Российский культурный центр в Сантьяго
Аргентино-чилийская граница проходит по хребту Анд, который шоссе Буэнос-Айрес – Сантьяго пересекает у подножия высочайшей вершины Южной Америки – пика Аконкагуа высотой 6956 метров. Пограничные формальности сведены к минимуму. Не спросив ни показных денег, ни показного билета, ни даже того, где я собираюсь жить, мне поставили в паспорт въездной штамп.
В поселке Лос-Андес водитель Педро поставил свой грузовик на стоянку и, прежде чем поехать к себе домой на автобусе, пригласил меня в ресторан пообедать.
Говорят, автостоп в Чили значительно лучше, чем в соседней Аргентине. Когда я вышел на окраину поселка и поднял руку, остановилась первая же машина. Может, повезло?
К Сантьяго я подъезжал на джипе.
– А куда тебе нужно? – поинтересовался подвозивший меня владелец строительной компании.
– В российское посольство, вернее, в консульский отдел. Но я не знаю ни адреса, ни телефона.
Луис принял мои проблемы близко к сердцу и, позвонив по сотовому телефону своей секретарше, узнал номер консульского отдела. Но там мне сказали, что рабочий день у них закончился и мне лучше зайти в приемные часы: в понедельник, среду, пятницу с 9 до 12. В Российский культурный центр мне дозвониться не удалось, но строитель, узнав адрес, вызвался подвезти меня прямо к дверям.
В шесть часов вечера я уже стучал в большую железную дверь серого двухэтажного особняка с огромной спутниковой антенной на крыше. Охранник, открывший мне дверь, по-русски не говорил, но внутрь войти разрешил. Русскоязычных я все же вскоре нашел. Несколько женщин в кабинете русского языка пили чай с пирогами и тортами. Я тут же к ним присоединился и стал рассказывать о своем путешествии. Директор центра, как оказалось, уехал в Россию в отпуск. Его заместитель Сергей Алексеевич Дягтев вначале отнесся ко мне с сильным подозрением. Но мне с помощью женщин, которым я уже успел вкратце рассказать о своем путешествии, удалось получить от него разрешение остаться в центре на пару ночей. И даже не в классе русского языка, а в комнате для почетных гостей. Это была чуть ли не единственная комната, в которой не шел ремонт.
Сергей Александрович объяснил:
– Во времена правления Пиночета, когда у Советского Союза и Чили не было дипломатических отношений, за сохранность нашего здания отвечало посольство Индии.
Они следили за тем, чтобы сюда не проникли мародеры и грабители, но ремонтом они не занимались. Теперь нам приходится своими силами вести реставрацию.
«Улицаразбитых фонарей»
Сантьяго был основан в 1541 г. конкистадором Педро де Вальдивия и назван по имени его испанской отчизны Сантьяго-де-Нуэва Эстремадурра. Основатель вскоре погиб во время одной из стычек с местными индейцами, а заложенный им город успешно рос и развивался. Сейчас в Сантьяго живет больше трети из 15-миллионного населения страны. При этом в городе нет ни метро, ни троллейбусов, ни трамваев – только сплошным потоком идут чадящие автобусы и мельтешат легковушки, большая часть из которых старые «Жигули» – «пятерки» и «шестерки», никаких более поздних моделей.
Горы окружают город со всех сторон и не дают ветру разгуляться, разогнать выхлопные газы. Стоит ли удивляться, что сиреневая дымка смога – самое обычное здесь явление. Еще одной типичной деталью можно, видимо, считать разбитые уличные фонари. Центральную улицу Сантьяго иначе как «Улицей разбитых фонарей» и не назовешь. Неизвестно, является ли это отражением свободолюбивого духа чилийского народа и его прирожденной революционности или всего лишь проявлением вандализма недавно спустившихся с гор индейцев. Но факт остается фактом. Например, в центральном парке – в самом что ни на есть городском центре – нет ни одного целого фонаря. Вначале мне показалось, что это чистая случайность – мне просто не повезло, я лишь наткнулся на следы чьей-то пьяной выходки. Но, обойдя весь парк, я так и не нашел ни одного не пострадавшего от вандалов фонарного столба. И при этом парков в Сантьяго огромное количество – вандалам есть где развернуться и потренироваться в меткости камнеметания. Еще один парк тянется вдоль берега реки. В нем через каждые 30–50 метров установлены скульптуры – железные. Еще немного дальше находится Художественный музей. Его можно узнать по памятнику Хоакино Мурьете. После мюзикла, поставленного в театре «Ленком» в Москве и показанного по Центральному телевидению, это имя в России по степени известности входит в одну компанию с Альенде, Пиночетом, Нерудой.
