальности ей найти не удалось, и сейчас она помогает своему австралийскому мужу Ирвину в семейном бизнесе. Они продают вафли, пирожки и прохладительные напитки болельщикам на соседнем бейсбольном стадионе.

Лариса снабжает Ольгу и всех соседей бесплатным хлебом, который ей каждый вечер дают в булочной.

– Однажды я проходила мимо булочной и увидела, как оттуда вынесли мешок с хлебом и выбросили его в мусорный бак. Я возмутилась: «Что же вы делаете! Мне бы отдали!» У нас с мужем тогда дела шли не очень, и денег даже на хлеб не хватало. Поговорила я с владельцем булочной, и мы договорились, что я буду забирать у них хлеб каждый вечер. Нам столько не нужно. Вот я и снабжаю всех соседей, а остаток отношу в свою церковь (она ходит не в православную, а в баптистскую церковь. – Прим. автора.).

Ситуация складывалась так, что, казалось, мы не сможем попасть в Новую Зеландию. Продолжение кругосветки оказалось под вопросом. А в начале июля под Самарой должен был состояться очередной фестиваль авторской песни имени Валерия Грушина. Татьяне Александровне, которая за 30 лет пропустила только два из них, очень захотелось домой. Деньги на обратный билет у нее были – те самые 1000 долларов, которые она отложила из заработанных на цветочной ферме денег. Билеты в Россию в конце июня – дефицит, но нашлось одно свободное место на рейс, отправлявшийся из Брисбена 26 июня. Оставалось решить, что же делать в оставшиеся три дня. И тут у меня появилась идея.

– А не съездить ли нам на эти дни в Тувумбу и Хамптон? Повидаемся со своими знакомыми…

Три дня на цветочной ферме

Путь из Брисбена в Хамптон нам уже знаком: на пригородной электричке до Ипсвича, потом через мост и налево. Англичанка Розмари, увлеченно рассказывая, каких успехов она достигла на ниве торговли «Гербалайфом», подбросила нас до Тувумбы. А там нас подобрал повар. Всю дорогу он убеждал нас, как любит путешествовать, а потом признался, что уже пять лет не был в отпуске. Ему все казалось, что у него недостаточно много денег, чтобы можно было себе позволить отдохнуть.

На цветочную ферму приехали в сумерках. Бред с Ольгой встретили нас как своих друзей, хотя и удивились, что мы еще не в Новой Зеландии. За ужином я рассказал о нашей поездке вокруг Австралии и спросил:

– А не найдется ли для нас какой-нибудь работы на три дня?

У меня денег не было вообще, а Татьяна Александровна все потратила на билет и очень страдала из-за того, что не на что было купить сувениры для детей и внуков.

И работа для нас действительно нашлась. Три дня мы собирали с полей старые прохудившиеся шланги. Работа, вначале показавшаяся простой и легкой, оказалась сродни бурлачеству – ухватишься за конец шланга и тянешь его изо всех сил, пока он не порвется или не застрянет намертво в корягах или густой траве. Тогда нужно его освободить и опять тянуть. Ума большого не нужно, но мышцы качались, как в тренажерном зале.

Ночевали мы в палатке, которую поставили на склоне, под раскидистым деревом, с видом на долину. На газовой плитке кипятили чай и варили лапшу. Костер разводили для собственного удовольствия, как будто стараясь наверстать упущенные возможности. В Австралии мы делали это всего два раза: с Лизой и Марком на стоянке возле Бангл-Бангл и в Вумере, на территории ядерного полигона. И один раз погрелись у костра, который во время нашего первого приезда в Кентлин жгли возле русских бараков. Вот и все! И это почти за год путешествия по стране! Хотя, честно сказать, в Малайзии, Сингапуре и Индонезии мы костров вообще ни разу не разводили. Настоящая туристическая жизнь у нас была только в Лаосе да еще немного в Таиланде.

Когда мы в последний день заканчивали работу, ко мне подошел Бред.

– А ты не хотел бы после того, как проводишь Татьяну на самолет, вернуться назад, поработать еще недельку на ферме?

– Нет. Я не собирался.

– А мог бы.

У меня оставалось еще две недели австралийской визы, а планов не было вообще никаких. Что я буду делать после того, как виза закончится, а продлить ее, как я слышал, невозможно (мы уже продлились до самого максимума – в Австралии это один год с момента въезда). Если я за две недели никуда не выеду, то мне придется оставаться в Австралии нелегально. И тогда я уже точно не смогу продолжить кругосветку. Мне ни в одну страну визу не дадут.

Утром Татьяна Александровна попрощалась с Бредом и Ольгой, а я пообещал через пару дней вернуться. Ольга подбросила нас до Хамптона. А там нас подобрал Робби, который ехал покупать трейлер. Он где-то по объявлению нашел его всего за 90$. Похоже, хозяева просто хотели сбагрить ненужную им железяку. А Робби не смог удержаться от соблазна купить по дешевке, может быть, совсем и ненужную ему вещь. Дом у него и так был заполнен такими несуразными, купленными на распродажах вещами, а двор – какими-то ржавыми механизмами. Он и стены у себя в доме покрасил в грязно-желтый цвет только потому, что краска этого оттенка, как никому не нужная, продавалась с большой скидкой.

Робби провез нас через лес по грунтовым дорогам и вывез на трассу уже за Тувумбой. Там нас подсадил очень угрюмый мужик.

– До Брисбена? Счастливый день для вас, – он сказал это таким замогильным голосом, что мне стало не по себе.

Чтобы как-то разрядить обстановку, я сказал о том, что нас здесь высадил наш знакомый, а в Брисбене нас уже ждут друзья.

– Вы зря кладете рюкзаки в багажник. Люди встречаются разные. Вдруг вам придется срочно выскакивать?

– У нас денег нет, а в рюкзаках – палатка и спальные мешки.

– Можете без спальных мешков остаться, – по его мрачному виду и голосу можно было подумать, что он и сам приценивается, не стоит ли выкинуть нас где-нибудь по пути и завладеть нашим багажом.

До сих пор удивляюсь, что мы доехали с ним до Брисбена без приключений.

И еще две недели там же…

Проводив Татьяну Александровну на самолет, я впервые после полутора лет кругосветки остался один. До Ипсвича добрался на электричке. Пришел на уже известное место. Стемнело, но, к счастью, оказалось, что там есть уличные фонари. На удивление быстро застопился грузовичок.

– До Тувумбы?

– Почти.

Я сразу заметил, что в кабине было место только для одного пассажира. Если бы мы были вдвоем, пришлось бы ждать следующей попутки.

– Грахам Парсонс, – представился наголо бритый, немного бандитского вида шофер. – Рюкзак можешь положить в кузов.

Он вышел и открыл заднюю дверцу. Внутри – пусто, за исключением комочков земли и нескольких горшков с рассадой.

– Работаете на цветочной ферме?

– Нет. В питомнике.

– А Бреда Воллей знаете?

– Это еще километров тридцать за Тувумбой. Вряд ли ты туда сегодня доедешь. Ночь уже. А где будешь ночевать?

– У меня в Тувумбе есть пара знакомых русских.

Утром, стоя на обычной позиции на выезде из Тувумбы в сторону Хамптона, я застопил… вьетнамку Дьем и приехал с ней прямо на ферму. Только поэтому и успел к самому началу рабочего дня.

Начались трудовые будни. Работа уже знакомая и привычная для такого квалифицированного «работника цветочной фермы», каким я стал в Австралии. Ночевал я на дальнем поле. Палатки у меня не было (Татьяна Александровна неоднократно предлагала мне ее оставить, но я решительно отказался), но в хорошую погоду я спал под открытым небом, а в дождь прятался под крышу амбара, где хранились удобрения, ядохимикаты и инструменты.

На ферме я занимался всем, чем придется: резкой кустов, сбором лилий и астр, опрыскиванием. И при этом меня не покидала мысль: что же я буду делать после того, как закончится австралийская виза? Пусть шансов на новозеландскую визу у меня мало, но ведь попробовать-то стоит! Там более что с россиян новозеландцы не берут консульский сбор. Бронировать авиабилеты тоже можно бесплатно. Во время одного из визитов в Сидней мы в новозеландском консульстве взяли анкеты на визу. Подавать документы так и не решились, но анкеты у меня сохранились.

Я забронировал самолетные билеты из Австралии в Новую Зеландию и из Новой Зеландии в Малайзию (ближайшая безвизовая для россиян страна). Сложнее всего мне было придумать ответ на пункт анкеты: кто оплачивает вашу поездку. В принципе для получения визы приглашение не обязательно. Но, если бы я написал, что поеду за свой счет, то с меня потребовали бы «показные деньги» – справку с банковского счета или трэвел-чеки. Но и приглашения самого по себе недостаточно. Новозеландец, приглашающий россиянина в гости, должен заполнить пятистраничную анкету о своей благонадежности и платежеспособности, обязательно заверив ее в полиции и банке. На это нельзя было и надеяться.

Не очень рассчитывая на успех, я сделал копию своего журналистского удостоверения (кстати, на тот момент уже просроченного), а в графе «спонсор» написал брата одного моего московского друга. Он действительно живет в Новой Зеландии, но из его координат я знал только город – Лоу-Хэт (с населением около 50 тысяч человек) и телефон (который, как потом выяснилось, он уже сменил на другой).