В самом центре старого города, прямо на главной улице, высится гора Санта-Лючия. Именно на этом самом месте Педро де Вальдивия основал город, позднее ставший Сантьяго-де-Чили. С вершины горы виден весь старый район Сантьяго: Кафедральный собор, колониальная церковь Святого Франциска, площадь Лас-Армас, проспекты Провиденсиа и Лос-Леонес, улицы Реколета и Индепенденсиа и, конечно, главная магистраль города – Аламеда.
На вершине горы Санта-Лючия, между фонтаном и искусственным водопадом, установлен памятник основателю города Педро де Вальдивия. Его же, но уже конную статую можно увидеть и на центральной площади города. Там же находится и непременный католический собор. Центр площади – окруженный скамейками фонтан. В углу на веранде выступает духовой оркестр. Рядом художники продают свои картины, выступают мимы и бродячие артисты.
Президентский дворец Ла-Монеда, ставший знаменитым на весь мир после телевизионных репортажей о путче 11 сентября 1973 г., тоже находится в самом центре Сантьяго, в окружении современных высотных офисов и отелей. Перед фасадом дворца установлен бронзовый памятник погибшему в нем президенту Сальвадору Альенде. Вход во дворец охраняется жандармами, но туристов внутрь пускают свободно. По крайней мере, в анфиладу внутренних двориков, а не в президентский кабинет.
В центре Сантьяго сохранились здания, построенные в классическом стиле социалистического реализма. Но старых церквей больше. Немного в стороне от центра, за рекой, в районе, застроенном старыми одно-двухэтажными зданиями, бережно отреставрирован домик, в котором когда-то жил великий чилийский поэт Пабло Неруда.
По вечерам жизнь в городе не замирает. На улицах продолжают свою работу торговые лотки, снуют пешеходы и покупатели. В церкви Сан-Франциско – старейшей церкви города – идет вечерняя служба. Внутри все битком забито, заглянуть можно только снаружи через распахнутую настежь дверь.
Чилийские русские
Русская зарубежная православная церковь находится на улице Аланда (Голландия), в одном из сравнительно престижных городских районов. В воскресенье утром перед службой стали собираться прихожане. Если в советские времена русские эмигрировали по политическим мотивам, то сейчас за границу едут в первую очередь из экономических соображений. Те, кто не мог заработать себе на жизнь в послеперестроечной России, надеются на лучшую долю за рубежом. А «новые русские» мечтают найти лучшие условия для своего бизнеса.
Александр Максимов перепробовал уже несколько дел: привез и даже успешно продал контейнер матрешек; организовал снабжение чилийских дискотек русской водкой; торговал запчастями для «Уралов» и «Жигулей». А сейчас занимается еще более грандиозным проектом.
– Основной вид транспорта в Сантьяго – «желтые дьяволы». Именно так называют шумные чадные автобусы, бесконечные вереницы которых создают на улицах многокилометровые пробки, но, что еще важнее, являются основным источником смога. Я хочу пробить строительство троллейбусной линии. У этого проекта уже есть поддержка со стороны мэра Сантьяго и гарантия правительства Москвы на банковский кредит, необходимый для закупки оборудования и саратовских троллейбусов. Но все дело «тормозит» профсоюз владельцев и водителей автобусов. Сломить его сопротивление без поддержки на самом высоком уровне невозможно. Но сейчас я организую поездку чилийских бизнесменов в Москву в составе правительственной делегации, сопровождающей визит президента Чили. Надеюсь, там мне удастся установить необходимые контакты.
Русская колония в Сантьяго никогда не была большой. Наибольшей численности она достигла в годы Второй мировой войны. Но и тогда русских было меньше четырех тысяч. Колония была расколота «по идеологическому признаку» на два лагеря. «Антисоветский» союз русских насчитывал 60–70 активистов, которые были сторонниками поражения Советского Союза и потому считались чуть ли не «нацистами». А Центр русских патриотов, наоборот, агитировал за поддержку Москвы, собирал продовольствие и деньги для Красной Армии.