Паспорт с анкетой, фотографиями и бронью билетов я отправил экспресс-почтой в новозеландское консульство в Сиднее. У меня не было уверенности, что их успеют мне прислать до окончания моего пребывания на цветочной ферме (и окончания срока действия австралийской визы!), поэтому обратный адрес я написал брисбенский.

Рабочая неделя проходит быстро. Каждый день примерно одно и то же: подъем утром в половине седьмого, умылся холодной водой, кофе с кусочком хлеба и на работу – опрыскивать, разбрасывать удобрения, резать кусты трех разных сортов: голубой вакс, сноубол и гам, собирать возле ручья лилии. И так до вечера. По ночам было довольно холодно, и каждый вечер я разводил костер и подолгу сидел возле него, прислушиваясь к доносящимся из леса звукам и разглядывая звездное небо.

Если нельзя, но очень хочется, то можно

10 июля я простился с Ольгой и Бредом и вышел на дорогу. Еще не доходя до Хамптона, застопил улыбчивого мужика на грузовичке с металлоконструкциями. Грэхем Парсонс тоже раньше ездил автостопом по Австралии, а сейчас у него свой маленький, вернее уже средний, бизнес: две фабрики по производству горючего из кукурузы – одна на острове Вануату, другая в Квинсленде. Проблемы, как у всех бизнесменов. Не хватает денег на развитие бизнеса. Поэтому он ехал в Тувумбу, просить финансовой помощи у государства, в специальной организации, занимающейся поддержкой малого бизнеса. Приняли его там радушно, но в помощи отказали. Они помогают только тем, кто уже как минимум три года держится на плаву. Не обязательно с прибылью, но работает, идет оборот денег.

Из Тувумбы я уехал с учительницей Джой Бирбек. Несколько лет назад она в горах недалеко от Тувумбы подцепила лихорадку «росс-ривер».

– Раньше эта зараза была только на севере страны, в тропиках. Но сейчас, в связи с глобальным потеплением климата, эта болезнь быстро перемещается на юг.

– И как, удалось вылечиться?

– Еще нет. Полное излечение от этой лихорадки наступает только через десять лет.

Возле Ипсвича я опять попал в машину к женщине. Как я потом неоднократно убеждался, меня одного женщины подвозили ничуть не реже, чем раньше, когда я путешествовал вместе с Татьяной Александровной. Австралия – страна победившего феминизма!

Подъезжая к русской православной церкви, адрес которой я указал на своем заявлении в новозеландское консульство, я мучительно размышлял: интересно, какой ответ пришел? Дали мне визу? Или нет? Оказалось: ни то, ни другое. Из консульства вместо паспорта прислали письмо с просьбой заполнить и дослать еще одну страничку анкеты. И ни слова о том, дадут ли мне после этого визу.

Проблема была в том, что через день у меня заканчивалась австралийская виза. А продлить ее, насколько я знал, было уже нельзя. Мы и так уже допродлевались до года с момента въезда – максимально возможный срок.

Я пришел в Иммиграционное управление и рассказал о сложившейся ситуации.

– У меня через два дня заканчивается виза, но я не могу уехать. У меня нет паспорта, – в доказательство я показал присланное мне из новозеландского консульства письмо. – И когда я его получу, неизвестно. Не могли бы вы продлить мне визу на пару дней.

Чиновник немного подумал и предложил:

– Вообще-то продлевать визу дольше чем на один год нельзя. Но в виде исключения мы можем продлить ее вам еще на два дня. Платите 180 долларов (90$).

Я возмутился.

– 180 долларов!!! Всего за два дня!!! За такие деньги могли бы и на месяц продлить!!!

– Можно и на месяц, – тут же согласился он. – Так как паспорта у вас нет, информация о продлении визы будет только в компьютере. Но, как только вы получите свой паспорт, обращайтесь в ближайшее Иммиграционное управление, там вам ее поставят.

Так неожиданно я стал обладателем месячной австралийской визы. Но у меня по-прежнему не было ни паспорта, ни планов на будущее. Я остановился на тротуаре в состоянии некоторой растерянности. Что же делать? И тут мне на глаза попалась вывеска «Налоговое управление» – оно было как раз напротив.

В Сиднее мы выяснили, что нам, как нерезидентам, ни копейки не вернут, поэтому мы даже не стали сдавать налоговые декларации. Хотя бланки у меня в рюкзаке сохранились, я даже не стал их заполнять. Зачем тратить 40 центов на марку? Но почему бы не воспользоваться возможностью заполнить декларацию прямо в Налоговом управлении? Пусть денег никаких я за это не получу, но и не потрачу.

Когда я заполнял декларацию, меня удивил пункт: являетесь ли вы резидентом или нерезидентом? Зачем спрашивать, если в компьютере эта информация наверняка есть? Нерезидентам, как я уже знал, ничего не положено. А если я напишу, что резидент? Неужели мне поверят на слово? Заполнив декларацию, я в специальной графе записал реквизиты своего банковского счета, на котором лежало три доллара. Теперь для того, чтобы проверить, удался ли мой фокус, мне будет достаточно подойти к ближайшему банкомату и узнать свой баланс.

Дикие собаки динго

Доехав на электричке до Кобулчи, я вышел на окраину городка и лег спать недалеко от дороги. Утром у въезда на фривэй я попал в пикап, кузов которого был завален стройматериалами. Водитель представился (его звали Важа) и тут же объяснил, почему он меня взял:

– Я сам много проехал автостопом, как по Австралии, так и по Азии. Полтора года в Индонезии учил индонезийский язык, а в Таиланде, Малайзии, Южной Корее учил азиатов английскому языку. Но почти все, что там заработал, там же и потерял. Помнишь азиатский финансовый кризис? Вот и приходится теперь в Австралии начинать все с нуля.

На вершине холма у шоссе стоит паб со старинным автомобилем на крыше. Мимо него я проезжал несколько раз, но впервые появилась возможность рассмотреть его внимательнее. Рядом с пабом обнаружился еще и парк аттракционов. В нем собран обычный набор качелей-каруселей, маленький зверинец и разная рухлядь. Единственный плюс, что посмотреть все это можно бесплатно. Если не жаль потерянного времени.

Рыбак Вив Лаусон подвез меня еще километров двадцать. Он свернул на Солнечный берег, но с собой не пригласил. И тут меня ждал сюрприз. Остановилась машина, на заднем сиденье которой сидел… Важа. За рулем был его отец – Марк Вани. Они подвезли меня всего ничего, только до поворота на Норд-арм (Северная рука). Пока я размышлял, что бы означало такое странное название и что это за рука, оттуда выехала машина с пожилым мужчиной.

Гарри родился в 1940 г. в Гамбурге, и самые яркие воспоминания детства связаны у него с американскими бомбардировками. Вместе с ним я заехал в городок Курой, мы вместе посидели в кафе за чашечкой капучино, – спешить мне было совершенно некуда и незачем. Поэтому и приглашение в гости я принял, не раздумывая. Мы поехали назад и свернули как раз в тот самый Норд-арм. Кстати, я и узнал, что так назвали его в честь северного притока реки Маручидо.

Гарри и его жена Розмари не только предоставили мне отдельную комнату, где я мог бы отдохнуть и переночевать, но и постарались обеспечить мне насыщенную экскурсионную программу. Они привезли меня в музей-фабрику по производству изделий из имбиря.

Обычная действующая фабрика. Туристы проходят по второму этажу современного железобетонного технологического корпуса и через стекло смотрят на огромные баки, где имбирь смешивают с сахарным сиропом. Рабочие, как звери в зоопарке уже привыкшие к непрерывному потоку любопытных, продолжают заниматься своими делами, не обращая на туристов совсем никакого внимания. Видимо, у таких «музеев» есть большое будущее. Смотреть на то, как другие работают, – само по себе удовольствие. Там же можно и купить все, что на этой фабрике производится. А выбор огромный. Начиная с чая, джема, засахаренных сухофруктов, заканчивая напитками и сувенирами с символикой.

Напротив – еще одна фабрика-музей. Там делают сладости из орехов макадамия. Вот оно – будущее человечества. Технический прогресс неминуемо приведет к тому, что количество людей, работающих на производстве, сократится настолько, что смотреть на них будут, как на редких животных в современных зоопарках.

Гарри вывез меня на дорогу к повороту на Курой – туда же, где я мог бы быть еще вчера. С компьютерщиком Андрю Волла я доехал до Гимпи, а там свернул с хайвэя на дорогу, ведущую на пляж «Радуга». Гастролирующий бард Грэхем Батерворф подвез меня до развилки, где скопилось больше десятка строительных машин.

– В неудачное время ты приехал, приятель, – сказал мне один из строителей. – Сейчас мы перекроем дорогу часов на пять. Придется тебе идти пешком 9 километров.

– Что уж и говорить. Пятница, 13-е, – я не удивился и не испугался. Спешить мне было все равно некуда.

Но пешком идти не пришлось. Строитель на микроавтобусе со стройматериалами провез меня через весь закрытый для «гражданских» машин участок. А до берега моря я доехал с колоритным мужиком, разукрашенным наколками, как оконная штора.