«Белые» русские собирались в собственном доме на углу улиц Брасиль и Лас– Делисиас; а «красные» – в одной из комнат Чилийско-советского института. Вражда в колонии не прекращалась и в годы «холодной войны». В угаре антисоветизма все славянские организации в Латинской Америке считались рассадниками большевистской заразы и громились по всему континенту. Чилийские русские в поисках лучшей доли разъехались – кто в Канаду, кто в Австралию. Из тех, кто остался или приехал в последние годы, большая часть – члены смешанных русско-чилийских семей.
С одной из таких семей я познакомился на общем чаепитии, которое после окончания службы проходило в прицерковном зале. Александр Горелов в 1974 г. вернулся в Ленинград после службы в армии и поступил в финансовый институт. Там он познакомился с молоденькой чилийской студенткой Нелли. Вскоре они поженились, вместе закончили учебу и стали работать экономистами. В России у них родилось двое сыновей. Все было нормально: хорошая квартира, интересная работа. И тут грянула перестройка. В начале девяностых годов многим казалось, что будет только хуже. Все, у кого была возможность уехать за границу, старались ею воспользоваться.
У Нелли в Чили оставались родственники, которые усердно звали ее назад домой. Ей удалось уговорить своего мужа. Однако в Чили они не смогли найти работы по специальности, несмотря на наличие высшего образования, а у Нелли еще и степени кандидата экономических наук. Сейчас они работают инженерами, вернее, простыми клерками в дорожно-строительном управлении и живут в служебном доме, на территории гаража строительных машин.
Александр пытался заниматься бизнесом, продавая «Уралы» и запчасти к ним.
– У меня талант продавца. Бывало, придет ко мне покупатель, собиравшийся купить запчастей на 100 тысяч, а я так ему мозги запудрю, что он покупает на 2 миллиона. «Жигулями» я тоже торговал. В начале 90-х ими завалили всю страну. Тогда это были хорошие машины – они бегают по чилийским дорогам до сих пор. А новые «Жигули», с модифицированными карбюраторами, у нас не прижились. Поэтому, если «пятерки» и «шестерки» в Чили не редкость, то ни «восьмерок», ни «девяток», ни тем более «десяток» не увидишь.
Нелли под псевдонимом Виктория Варгас пишет стихи и ведет культурную программу на местном радио.
– Во времена хунты из Чили выехало около миллиона человек. И большей частью это были представители интеллигенции. Это был большой удар по чилийской культуре. Сейчас чилийских врачей, журналистов, историков, литераторов и ученых можно встретить во всех испаноязычных странах. Но возвращаться на родину они не спешат.
Земля мапуче
Чили в ширину имеет в среднем всего 180 километров. Но в длину с севера на юг страна протянулась почти на 4500 километров. По площади она превосходит Германию, Австрию и Италию, вместе взятые. По узкой полосе земли, зажатой между Тихоокеанским побережьем и горной цепью Анд, идет Панамериканская автострада. Она пересекает все десять административных регионов страны, от Атакамы – самой засушливой пустыни в мире, до Чилийской антарктической территории.
Сантьяго находится примерно на середине страны. Мне нужно было ехать на север, в сторону Перу. Когда я только собирался в кругосветку, я планировал проехать вокруг света чуть ли не по кратчайшему пути. Но, начиная с Таиланда, идея проехать вокруг света как-то незаметно стала постепенно превращаться в идею проехать по всему свету. Поэтому, попадая в новую страну, я не думал о том, как побыстрее ее проскочить. Вот и в Чили мне было интересно побывать хотя бы на острове Чилоэ, чьи церкви наряду с истуканами острова Пасхи являются памятниками всемирного наследия ЮНЕСКО.
Сантьяго окружают убогие кампаменто – пригороды, с вопиющей бедностью обитателей которых не справились ни Пиночет, ни демократические правительства.
Видимо, все же зря так нахваливают чилийский автостоп. Казалось, я все сделал правильно. На Панамериканское шоссе вышел рано утром. Да и стартовал не в городе, а в 20 километрах к югу. Но все равно, первые 100 километров я не ехал, а мучился. Для разнообразия впечатлений периодически сворачивал с шоссе в сторону особенно выдающихся сооружений. Так я попал к необычной по архитектуре церкви Санта-Роза. Большей же частью вдоль дороги тянулись бесконечные фруктовые сады и виноградники. Чили сейчас активно внедряется на мировой рынок. Чуть ли не 90 % столового винограда, продающегося в США, выращивается именно здесь.
Подвозили меня преимущественно местные фермеры – потомки немецких эмигрантов. К вечеру я успел добраться только до города Талка. Это всего-то 200 километров на юг от Сантьяго. Совсем никудышный результат для целого дня, проведенного на самой оживленной трассе страны.
Панамериканское шоссе идет на юг в обход всех крупных городов, за исключением Темуко – «столицы» индейцев мапуче («людей земли»), известных также как арауканы. Никто не знает, откуда они пришли сюда и сколько веков прожили в мире среди гор, лесов и озер Южного Чили.
Голосовал я, естественно, прямо на шоссе. Это, конечно, запрещено. Но при такой слабой интенсивности движения, как на юге Чили, выбирать не приходится. Со страшным скрипом тормозов остановился дальнобойщик.
– Парень, садись. Я уже третий раз вижу тебя на дороге!
По пути мы остановились пообедать в придорожном ресторане. Потом свернули с дороги, чтобы заехать в деревню за хлебом. Конечно, с хлебом в Чили проблем нет. Но только в этой деревне продолжают печь хлеб старым индейским методом. Круто замешенное пресное тесто раскатывают и делают из него лепешки. Эти лепешки кладут в печку, наполненную хорошо прогретым черным вулканическим песком. Когда они запекутся, остается очистить прилипшие песчинки. Несколько женщин берут в руки металлические щетки и начинают энергично тереть лепешки со всех сторон. Хлеб получается удивительно вкусным, а оставшиеся песчинки хрустят на зубах, придавая ему дополнительное своеобразие.
Остров Чилоэ
В Пуэрто-Монт я попал уже в темноте под проливным дождем. На центральной улице ярко светились огни баптистской церкви. Туда я и завернул в поисках крыши над головой. После окончания вечерней службы прихожане окружили меня с расспросами. Англоговорящих среди них не нашлось. Пришлось объясняться на своем плохом испанском.
– Я путешествую вокруг света. Нельзя ли мне переночевать где-нибудь под крышей? Может, прямо здесь, в церкви.
– А если в доме одного из наших братьев? – спросила женщина-пастор.
– Можно и так, – сразу же согласился я.
Добровольца долго искать не пришлось. Меня к себе пригласил Луис, мужчина лет сорока, у которого, как вскоре выяснилось, прадед был русским.
– А фамилия?
– Я знаю только его имя – Егор.
Мы пришли в маленький приземистый домик с крошечными комнатками – типичный пятистенок где-нибудь в глухой российской глубинке. В зале на почетном месте висел портрет рыжего мужика с окладистой бородой. Это и был тот самый Егор.
Живописный портовый городок Пуэрто-Монт основан в 1853 г. группой немецких эмигрантов под руководством Переса Росалеса. Многие дома на окраинах здесь выстроены в северогерманском стиле: деревянные, с балконами и наклонными крышами, с кровельной дранкой, уже изрядно потрепанной постоянно моросящими дождями. В центре есть несколько современных многоэтажных зданий. А для туристов сделали, вернее, еще продолжают делать набережную. На ней уже установлен памятник Мануэлю Монту. За ним начинается местная «Аллея героев». Есть там и произведения современного авангардного искусства. А в самом конце – краеведческий музей. На противоположной стороне залива, на вершине горы стоит церковь с гигантским крестом, украшенным лампами, как рождественская елка.
Современная автострада с раздельными полосами в Пуэрто-Монт закончилась. Дальше к югу Панамериканское шоссе превратилось в обычную асфальтированную дорогу. А на остров Чилоэ пришлось переправляться на пароме. Хотя в будущем, говорят, там планируется построить подвесной мост.
Родригес, владелец компании по разведению лосося, мог бы перебраться в Пуэрто-Монт, но продолжает жить в маленькой рыбацкой деревушке из чувства патриотизма.
– Островитяне-чилоты сохранили свой традиционный образ жизни, уникальный фольклор и мифологию. У нас до сих пор из уст в уста передаются рассказы о корабле-призраке «Калеуче», встреча с которым приводит к безумию; о живущем в местных лесах хромоногом Трауко, по вине которого беременеют невинные девушки; о танцующей морской сирене Пинкойи, которая наполняет рыбой сети рыбаков; и о десятках других столь же мифических созданий.