До паромной переправы на остров Фразер было еще километров десять совершенно пустой дороги. Но и там попалась попутка. Семейная пара на джипе подвезла прямо до Инскип-пойнт, где на пароме уже стояла «Тойота Лендкрузер». На этой машине я переправился на остров (пешеходам за переправу нужно платить, а в машине можно проехать бесплатно).

Остров Фразер – один из 13 австралийских национальных парков, включенных в список памятников мирового достояния ЮНЕСКО. Растянувшийся на 120 километров и занимающий площадь в 162 900 гектаров, самый большой песчаный остров в мире знаменит бесконечными белыми песчаными пляжами, мысами из разноцветного песчаника, густыми лесами с высоченными деревьями, в которых прячутся озера с кристально чистой пресной водой. Там живет одна из самых чистокровных популяций динго, которым удалось избежать смешивания с домашними собаками (и сейчас въезд на остров с собаками категорически запрещен).

Долгое время считалось, что динго на людей не нападают. Вся страна возмущалась заявлением некой Линды Чемберлен, которая утверждала, что динго в буше украла у нее ребенка. Но за пару месяцев до моего приезда всю Австралию взбудоражило известие о том, что на острове Фразер собаки загрызли насмерть девятилетнего мальчика и сильно покусали его десятилетнего брата.

Спал я на одном из прибрежных зеленых холмов, недалеко от Счастливой долины, прячась от ветра за густым кустом. Среди ночи проснулся от какой-то возни и увидел, что рядом крутится динго. Пытаясь ее отогнать, я махал руками и кричал. Но собаку это только разозлило. Она стала огрызаться и бросаться, оскалив клыки. Только когда я взял в руки свои тяжелые туристические ботинки, она все же признала мое превосходство в силе и удрала, поджав хвост.

Я настроился спокойно поспать, но что-то опять нарушило мой сон. Когда я открыл глаза, собачья морда была в нескольких сантиметрах от моего лица – спал я без палатки, в спальном мешке, подложив под голову рюкзак. Когда подскочил и схватил в руку ботинок, собака опять удрала. Но после этого я уже не мог спокойно заснуть. Остаток ночи беспокойно ворочался с боку на бок, периодически приподнимаясь и оглядывая окрестности. Утром динго меня опять навестила, но уже не осмелилась приблизиться. Да и выглядела не так воинственно, как ночью.

На пляже сохранился остов затонувшего в 1935 г. судна «Maheno». Ничего героического или романтического в этом крушении не было – все же не «Титаник». Старое ржавое корыто продали в Японию на металлолом, но во время бури лопнул буксирный трос, и судно выбросило на берег. Груду железа там и бросили – спасение стоило бы дороже, чем можно было выручить за проданный на переплавку металл.

Когда вдоль острова проплывал легендарный капитан Джеймс Кук, аборигены следовали за ним по берегу, а потом скопились на высоком крутом мысу, который с тех пор называют Индейская голова. Сейчас на мысу собираются уже не аборигены – их на острове Фразер беглые каторжники перебили еще в XIX в., – а туристы. Считается, что именно оттуда можно увидеть проходящих мимо китов. Я присоединился к толпе, но ни одного кита увидеть не удалось, только внизу, возле полосы прибоя, плавали две акулы и огромный скат.

После захода солнца туристы ушли вниз в караван-парк, а мыс остался полностью в моем распоряжении. Мне очень не хотелось, чтобы динго опять мешали мне спать, поэтому я долго искал место, куда им было бы трудно попасть. И мне это удалось.

Дальше на север по берегу пройти было нельзя, и утром я двинулся в обратный путь. Спешить было некуда, но, увидев догоняющий меня грузовик с лодкой на прицепе, я махнул рукой – ничего не поделаешь, рефлекс.

– В сторону Эуронга подбросите? Или вам не по пути?

– Ты же знаешь, что в кузове людей перевозить запрещено. Ну, ладно, запрыгивай. Но, если на дороге покажется полицейская машина, я приторможу, а ты, не мешкая, выпрыгивай.

Нас нагнали еще два таких же грузовичка с лодками. Это оказалась передвижная рыбацкая артель. Способ ловли у них оказался довольно оригинальным. По крайней мере, мне ничего подобного еще никогда видеть не приходилось. Мы медленно двигались вдоль самой кромки воды. Рыбаки внимательно рассматривали полосу прибоя. Когда в нем удавалось разглядеть большой косяк рыб, все останавливались и с помощью двух лодок окружали его неводом. Концы сети привязывали к грузовикам, которые и вытягивали улов на берег. Оставалось только собрать пойманную рыбу в ящики (обязательно поделившись добычей с собаками динго), вернуть лодки на тележки и ехать дальше – до следующего косяка.

Возле Эуронга я свернул с пляжа на дорогу, пересекающую полуостров через центр на западное побережье. У ее начала «загорала» пара немецких хитч-хайкеров. Стефан и Метью пытались доехать автостопом до озера Маккензи. Но уже три часа не могли поймать ни одной попутки. Стали голосовать втроем – шансы от этого уменьшились не намного, а поговорить с коллегами было интересно.

Стефан проехал по Азии через Вьетнам, Таиланд, Индонезию и Восточный Тимор. Оттуда он пытался уплыть в Австралию на грузовом судне, но голландский капитан, с которым он поговорил, ему отказал. Пришлось покупать билет на самолет из Дили в Дарвин. А Метью прилетел в Австралию прямо из Германии и уже здесь догнал своего друга. Хотя мы не столько стопили, сколько делились своими впечатлениями, буквально через десять минут нас забрал джип до кемпинга Централ-стейшн.

В сторону озера Маккензи пошли по туристической тропе. Вскоре она вывела нас на озеро Басин. Искупавшись, мы собрались идти дальше. Но мне пришла идея лучше:

– Можно переночевать прямо здесь, на берегу.

Мое предложение было принято. Костры там, конечно, разводить запрещено, но очень уж было холодно, а вокруг ни души.

Утром мы аккуратно убрали остатки углей и золу, не оставив после себя никаких следов кемпинга. Не хотелось портить «признаками цивилизации» первозданную чистоту места.

На озере Маккензи, до которого все же дошли, вода такая же прозрачная, а песок – такой же белый. Но никакого ощущения уединенности и слияния с природой. На берегу есть официальный кемпинг, поэтому нас окружали отдыхающие, а по озеру сновали лодки. Там наши пути разошлись, Метью и Стефан отправились назад в Эуронг, а я пошел по лесной тропинке в Кингфиш-Бэй, на западное побережье острова.

С пристани Кингфиш-Бэй идут паромы на материк. С пешеходов за переправу берут деньги, а на машине пассажиру можно въехать на паром бесплатно. И тут меня ждал сюрприз. Найджел, по виду типичный старый хиппи, да еще и в микроавтобусе-караване «Фольксваген» – культовой машине неформалов шестидесятых – предложил подбросить до Харви-Бэй всего… за 10$.

– Мне бы только на паром въехать – всего-то пять метров. Если заходить пешком, придется платить, а с сидящих в машине пассажиров денег не берут.

– А если меня заставят за тебя платить?

– Тогда я сразу же выйду, – заверил я его.

Его опасения были напрасными. Как я и предполагал, никто даже не удосужился проверять, сколько именно человек было записано у Найджела в билете. Однако когда паром пришел в Ривер-Хед, возле устья реки Мари, он опять повторил, что дальше повезет только за деньги. Пришлось ловить другую машину.

Когда солнце уже клонилось к закату, меня догнал джип «Судзуки» с парочкой чешских хитч-хайкеров. Ивана Джиркова и Ян Сура арендовали машину всего на пару дней для поездки на остров Фразер – их кто-то запугал, что там автостоп невозможен. И они поверили! Хотя до этого ездили исключительно на попутках. Проехав автостопом через Мексику и Гватемалу, чехи прилетели на самолете в Австралию и десять дней добирались на попутках от Сиднея – исключительно для того, чтобы побывать на удивительном острове Фразер.

– И как в Америке с автостопом?

По плану и я туда должен попасть, если, конечно, мне удастся благополучно выбраться из Австралии.

– В Мексике водители на вид удивительно угрюмые – типичные бандиты из дешевых телевизионных сериалов. Но на самом деле они очень-очень приветливые и гостеприимные. С нас там никто никогда денег не просил. А вот в Гватемале постоянно приходится объяснять, что мы не можем платить за проезд. Это очень неприятно. Но гватемальцы даже представить себе не могут, что у европейцев может не быть денег. И действительно, по внешнему виду мы ничуть не похожи на бродяг – рюкзаки, фотоаппараты, одежда, туристические ботинки и т. д. Вот и приходилось говорить, что нас якобы обворовали. Вернее, это Ян отдувался, только он может изъясняться по-испански.

В Харви-Бэе Ивана с Яном сдали свою арендованную машину, и на окраину города мы прошли уже пешком. Чехи оказались на удивление непривередливыми и ленивыми. На первом же попавшемся пустыре они решили ставить палатку. Хотя, на мой взгляд, место там было не самое подходящее: рядом проходила освещенная дорога, с другой стороны стояли жилые дома. Я не смог уговорить их пройти еще немного. Но сам там оставаться не стал и пошел спать к кустам возле ограды поля для гольфа. Там хотя бы было не так светло.

Попытка гидростопа

Когда я встал утром, чехи еще спали. Я не стал их дожидаться, нам все равно было уже не по пути. Мне пора возвращаться в Брисбен. Интересно, какой на этот раз будет ответ из новозеландского консульства?

Остановилась женщина на красной малолитражке.

– Русский? – удивилась она. – У меня муж – тоже русский! Вернее, он украинец из Днепропетровска, но, по-моему, это то же самое. По крайней мере, русский для него – родной язык.

– А как же вы с ним познакомились?

– Видимо, судьба. Я родилась в Чили, а потом моя семья эмигрировала в Австралию. В 1994 году с группой церковной молодежи из баптистской церкви я попала в Россию. Там и познакомилась с Мишей. Три года мы переписывались, а во время моего второго визита поженились. В Австралию приехали уже как муж и жена.

– А здесь чем занимаетесь?

– Миша играет в рок-ансамбле «Парадокс». Но денег это пока не приносит, поэтому он устроился подрабатывать по ночам на заправке. А я преподаю английский язык студентам-иностранцам в Восточно-квинслендском институте английского языка. После окончания университета я работала учительницей в школе. Но мне не понравилось: большую часть урока занимаешься не обучением, а наведением дисциплины. Да и мамаши мне столько крови попортили! Попадались такие экземпляры, после общения с которыми я могла несколько часов плакать. А студенты приходят на мои занятия именно с целью чему-нибудь научиться. Мне интересно наблюдать, как постепенно меняется не только уровень их знаний, но и поведение. Большинство ведь приезжает к нам из Азии. Там они выросли при совершенно ином укладе жизни, поэтому в Австралии не только учат язык, но и усваивают западные ценности.

За время моего отсутствия во дворе церкви успели построить детскую игровую площадку. А из новозеландского консульства пришел мой паспорт. С новозеландской визой! Но свинью мне все же подложили. Австралийскую визу я продлил до 15 августа, а в Новую Зеландию должен был въехать до 31 июля. У меня оставалось всего десять дней!

В администрации Брисбенского грузового порта мне посоветовали обратиться к капитану порта. Ему я представился российским журналистом (документов в доказательство от меня не потребовалось) и огорошил просьбой помочь мне найти попутное судно до Новой Зеландии.

Питер принял мою просьбу близко к сердцу. Он сразу же открыл журнал и выяснил, что в ближайшие сутки будет четыре подходящие оказии.

– Вот, например, завтра в 15.00 уходит судно на Окленд. Сейчас узнаем, смогут ли на него тебя взять?

Он позвонил по телефону и, обменявшись с собеседником дружескими приветствиями, спросил:

– Ты стоишь? Тогда сядь, прежде чем я тебя спрошу. Сел? Тогда слушай вопрос: «Ты можешь взять пассажиром до Новой Зеландии российского журналиста?»

Ответные слова я не слышал, но после того, как Питер положил трубку, он передал мне краткое содержание.

– Капитану нужно позвонить в Сингапур, получить согласие от владельца компании.

Через десять минут капитан позвонил и сказал, что владелец судна не разрешает ему брать пассажира.

– Ну, ладно, – Питер опять открыл журнал. – Есть еще два судна – танкер и контейнеровоз «Харуна-мару».

На танкере попросили подождать, а потом перезвонили и сообщили:

– У нас нет места.

Контейнеровоз же был еще в море, на подходе к порту. Связаться удалось только с агентом работавшей с ним компании. Филипп О’Нил с энтузиазмом отнесся к идее помочь мне попасть на судно. Он сам позвонил его владельцу. Тот не возражал. Оставалось только получить разрешение от капитана. Для этого мне к десяти часам вечера нужно было подойти к шестому причалу.

Мы с Филиппом встретились на причале, когда судно уже швартовалось. Вместе поднялись на борт и зашли в капитанскую каюту. Судно было японское, но вся команда – филиппинцы. В том числе и капитан.

После того как Филипп закончил обсуждать бумажные дела, дошла очередь до меня. Капитан меня внимательно выслушал и заявил:

– Нет, я тебя взять на борт не могу. А вдруг тебя в Новую Зеландию не пустят? Что тогда мне с тобой делать? Я вижу, что виза у тебя есть. Но все может быть. А вдруг все же не пустят? Лучше лети самолетом.

Нон-стоп автостоп!

Очередная попытка уплыть не удалась. Точно так же, как мне не удалось попасть на попутное грузовое судно ни Малайзии, ни в Сингапуре, ни в Восточном Тиморе. Может, в наше время гидростоп вообще невозможен?

Сравнив расценки нескольких агентств по продаже авиабилетов, я выяснил, что самый дешевый вариант предлагает авиакомпания «Гаруда Индонезия»: билет из Брисбена в Окленд за 350 австралийских долларов. После того как я заплатил за продление австралийской визы, мне не хватало 15 долларов, но в агентстве сделали скидку. И я стал счастливым обладателем билета в Новую Зеландию на 26 июля.

До вылета оставалось еще около недели. Рассказывая австралийцам о том, что я проехал всю Австралию из конца в конец, я часто слышал вопрос: «А в Кернсе ты был? Не был? А почему?» Видимо, мне проще сюда съездить, чем каждому встречному объяснять, почему не был. Недели, остававшейся до вылета, на это как раз должно было хватить.

До Намбора меня вез Метью Блейк. После того как я поделился историей своей неудачной попытки гидростопа, он вспомнил, как пару лет назад плавал в Новую Зеландию на судне компании «SISCO» из Балины, порта немного южнее Байрон-Бэя.

– Это маленькое судно возит припасы и даже питьевую воду на острова Норфолк. Оттуда заходит в Новую Зеландию и возвращается в Австралию. Берут на него и пассажиров, причем билет в оба конца обходится в 400 австралийских долларов.

Чета пенсионеров Ральф и Ивонна Вуд по пути завезли меня к себе домой на чашку чая, потом мы опять вернулись на трассу. А возле Гленвуда я опять оказался в машине с супружеской парой. Джон и Элеонор Казанс остановились потому, что уже однажды видели, как я голосовал на трассе возле Мариборо (я тогда возвращался с острова Фразер в Брисбен).

У Мариборо меня подобрал новозеландец Майлс Дарент – пилот сельскохозяйственной авиации.

– А ты не пробовал купить билет на самолет малобюджетной авиакомпании? Их продают только через Интернет. В Новой Зеландии я покупал билеты в Австралию и обратно всего за 200 долларов.

Летчик высадил меня у поворота на Баденберг. Скот Хилл на новенькой арендованной машине спешил к своей подруге в Гладстон, чтобы забрать ее на уик-энд к себе в Брисбен. По пути мы остановились только один раз, в придорожной булочной. Парень оказался страшным любителем хлеба. Он был готов есть его целыми батонами – даже без масла. Естественно, что мне напоследок он вручил батон.

Переночевав в густой траве возле дороги, утром я попал в «Мицубиси» прямо до Таунсвилла. Рику было скучно ехать в такую даль в полном одиночестве, вот он с самого утра и начал высматривать на дороге хитч-хайкеров.

– Я не могу долго ехать один. От скуки я названиваю по мобильному телефону друзьям. Но предпочитаю все же общаться с попутчиком – это дешевле.

Возле приморского поселка Эли-Бич Рик работал менеджером на шикарном курорте, а еще раньше – собирал в Боуэне помидоры.

– Работа была тяжелая, но за неделю можно было заработать от 800 до 1000 долларов.

Однако Боуэн запомнился ему не только этим. Именно там, на помидорной плантации, Рик познакомился со своей будущей женой.

Переночевав возле Таунсвилла, у поворота на горнообогатительную никелевую фабрику, утром я быстро доехал до Карвела. Там меня забрала чета аборигенов. Всю дорогу до Инисфола они молча слушали кассету с музыкой кантри. Стив, с которым я въезжал в Кернс, четыре года прожил в этом городе. Но потом его потянуло странствовать. Думал, уезжает навсегда, но, пожив в Сиднее и Мельбурне, все же решил вернуться назад.

– Люди там другие.

На то, чтобы пройти по центральной улице и набережной Кернса, хватило двух часов. Был как раз отлив, и вода ушла далеко от берега, обнажив грязное илистое дно. Но народ это нисколько не огорчало, и пляж был полон отдыхающими. К сожалению, на круиз к Большому Барьерному рифу времени у меня уже не было. Пора было отправляться в обратный путь.

Идти на окраину пешком было долго, да и лень. Поэтому я стопил прямо в центре. И удивительно быстро добился успеха. Джон, работник местного госпиталя, повез меня к началу хайвэя. По пути он рассказал о своей русской пациентке, которая страдает, возможно, не самым серьезным, но самым широко разрекламированным во время моего пребывания в Австралии, заболеванием: «синдромом пассажиров эконом-класса». Считается, что из-за долгого сидения и отсутствия двигательной активности во время трансокеанских перелетов у них нарушается кровообращение в ногах, что может приводить к патологическим последствиям.