На острове через каждые десять-двадцать километров встречались участки, на которых старый асфальт уже содрали, а новый еще не положили. Транспорт пропускали сначала в одну сторону, потом в другую. Зато в этих местах голосовать было удобно. Машины шли так медленно, что водителям даже не нужно было нажимать на тормоз, достаточно убрать ногу с педали газа, и легковушка или даже грузовик сразу же застрянет в грязи.
Островитяне подвозили охотно, но скорость передвижения была маленькая, поэтому до Квилена я доехал только к вечеру. Это самый южный поселок острова, но Панамериканское шоссе идет еще пять километров на юг.
Переночевать под открытым небом было нельзя. Шел сильный дождь, и вся земля вокруг была уже пропитана водой. Пришлось применить уже отработанный метод. Зашел в первую попавшуюся церковь. Там как раз заканчивалась вечерняя служба.
– Говорит ли кто-нибудь по-английски? – громко обратился я ко всем присутствующим.
– Я немного говорю, – откликнулся седовласый мужчина, который вошел в церковь почти одновременно со мной.
Я объяснил ему ситуацию: темно, холодно, мокро, а ночевать негде.
– Отлично понимаю, – заверил меня мужчина. – Сам вокруг света проехал.
– Автостопом? – удивился я.
– Нет. Я служил на чилийском флоте и плавал по всем морям и океанам. Так и английский язык выучил.
Мы вместе подошли к священнику. Бывший моряк выступал переводчиком.
– Не волнуйся, – заверил меня батюшка. – Мы тебе поможем, – и он стал уже по-испански давать инструкции «моряку».
Он даже не стал их мне переводить.
– Поехали. Я тебя отвезу.
Вскоре мы оказались перед двумя новенькими деревянными коттеджами.
– У тебя есть хоть сколько-нибудь денег?
– Зачем? – удивился я, решив, что меня привезли в какой-то отель.
– Это ночлежка. Ты можешь здесь переночевать бесплатно. Но принято делать какое-нибудь хотя бы символическое пожертвование. Например, 100–200 песо (1 доллар = 700 песо).
Я оказался даже щедрее, чем от меня ожидалось. У меня тогда было 500 песо – одной монетой.
Вряд ли заведение можно назвать ночлежкой для бродяг. Вероятно, это был центр помощи людям, временно оказавшимся в тяжелом состоянии из-за болезни или семейных неурядиц. Меня записали в книгу учета посетителей, приняли на хранение рюкзак и предложили присоединиться к постояльцам, которые смотрели по телевизору вечерние новости. Кроме телевизора, там были газовая плита, длинный обеденный стол, умывальник, диван и пара кресел. И ни одной кровати! Кровати оказались в соседнем коттедже, куда нас в девять часов вечера отвели и… закрыли.
Кровати были застелены чистым бельем и несколькими шерстяными одеялами. Но отопления не было, поэтому ночью я замерз, даже несмотря на то что спал в одежде и даже взял себе с соседней кровати дополнительное одеяло.
Утром подъем также был по команде. Было по-прежнему прохладно, но, выглянув в окно, я убедился, что дождь уже не идет. После подъема дается пять минут на сборы: умыться под ледяной водой из крана и перейти в соседний коттедж. Там уже был готов завтрак: кружка чая и бутерброд с колбасой.
Панамериканское шоссе идет вокруг залива и потом неожиданно упирается в берег океана. Там раньше стоял мемориальный знак, отмечающий окончание дороги. Но во время моего посещения его уже убрали, а величественный монумент, строившийся на его месте, еще не закончили. Оставалось только любоваться на кучу гравия и груды арматуры.
Это была самая крайняя южная точка, до которой я смог добраться на Южноамериканском континенте. Летом можно было бы попробовать проехать еще дальше, по проложенной во времена Пиночета дороге. Но зимой она была в принципе непроходима.
Из церквей острова Чилоэ, включенных в список ЮНЕСКО, я смог увидеть только одну – церковь Святого Франциска в Кастро. Построенная словно из гигантских спичечных коробков двухкупольная церковь снаружи обита листами железа, покрашенного в синий и желтый цвета. А внутренняя отделка вся сделана исключительно из лакированного дерева: и стены, и колонны, и алтарь. Все скульптуры, естественно, тоже деревянные.