– А у дальнобойщиков такого не бывает?

– Как правило, нет. Им на педали давить приходится, да и в машине они сидят не все время: останавливаются заправиться, поесть, просто размять ноги.

Вдоль дороги тянутся сахарные плантации. Для работы на них в 1891 г. в Таунсвилл привезли целое судно иммигрантов из Италии. Итальянцы работали усерднее, чем потомки английских каторжников, держались сплоченно. Это привело к конфликтам с местными британскими эмигрантами. Поэтому возникла идея построить свой, итальянский город. Так между Кернсом и Таунсвиллом возник Ингхам.

В Ингхаме я попал в машину к Роберту Ленгу, только что вернувшемуся из Юго-Восточной Азии, где он несколько лет работал в Лаосе и Мьянме.

– Там люди до сих пор питьевую воду домой на себе носят из ближайшего ручья и ухитряются выживать, получая за работу от пяти до десяти долларов в месяц. И вот возвращаюсь я в Австралию и слышу, как в местном совете обсуждается животрепещущая проблема: установка светофоров и специальных знаков на том месте, где дети два раза в день переходят дорогу. И на это собираются потратить 50 тысяч долларов!

Роберт высадил меня на трассе за Карвелом и пожелал успеха.

– Если не уедешь, приходи ночевать ко мне – вон там за деревьями виднеется мой дом с белыми и красными стульями на веранде.

Как я и предполагал, в сумерках меня никто не брал, поэтому, как только стемнело, я отправился к Роберту слушать его рассказы о жизни в Мьянме и смотреть телевизор.

Утром электрик Крис на микроавтобусе, забитом строительным инструментом, довез меня до Таунсвилла. А там я попал к молодому парню, который как раз только-только устроился работать учеником электрика.

Немец на «Форде» оказался владельцем фирмы, специализирующейся на торговле морепродуктами. Каждую неделю он мотается в Макай и обратно. И каждый раз высматривает на трассе автостопщиков. Ездить одному по одной и той же трассе очень скучно.

На окраине Макая меня подобрал Грег Ротакер – владелец компании See Australia Holidays, организующей групповой отдых для персонала крупных компаний.

– Если честно, то мне уже надоело этим заниматься. Фирме всего 14 лет, а мне кажется, что все тридцать. Очень все однообразно: одни и те же люди, одна и та же работа.

Возле Мариборо я надолго застрял. Позиция была замечательная – перед самым началом мотовея. Но никто почему-то не останавливался. Именно от полной безысходности у меня поднялась рука на удивительно дряхлую колымагу с заваленным всяким хламом прицепом. Внутри хлама было не меньше – прямо лавка старьевщика на колесах! Водитель тоже попался колоритный. На руке у него кровоточила огромная ссадина, а подбородок был разбит. Джим постоянно прикладывал к нему сомнительной чистоты платок, пытаясь остановить кровь.

На очередном подъеме двигатель зачихал, и машина задергалась.

– Черт возьми, у меня кончается бензин! Только бы не здесь, за холмом будет заправка.

До вершины холма мы кое-как дотянули на подсосе. Свернули с автострады на поворот в сторону Куроя – под горку машина шла с выключенным двигателем. Когда мотор последний раз чихнул и затих, до ближайшей заправки оставалось еще километра три. Джим взял канистру и пошел в сторону города, голосуя на ходу. Я взвалил на плечи свой рюкзак и отправился вслед за ним. Интересно, что его, голосующего на ходу пустой канистрой, забрали буквально сразу, а я еще продолжал идти. И вскоре увидел, как он идет навстречу с полной канистрой. И тут же, на моих глазах, он поймал попутку и, садясь в нее, крикнул мне:

– Подожди! Через пять минут буду!

Я снял рюкзак и стал ждать, стоя на обочине, но не голосуя. Старенькая малолитражка остановилась сама. Немного пьяный мужик переложил пустую коробку из-под вина с переднего сиденья на заднее.

– В Брисбен? И я туда же. Садись.

По дороге мы заехали в винный магазин, где Дейв купил себе дюжину бутылок пива. Глотнув пенного напитка, он начал нескончаемый монолог, который я и не пытался прервать:

– Я тебя подобрал, потому что раньше и сам ездил на попутках. Обычно я не стоял на одном месте, а шел по дороге, голосуя прямо на ходу. Однажды на то, чтобы доехать автостопом от Брисбена до Куроя, мне понадобилось два дня. Сегодня, надеюсь, мы с тобой доедем за час… У меня раньше была кличка «Бандит», но ты меня не бойся… Я мог бы написать путеводитель по всем австралийским пабам. Где бы я ни был, первым делом иду в паб пропустить кружечку… Вообще-то я не в Брисбен еду, а в Редклиф… – Мы пошли на обгон новенькой «Тойоты». – У меня машина шестидесятых годов, с виду невзрачная, но с мощным мотором. Купил я ее всего за 180 долларов, полностью перебрал и починил. И сейчас она у меня летает, как птичка. Вчера, например, я гнал со скоростью 160 миль в час. Но это потому, что был очень пьян. Когда я трезвый, как, например, сейчас, я стараюсь скорость не превышать, хотя мне это и трудно – спидометр ведь в милях, а не в километрах.

В Редклиф я заезжать не собирался, поэтому пришлось выходить на повороте с фривэя.

– Садись. Нашел где голосовать! – как обычно и бывает в таких безобразных местах, нашелся «спаситель».

Увез он меня с плохого места, а высадил – хуже некуда. Уже начались пригороды (в середине тридцатых город Брисбен был пятым по величине городом мира, опережая даже Берлин, именно из-за того, что включал в себя много пригородов), но до центра оставалось одиннадцать километров.

Остановился мужик не просто странный, а скорее даже придурковатый (мне в этот день почему-то везло на эксцентричных личностей).

– По городу автостопом ездить опасно. Все нормальные хитч-хайкеры выбираются на окраину на городском транспорте, а там уже начинают голосовать. Вот недавно в новостях передавали. В Брисбене один сердобольный человек остановился, чтобы подвезти попутчика, а тот в него выстрелил.

Но надо мне туда, куда не принимают

Из центра я позвонил новозеландцу, который за десять дней до этого меня подвозил. Его самого дома не было, но жена была в курсе. И она объяснила мне, как к ним добраться. А когда я приехал, то и Важа уже вернулся с работы. Интересно, что он – новозеландец, а его жена Мари – канадка, но познакомились они в Австралии, куда оба, независимо друг от друга, приехали попутешествовать с рюкзаком. Встретившись в одном из кемпингов, они еще два года вместе колесили по стране. Но сейчас им было уже не до путешествий. Дом, ссуду за который нужно выплачивать, да еще и маленький ребенок, крепко связали их по рукам и ногам.

Рейс компании «Гаруда», видимо, потому такой дешевый, что вылетает в удивительно неудобное время – 5.50 утра. Чтобы наверняка не опоздать, я попросил Важу отвезти меня в аэропорт вечером. Там я устроился спать на уютном мягком диване. Спал так сладко, что чуть не пропустил регистрацию на рейс.

– А есть ли у вас обратный билет? – спросила девушка за стойкой.

Я показал бумажку о бронировании, которую сделал при подаче заявления на визу.

– Этого недостаточно. Русских в Новую Зеландию пускают только при наличии обратного билета, – заявила она. – Мы вам можем оформить билет прямо сейчас. У вас есть кредитная карточка? Нет? Тогда мы вас не можем посадить на рейс. Если на новозеландской таможне вас задержат, то авиакомпанию оштрафуют на 5000 долларов. А нам это надо?

Я считал себя уже одной ногой в Новой Зеландии. Денег у меня не осталось ни копейки – даже последние 2 австралийских доллара потратил, чтобы не везти их с собой. Но, что еще хуже, пропала с таким трудом полученная новозеландская виза. У меня уже не было шансов попасть туда до 31 июля.

Так, через год и пять дней после прилета из Восточного Тимора, я, можно сказать, второй раз попал в Австралию. И опять же совсем без денег! Как говорят чукчи в одном анекдоте: однако, тенденция! Деньги за билет мне вернуть не могли – он был куплен по специальному тарифу, не предполагающему возврата. Правда, в агентстве все же пошли навстречу и перебронировали вылет на рейс, вылетающий ровно через две недели – 15 августа, в последний день моей австралийской визы.

Охота по-австралийски

Огорошенный, но не расстроенный, я стал действовать, как уже привык во время этого путешествия: решать проблемы по мере их поступления. Для начала нужно было попытаться переоформить новозеландскую визу. Это можно сделать только в новозеландском консульстве в Сиднее. От Брисбена туда идет три трассы. И по каждой из них я уже проезжал – и не по одному разу.

Когда я добрался до окраины Ипсвича, стемнело и начался сильнейший ливень. Местные жители радовались, как дети малые. Один из них объяснил причину такой неадекватной, на мой взгляд, реакции:

– У нас уже четыре года не было ни одного дождя!

Я же чувствовал себя посторонним на этом «празднике жизни».

Из магазинчика, возле которого я стоял, размышляя, где бы найти хоть какую-нибудь крышу над головой, вышел парень со шлангом и стал… мыть асфальт (под дождем!).

– Не лучшая погода для пешеходной прогулки, – философски заметил он. – А ночевать где собираешься? Не знаешь? В такую погоду место для кемпинга так просто не найти. Могу только посоветовать пройти несколько километров по фривэю и спрятаться под мостом.

Предложение совершенно идиотское. Но ничего более подходящего я придумать не мог. Вокруг все было залито водой.

По пути к мосту (я еще не решился спать именно там, но из любопытства все же пошел на разведку) мое внимание привлек ярко освещенный двухэтажный фермерский дом. Дверь на веранду первого этажа была открыта настежь. Там мужчина жарил на барбекю сосиски. Я обратился к нему:

– Видите, какой дождь идет? Нельзя ли мне переночевать у вас где-нибудь под крышей. Например, в гараже, – почему-то именно это мне пришло в голову.

Что спрашивал, то и получил. Легковушка и автоприцеп занимали почти все пространство гаража. Но мне все же нашли свободный пятачок и принесли раскладушку, чтобы не пришлось спать прямо на бетонном полу. Как мало человеку в действительности нужно. Всего пять минут назад я шел под проливным дождем в насквозь промокшей куртке в поисках хоть какого-нибудь сухого местечка. И вот сейчас я лежал на раскладушке, слушая, как струи дождя с грохотом колотят по железной крыше гаража, и ел жареные сосиски, запивая их кофе, – к себе домой хозяева не пригласили, но и голодать не заставили.

До Варвика меня вез фермер.

– Сейчас у меня около 1000 гектаров земли и 600 голов скота. А десять лет назад я и не помышлял о сельском хозяйстве, работал менеджером на фабрике в Новой Гвинее. Все произошло случайно. Проезжал я по этой дороге в сторону Сиднея, в отпуск, и увидел табличку о продаже земли. Когда через месяц я возвращался назад, земля все еще не была продана. Я осмотрел ее, мне понравилось. С тех пор так и живу на ферме в горах.

В Варвике меня подобрал ирландец. Он ехал прямо в Сидней, но я расстался с ним в Армидейле. Дело было в пятницу, а на выходные консульство наверняка будет закрыто. Куда мне спешить?

Я честно попытался дозвониться до Аркадия Блинова (русского профессора, я которым я познакомился в свой первый приезд в Армидейл) – предупредить о своем появлении. Телефон-автомат на заправке не работал: монетоприемник был забит застрявшими монетами. Пытаясь его освободить, я выковырял 60 центов, но телефон так и не заработал. Перешел к другому. Из его также забитого монетоприемника достал около доллара, но и это не помогло. И с третьим телефоном была та же история. Так я стал счастливым обладателем трех с половиной долларов, но дозвониться так и не смог. Поэтому перед дверью Блиновых, как и в прошлый раз, я оказался без всякого предупреждения (и опять же под проливным дождем!).

Конечно, приезжать в гости без приглашения не полезно. Мне просто повезло, что я застал хозяев дома. На выходные они собрались уехать на море. Хорошо, что мне на следующий день и самому нужно было отправляться в дорогу. Несмотря на хлопоты со сборами, Аркадий встретил меня как старого друга.

– Ты должен заезжать хотя бы раз в неделю, поднимать настроение, а то мы здесь иногда совсем закисаем.

Когда я выезжал из Сиднея, у меня не было ни копейки. В Армидейле я случайно разбогател на 3,5 доллара. Конечно, их бы хватило на то, чтобы доехать автостопом до Сиднея. Но что делать там? Или по Сиднею тоже на попутках? А если придется платить за пересылку документов для визы? Нельзя сказать, что эти вопросы мешали мне спокойно спать или наслаждаться жизнью. Но время от времени они всплывали перед моим внутренним взором.

На выезде из Уралы возле караван-парка мое внимание привлекла красненькая бумажка, ярким пятном выделяющаяся на фоне зеленой травы. Это была… 20-долларовая банкнота! Ну, что тут можно сказать! Видно, мне все же суждено добраться до Новой Зеландии.

Остановился грузовичок. В кузове навалено сено, сзади прицеплен фургон для перевозки лошадей. Грег семь лет назад был специалистом по компьютерам и жил в Сиднее, а потом потянуло поближе к земле, и он заделался фермером.

– Развожу овец на шерсть. У меня 7000 акров пастбищ и примерно 600 овец-мериносов. Они дают самую лучшую и, конечно, самую дорогую шерсть.

– А мясо?

– На мясо я их не сдаю. Когда они становятся слишком старыми – пятилетними, – я их продаю. Если интересно посмотреть на ферму, то можешь поехать со мной. У меня сейчас в гостях друзья из Сиднея. Завтра они поедут назад. Может, и тебя прихватят с собой?

Мы свернули с шоссе на грунтовую проселочную дороги и тридцать километров петляли через типичную саванну: огромные пространства с редкими кустами, рощицами низкорослых эвкалиптов и замшелыми валунами.

На ферме Грег представил меня своим друзьям. Они все, как на подбор, оказались австралийскими военными. Пол служил в морфлоте, а остальные – в десантных войсках. Побывали они и в Восточном Тиморе, причем в самом начале кампании – в сентябре 1999 г. А в гости к Грегу они заехали поохотиться на кроликов. Для него это была постоянная головная боль и забота, а для них – развлечение. Так же, как, впрочем, и для человека, который впервые привез кроликов в Австралию.

В 1859 г. фермер Томас Остин импортировал из Англии 24 диких кролика. Он выпустил их в своих владениях в Винчелси, в штате Виктория. И тут произошло то, чего никто не ожидал. Оказалось, в благоприятных условиях кролики размножаются с огромной скоростью. Пятьдесят миллионов лет изоляции оставили Австралию без единого хищника или паразита, которые могли бы представлять для них угрозу. Травы же было навалом. Но ее не хватало для того, чтобы прокормить постоянно растущую популяцию этих серых зверьков. Поэтому ареал их распространения расширялся со скоростью 100 километров в год.

До того, как кролики пришли в Австралию, весь континент был покрыт цветами и травой высотой до двух метров – именно поэтому его и назвали Зеленым! Но кролики пожирали все на своем пути. Оставшимся без травы овцам и коровам пришлось переключиться на кусты, что принесло еще больше вреда растительности. Возможно, именно поэтому в Австралии в 1890-х гг. разразилась сильнейшая засуха. Земля потрескалась и превратилась в пыль. Верхний плодородный слой, который и так-то был не ахти какой, сдуло. Но кролики выжили!

Прошло около 100 лет, прежде чем ученые нашли эффективное средство борьбы против этой напасти. Это оказался чудесный вирус myxomatosis, завезенный из Южной Америки. Безвредный для людей и домашних животных, он оказался поистине смертельным для кроликов. Австралийская земля покрылась десятками миллионов их трупиков. 99,9 % зараженных погибало. Только один из 1000 выживал. Но он давал потомство! Всего через несколько лет выросло новое поколение кроликов, уже невосприимчивых к когда-то смертельному вирусу. Сейчас их популяция достигла 300 миллионов и продолжает быстро расти.

На борьбу с кроликами из Англии привезли и лис. Но они нашли здесь более легкую добычу. Многие животные сбежали или были брошены на произвол судьбы. Кроме диких верблюдов, по австралийским просторам бродит около 5 миллионов диких ослов, около миллиона диких лошадей. Есть там одичавшие буйволы, коровы, козы, овцы, свиньи, собаки и кошки. Причем именно кошки считаются самыми опасными хищниками, наносящими непоправимый урон мелким австралийским животным.

Сейчас в Австралии так много завезенных с других континентов животных, что большие красные кенгуру, когда-то бывшие здесь крупнейшими животными, сейчас всего лишь тринадцатые по величине. А ведь были планы привезти сюда из Африки обезьян, жирафов, антилоп и бегемотов… К счастью, они так и не были претворены в жизнь!

Вечером Грег и его жена Анджела устроили праздничный ужин с жареным кабаном. Потом мы стали по телевизору смотреть (и комментировать!) документальный фильм про сибирских мамонтов.

В кадре появился вертолет «Ми-8», и Пол (муж сестры Анджелы) тут же сказал:

– Когда я вижу силуэт советского вертолета, у меня сразу появляется в крови адреналин. У нас на стрельбах макеты вашей техники использовали в качестве учебных целей. Умом я, конечно, понимаю, что сейчас мы уже не враги, но за годы тренировок выработались устойчивые рефлексы, и тело реагирует автоматически. Помню, в прошлом году я был в Польше, и стоило мне увидеть на аэродроме «МиГ», а рядом с ним еще и солдат в форме Варшавского договора, мне долго пришлось себя успокаивать: «Ничего, Пол, они теперь не враги, не нужно волноваться».

Комментировались также погода – «И в Москве так же холодно? Нет?» (в фильме показывали снежную пургу), экипировка экспедиции: «А это караван?» (про юрту на полозьях), поведение участников: «Поздно укреплять палатку, если ураганный ветер уже начался», «Хорошую он нашел себе работу!» (это относилось к ученому, который кисточкой смахивал слой пыли с костей мамонта).

После ужина мы отправились на охоту. Грег выдал нам одну мелкокалиберную винтовку и пару коробок с патронами.