Русские староверы
На юге Чили живет очень много эмигрантов из Европы, особенно немцев. Говорят, что скрываются здесь и бывшие фашисты. Немец Курт, который подвозил меня на своем красном грузовике от Пуэрто-Монт, к ним не относится. Он в Германии никогда не был и даже немецкого языка не знает. Все, что в нем есть от немца, – это внешний облик и имя.
– Где ты собираешься ночевать? – спросил он, когда солнце уже зашло, а мы все еще продолжали ехать на север по Панамериканскому шоссе.
– Не знаю.
– Тогда я приглашаю тебя к себе домой.
Так я оказался в большой немецкой семье.
Когда я был в Сантьяго, русские эмигранты рассказали мне о том, что недалеко от Панамериканского шоссе в районе озера Футроне живет семья русских староверов. Точного адреса мне сказать не могли и посоветовали спрашивать у местных, где находится кампо руссо. Так я и действовал.
С помощью добровольных помощников, хотя и не без плутания по пустынным сельским дорогам, я нашел-таки дом семьи Ануфриевых. В том, что это именно он, я убедился, как только навстречу мне вышла женщина в старинном русском наряде с простым русским именем Прасковья. Потом подошли и мужчины – все, как один, с окладистыми бородами.
Русские староверы и за границей стараются жить обособленно. Они строго придерживаются религиозных заветов своих отцов и дедов, хранят исконно русские обычаи. Семья Ануфриевых во главе с Алексеем – патриархом рода, двумя его сыновьями Василием и Михаилом с женами и пятью внучками переселились в эти места из Бразилии.
– Были здесь проездом и случайно увидели объявление о том, что банк продает по дешевке землю разорившегося фермера. А нам давно хотелось переехать. В Бразилии хорошо, но климат очень уж жаркий. А в этих местах зимой даже снег иногда бывает.
– А чем же вы здесь занимаетесь?
– В Бразилии мы пшеницу выращивали, а в Чили занялись мясным скотоводством.
Живут Ануфриевы изолированно, с соседями не дружат. Раньше по соседству с ними было еще несколько семей староверов, но они по разным причинам переехали.
– Как только сможем продать землю, так и сами отсюда уедем назад в Бразилию. Оказалось, выращивать пшеницу нам нравится больше, чем скот разводить.
Как это и принято у русских, меня приняли, как самого дорогого гостя. Сами хозяева строго блюли пост, но мне, несмотря на все мои заверения о том, что и я могу попоститься, специально приготовили пельмени.
На следующее утро трава покрылась толстым слоем инея. Когда я вернулся на Панамериканское шоссе, в пяти метрах ничего нельзя было разглядеть в густом тумане. Чтобы не скучать на пустынной дороге, я пошел пешком. Все же веселее. Пройденное расстояние легко определить по дорожным указателям и километровым столбам. Я шел до тех пор, пока не рассеялся туман.
Вначале я проехал в стареньком микроавтобусе на мешках с овощами, которые семья индейцев мапуче везла на рынок. А потом попал в джип, владелец которого крыл индейцев последними словами.
– Мапуче требуют от государства землю, а сами ленивы, а потому, по своей собственной вине, бедны. Когда им все же дают землю, они не знают, как ее правильно обрабатывать. Полученные бесплатно от государства орудия земледелия они ломают. Им выделяют стипендии для учебы. Но они им нужны, как собаке пятая нога.
Возле Темуко я попал в машину к латифундисту Хосе Алонсо. Как оказалось, он был близко знаком с двумя крупнейшими политическими деятелями страны.
– Когда Пиночет был пехотным лейтенантом, он служил в Антофогасте под командованием моего отца. А с Сальвадором Альенде я познакомился в Вальпараисо, когда учился там в университете. В то время я был заядлым киноманом, не пропускал ни одного нового фильма. Премьеры у нас были обычно по четвергам. На них собирались все киноманы. Среди них был и доктор Сальвадор Альенде.
– И как же вы пережили 11 сентября 1973-го?
– В Лос-Анхелесе тогда власть захватили местные фашисты. Они начали устанавливать новый порядок с того, что на центральной площади публично казнили двенадцать городских руководителей Единого профцентра Чили. Но, к счастью, на этом репрессии закончились и больше никого не тронули.