– Только смотрите овец мне не перестреляйте. У них глаза светятся зеленым светом, у кроликов – красным, а у лис, если вы их встретите, – желтым!

В свете фар открывалась сюрреалистическая картина: поля, днем выглядевшие такими пустынными, кишмя кишели кроликами. Мы настреляли их не меньше сотни. Под горячую руку попала и пара кенгуру. Их здесь тоже считают вредными животными. А вот лису видели только однажды, да и то слишком далеко.

Охотились мы до середины ночи, поэтому на следующий день встали поздно и выехали в дорогу только после обеда. Но к вечеру были уже в Сиднее. Я позвонил Денису, с которым познакомился в кентлинских бараках, узнать, можно ли у него остановиться на пару дней.

Старые знакомые

Денис встретил меня на станции Кемблтаун на новеньком джипе и наголо бритый. Но огорошил он меня не только тем, что радикально поменял имидж.

– В сентябре я возвращаюсь в Россию. Завтра иду покупать билет. Мне многие говорят, что я делаю неправильный шаг. Подождал бы еще два-три года и получил бы австралийский паспорт. Но я уже понял, что в Австралии прожить не смогу. С голоду, конечно, не умру. Я и сейчас хорошо зарабатываю. Машину вон новую купил.

– Зачем же она тебе, если ты собрался уезжать?

– Да я вначале купил, а потом собрался ехать. Сейчас, наоборот, все вещи распродаю. А машина мне пока нужна, чтобы на работу ездить. Я сейчас работаю практически без выходных. Хочу, чтобы у меня в Москве на первое время, пока сориентируюсь, были деньги.

Когда кентлинские бараки разрушали, жильцы соединялись группами, чтобы вместе снимать жилье. Денис поселился в одной квартире с Сашей, Николаем и Джорджем. С Сашей я вместе работал на грибной ферме, с Николаем – на погрузке мебели, а с Джорджем знаком был только мельком. Он приехал в Австралию семь лет назад по независимой иммиграции.

– В детстве я хотел быть летчиком. После школы даже поступал в Армавирское училище, но меня забраковали по здоровью – в одной ноздре нашли гайморит (простудился, купаясь в Кубани). После окончания Краснодарского института физкультуры работал тренером по плаванию.

– А в Австралии?

– Здесь мне помогли устроиться в транспортную компанию «ТНТ». Так в ней и работаю, в отделе международной почты. За семь лет мне ни на доллар не увеличили зарплату, а уж о повышении по службе даже говорить не приходится. Только из-за денег и работаю.

– А в Кентлин как попал?

– Бог привел. У меня был сосед из «Свидетелей Иеговы». Он и меня попытался втянуть в эту секту. Я тогда усиленно учил английский и пользовался любой возможностью попрактиковаться в языке. В коммуне «свидетелей», недалеко от Кембелтауна, все построено на американские деньги и по высшему американскому стандарту. Но как только мне сказали, что когда-нибудь и я смогу там жить, это меня напугало. В русскую православную церковь я пришел покаяться. Составил список всех своих грехов за всю жизнь. После покаяния стоял минут десять, не в силах двигаться, слезы текли ручьем. Как сейчас помню, подошла ко мне какая-то старушка и спрашивает: «Убил, что ли, кого-нибудь? Или денег нет?» А я стоял и ничего ответить не мог. Потом у меня как раз начался отпуск, и я целыми днями сидел и до боли в глазах вчитывался в Библию. Через русскую православную церковь я и попал в кентлинские бараки.

В новозеландском консульстве я объяснил ситуацию так:

– Я собирался уехать в Новую Зеландию, но мне долго не возвращали из консульства паспорт, поэтому пришлось менять все свои планы, – и попросил продлить на две недели срок въезда по уже полученной визе.

Но это оказалось невозможно. Нужно подавать на новую визу. Причем все, как и в первый раз, – бронировать билеты туда и обратно, доказывать свою платежеспособность… Единственное отличие – во второй раз решение должны принять быстрее.

Ждать, чем закончится рассмотрение моего заявления на визу, я не стал. Оставил в консульстве конверт с адресом своих мельбурнских знакомых – будет повод еще раз заехать к ним в гости.

Из Кемпбелтауна я уехал с Джозефом Гусейном, попавшим в Австралию 17 лет назад из Южной Африки.

– Мой дед и отец были фермерами. У нас работали черные африканцы. Но мы относились к ним так же, как и к белым. И даже лучше. Однажды к нам приезжал родственник из Голландии. Целый день он наблюдал за работой садовника, а потом пожаловался моему отцу: «Он же вообще ничего не делал, слонялся из угла в угол. Выдернет какую-нибудь травинку и опять бездельничает». А мы уже привыкли к тому, что африканцы не могут работать так же упорно, как белые или, например, китайцы. Один предприниматель из Малайзии открыл у нас фабрику, нанял рабочих. Они должны были к марту подготовить к отправке первую партию товара. В конце февраля он приехал посмотреть, как идут дела, а там – полный застой. «Как же так? – удивился он. – Скоро же отправлять». А менеджер объясняет: «Ну, что я могу сделать? На то, что мы обычно делаем за три часа, африканцам нужно восемь. Время для них ничего не значит. Они вообще никуда не спешат». Надо ли говорить, что фабрику пришлось закрыть. Это оказалось легче, чем переделать менталитет работников.

В Канберре я в очередной раз заехал к Леониду Петрову. Чему он, надо сказать, ничуть не удивился. Я уже так долго был в Австралии, что уже не осталось ни одного крупного города, где у меня еще не было знакомых. Поэтому спальный мешок я, можно сказать, продолжал возить с собой только по привычке.

На выезде из Канберры я попал к дальнобойщику.

– Рассел, – представился шофер. – Давно стоишь? Нет? Грузовики сейчас редко возят автостопщиков. Останавливаться тяжело. Каждая остановка – это потеря как минимум десяти минут. А время – деньги. Я, например, сегодня спал только полтора часа. Целыми днями сижу за баранкой. Работаю шофером с семнадцатилетнего возраста, вот уже почти тридцать лет. И никогда не спал по восемь часов, для меня и шестичасовой сон – редкое событие. Все время в работе. За все 30 лет я был в отпуске в общей сложности всего 7–8 недель.

– За 30 лет?!

– Да. У меня сильный внутренний стимул к работе. Он постоянно держит меня в тонусе, поэтому мне никакие стимуляторы не нужны. Я не пью, не курю, не употребляю наркотики. – По дороге мы слушали религиозные гимны и пили «кока-колу», которой у Рассела был целый ящик. Это, наверное, тот единственный наркотик, который он использует для поддержания бодрости, вместо алкоголя и сигарет.

– И много денег заработали?

– У меня была своя фирма по грузовым перевозкам. На четырех грузовиках работали наемные водители, а на пятом – я сам. Но введение новых налогов, рост цен на топливо, аварии и, наконец, просто неудачное стечение обстоятельств привели к тому, что я оказался банкротом. Потерял все, что имел, даже дом пришлось продать, чтобы вернуть все долги. Сейчас мне приходится снимать для своей семьи дом – у меня жена и пятеро дочерей – и работать для того, чтобы прокормиться.

– А грузовик это чей?

– Я его купил в рассрочку и теперь целый год должен ежемесячно выплачивать по две с половиной тысячи долларов. Но я не жалуюсь. Могло бы быть и хуже. Да и семья меня поддерживает. Не только жена с детьми. Я прихожанин в баптистской церкви Джелонга. Мои братья и сестры – это моя большая семья.

Тут ему кто-то позвонил по мобильному, он ответил, рассказал о том, где мы едем, и сообщил собеседнику, что везет русского хитч-хайкера.

– Вот и сейчас один из моих братьев позвонил, чтобы узнать, как у меня дела. Я считаю, что все в руках Бога. И то, что я потерял все, что заработал за жизнь, это не страшно. Главное, у меня осталась моя семья, пока есть здоровье, работа. Этого достаточно.

В Албури Рассел высадил меня на въезде в город и поехал разгружаться, пообещав, что, если опять увидит меня на трассе, обязательно подберет.

Через город я шел пешком. Когда проходил мимо банкомата, на всякий случай проверил свой банковский счет и ахнул. Вместо трех долларов на нем было 2273 доллара! Мне все же вернули часть уплаченных налогов. Так у меня появились деньги на покупку «показного билета». Но будет ли новозеландская виза?

Река Муррей отделяет Новый Южный Уэльс от Виктории и разделяет города Албури и Вудонга. До образования единой Австралии, когда по реке проходила граница между отдельными колониями, здесь сновали контрабандисты с беспошлинными товарами. Я же перешел бывшую государственную границу буднично и просто – пешком по мосту.

В Беналле меня подобрал фермер Лари Хорн.

– В 1850-х гг. ботаник барон Фердинанд Якоб Генрих фон Мюллер был одержим идеей акклиматизации в Австралии европейских растений. Путешествуя по стране, он направо и налево разбрасывал семена тыкв, капусты, дынь, но особую любовь питал к ежевике. Результаты его культурно-просветительской миссии видны теперь повсеместно. Именно благодаря его энергичным усилиям ежевика стала самым вредным сорняком в Виктории. На борьбу с ней фермеры теперь тратят денег больше, чем на все остальные сорняки вместе взятые. А ведь если бы не их героические усилия, весь штат уже давно превратился бы в одну ежевичную плантацию.

– А вы что выращиваете?

– Я занимаюсь животноводством. У меня сейчас около 1000 акров земли и 6000 овец.

Во времена первых поселений фермеры страдали от постоянной нехватки воды. Но в 1911 г. в долине Гоул-бурн, вокруг Шепартона, стали строить оросительные каналы, и сейчас этот район стал одним из крупнейших производителей фруктов в стране. Но мы заехали туда не за яблоками, а на рынок, прикупить еще 300 овец. Они были распределены по загонам с номерами и продавались целыми гуртами. Цену устанавливали покупатели. Организатор торгов переходил от загона к загону и устраивал короткий аукцион – кто больше предложит. Фермеры не спешили расставаться со своими кровными деньгами, и, прежде чем назначать цену, долго ощупывали овец, разглядывали их зубы и копыта.

На выезде из Шепартона у реки я застопил грузовик со строителем до Бернсайд. Там я попал в машину к ветеринару Сэму Ваяно. Он специализировался на свиньях и курах. Все фермеры, у которых несушки отказывались откладывать яйца или боровы медленно толстели, обращались к нему за консультациями. Молодой парень довез меня от Бендиго до Кастелмайна. А там я попал в машину к бывшему военному летчику, ветерану Второй мировой войны.

В Баларат я заехал специально – навестить своего однокашника по факультету психологии МГУ Евгения Эйдмана. Он уехал в Австралию еще в далеком 1993 г., когда казалось, что жизнь в России никогда не наладится.

– В прошлом году я был на встрече курса. Из наших вышло много солидных бизнесменов. Мне предложили: «Бери свою зарплату, умножай ее на два и со следующего дня можешь начинать у нас работать». Но на что я обратил внимание: чем богаче сейчас в России человек, тем толще у него железная дверь. Мне после Австралии в России выжить уже не удастся. Я так привык к тому, что можно спокойно ходить по городу хоть днем, хоть ночью, а дома и машины даже не обязательно запирать на ключ.

Баларат, по австралийским меркам, город исторический. Здания в стиле викторианской эпохи, выходящие фасадами на улицу Лидьярд, парки, сады и золотоносные поля. На Соверн-Хилл специально для туристов воссоздали город золотодобытчиков середины XIX века (вход платный – 16 долларов, но на вахте никого не было): застроенные деревянными домами улочки, шахта, ручей с приспособлениями для промывки золотого песка, кабаки, церковь, китайский храм, магазины, постоялые дворы, хижины, землянки и палатки старателей.

В 1850-х гг. здесь было около 20 тысяч искателей удачи. Не всем удавалось найти золотую жилу. А за лицензии нужно было платить в любом случае. Да еще и полицейские, ведавшие лицензированием, были коррумпированы. Недовольство таким положением росло и вылилось в открытый бунт. В уличных столкновениях и баррикадных боях погибло шесть полицейских и около тридцати повстанцев. 120 бунтовщиков арестовали, но только тринадцать из них попали в тюрьму. Все они теперь почитаются в Австралии как национальные герои. Их именами называют улицы, площади, пароходы… И не зря! Именно благодаря им в Австралии восторжествовала демократия: рабочие получили гражданские права, была отменена система лицензий, впервые в мире введен восьмичасовой рабочий день.

Еще раз на север

В Мельбурне я попал на бардовский концерт. Миша с Наташей Яровые, Изя Другман и их друзья, организовавшие клуб авторской песни «Южный Крест», вначале собирались петь только друг для друга. Но в тот вечер они устроили первый публичный концерт. Были даже входные билеты (всего по 2 доллара, но важен принцип).

После концерта Миша с Наташей пригласили меня к себе в новый дом. Там меня уже ждало письмо из новозеландского консульства. С визой! На этот раз въезд был до 31 августа. Но опять не обошлось без ложки дегтя. В первый раз мне визу давали на шесть месяцев, а во второй почему-то только на четыре!

В первый день я далеко уехать не успел. Директор школы Роберт Лемб пригласил меня переночевать у него в Беналле. И я не стал отказываться. Следующий день начался с коротких «перебежек». Вначале Роберт подбросил меня на десяток километров по пути к своей школе. Потом я еще несколько раз проезжал по десять-двадцать километров. И все же мне удалось застопить настоящего дальнобойщика. Целый день мы с Джозефом Кранзом ехали до Джилгандра. Останавливались только для того, чтобы заправиться.

В Гуннеда я попал в грузовичок с кузовом, заваленным стройматериалом. За рулем сидел самый настоящий белый австралиец. Но звали его почему-то на индийский манер – Радж. Как вскоре выяснилось, он – саньясин, ученик Ошо. Правда, в Индии не был и лично со своим гуру не встречался, а посвящение получил по почте.

– Сейчас я занимаюсь медитацией в работе. Моя жена тоже саньясинка, и она тоже работает, преподает в школе. Мы уже не носим «мала» с изображением Ошо или ярко-красную мантию. Учитель сам их отменил, чтобы мы не выделялись из толпы и не провоцировали зря гнев обывателей.

В Армидейле я был уже четвертый раз, но впервые по пути на север, а не на юг. Блиновы привыкли к моим визитам как к чему-то неизбежному и уже ничуть не удивлялись, когда я сваливался на них, как снег на голову. До Глен-Иннеса я ехал в грузовичке с изобретателем-самоучкой. Боб Мак-Бени специально завез меня на фабрику, чтобы показать изобретенную им хитрую машину. Она была настолько оригинальной, что ни с первого, ни с двадцать первого раза нельзя было догадаться, для чего именно она предназначена.

Трейси и Медлин приглашали заехать с ними в заброшенный шахтерский городок Торрингтон.

– Там осталось всего шестьдесят жителей. Вернее, шестьдесят один, – уточнила Трейси. – Вчера у одной нашей пары родилась девочка.

– И как же вы там выживаете?

– За счет туристов!

– А что у вас интересного?

– Заброшенные шахты.

В Баллине меня высадили в темноте. То, что я принял за берег океана, оказалось местом слиянии реки Ричмонд и Северного ручья. Там я и лег спать. Утром проснулся от шума, создаваемого велосипедистами и пешеходами, сновавшими по дорожке всего в двух метрах от меня.

Курортный городок Баллина раньше был важным портом. В местном Морском музее выставлен плот, на котором под парусом какие-то любители приключений приплыли из Эквадора. Плот они делали из бальса, видимо, под влиянием норвежского путешественника Тура Хейердала. Остальная часть музея заполнена макетами судов, фотографиями, сувенирами.

В Баллине я в очередной раз зашел в интернет-кафе и узнал, что в ответ на мою повторную просьбу в Дальневосточном морском пароходстве все же согласились взять меня на борт их судна до Новой Зеландии. По странному стечению обстоятельств оно уходит тоже из Брисбена.

Понедельник, 13 августа

13 августа выпало на понедельник! День, очевидно, будет вдвойне тяжелый. В офисе представительства компании «ФЕСКО» я узнал, что российские контейнеровозы ходят из австралийского Брисбена в новозеландский порт Тауранга всего один раз в неделю. Строго по графику – по воскресеньям! Значит, не судьба. Был уже понедельник, а виза у меня заканчивалась через два дня. До следующего воскресенья ждать не смогу. Но оказалось, именно в этот раз – редчайший случай! – судно задержалось в Гонконге и уходит на день позже, а именно сегодня.

Мне нужно было успеть оформить все бумаги и получить согласие от капитана. К счастью, он сам по каким-то своим делам зашел в офис. И не только сразу же согласился меня взять, но и поторапливал чиновников. Кроме того, мне нужно было сдать теперь уже ненужный билет на самолет в Новую Зеландию и купить «показной билет» из Новой Зеландии в Малайзию (как потом выяснилось, он не понадобился, но рисковать тем, что меня не пустят в страну, а судно оштрафуют за доставку «нелегала», я не стал). Все бумажные дела были закончены в половине третьего. До четырех я должен был на судне пройти таможенный контроль.

До станции Уиндем доехал на электричке, а дальше можно было добраться только автостопом. И мне это удалось. Опять же, надо сказать спасибо австралийским женщинам, которые не боятся подвозить хитч-хайкеров.

– В порт? Я сама там работаю и часто езжу туда-сюда на машине. Мне уже не раз приходилось подвозить морячков, возвращающихся на судно. В порт ведь ни один городской автобус не ходит, а ездить на такси никаких денег не хватит.

Судно «Механик Колюжный» стояло под погрузкой у пирса № 6 – на том же самом месте, где за три недели до этого меня отказались взять на японский контейнеровоз «Харуна-мару».

Я поднимался по трапу, испытывая одновременно и облегчение – мне все-таки удалось продолжить кругосветку, – и грусть от прощания с Австралией. Там я пробыл больше года, больше, чем в любой другой стране мира, кроме России. За это время я побывал во всех концах огромного континента, работал, познакомился с замечательными людьми… Можно сказать, Австралия стала для меня второй родиной, а австралийцы – почти земляками.

Часть 3