Автостопщик-маньяк
У меня не было хорошей карты Чили. В офисе туристической информации мне дали план только центра Сантьяго, на котором не были обозначены выезды из города. В который уже раз придется выходить пешком, ориентируясь по солнцу и внутреннему чувству направления – на запад. Когда я шел к выезду на Вальпараисо, мне на глаза попался указатель «Панамерикана север». Это заставило меня задуматься: а нужно ли мне в Вальпараисо? Что я там забыл? Не лучше ли поехать сразу на север, в сторону Перу? И чем больше я размышлял, тем меньше мне хотелось ехать в Вальпараисо.
Когда на моем пути оказалось Панамериканское шоссе, я уже твердо решил свернуть на север. Потом, правда, несколько раз пожалел о своем решении: на шоссе вовсю шли ремонтные работы, и мне пришлось пробираться через кучи песка и щебня, обходить строительные котлованы или с риском для жизни идти прямо по обочине.
У меня еще не было повода пожаловаться на чилийский автостоп, но на выезде из Ла-Серены я надолго застрял. Машин было мало, поэтому я не стоял на одном месте, а голосовал на ходу. За день километров двадцать прошел пешком и только потом застопил грузовик. Да и то всего на десять километров!
– Может, лучше тебя высадить у поста? Я по шоссе проеду еще несколько километров, а потом сверну на сельскую дорогу.
Благоразумие подсказывало, что нужно остаться на посту, но дух авантюризма подталкивал вперед. В который уже раз я поддался зову приключений и, выйдя на пустынном повороте, пошел пешком, не имея никакого представления о том, что ждет меня впереди, в пустыне Атакама. Если верить карте, которую мне подарил один из водителей, то первый мало-мальски крупный населенный пункт встретится мне только километров через сто.
Пустыня Атакама занесена в Книгу рекордов Гиннесса как самая сухая пустыня мира. Здесь за год обычно выпадает всего 0,1 миллиметра осадков. Но примерно раз в 25 лет весной на пустыню обрушивается ливень, после которого из семян, десятилетиями томящихся в раскаленном песке, сразу же начинают расти и распускаться цветы. И вот надо же было так случиться, что я попал как раз на такое уникальное событие.
Видимо, не зря Атакаму называют Цветущей пустыней. Она отнюдь не выглядела безжизненной, вся была в цветах: белых, лиловых, розово-красных, цвели даже кактусы и колючки. Я медленно шел по дороге, дышал свежим воздухом и наслаждался открывавшимся мне видом безбрежного океана с одной стороны, высоких гор – с другой и уходящей вдаль дороги – передо мной. Случайно оглянувшись назад, я заметил догонявшего меня парня с рюкзаком. По внешнему виду он был типичный хитч-хайкер: кроссовки, джинсы, майка. Только походка у него была какая-то странная. Он, казалось, не шел, а вытанцовывал какой-то бесконечный танец.
Едва парень приблизился ко мне на расстояние слышимости, как сразу же начал о чем-то говорить и не прекращал свой монолог на протяжении следующих нескольких часов. Говорил он, естественно, по-испански, произвольно меняя темы. Лишь изредка он задавал мне какой-нибудь вопрос по-английски. Но, как правило, не ждал на него ответа.
Как известно, в испанском языке половина слов имеют общие корни с английскими. Это не давало мне возможности свободно разговаривать – я же не знал, какие именно слова нужно выбирать. Но то, о чем мне говорят собеседники, я прекрасно понимал. Вначале мой попутчик рассуждал о кино, о рок-музыке, о своем увлечении наркотиками… А потом, когда солнце уже зашло, а мы все еще продолжали идти по темной пустынной дороге, лишь время от времени попадая в свет от фар проносящихся мимо грузовиков, он вдруг спросил:
– Ты как к другим расам и национальностям относишься?
Я заверил, что быть одновременно и расистом, и путешественником невозможно. Казалось, даже не обратив внимания на мой ответ, он продолжил свой монолог.
– А я всегда, сколько себя помню, завидовал белым (сам он был очень темнокожим. – Прим. автора.). Дошло до того, что у меня появилась маниакальная идея убить белого человека. Шесть месяцев назад с диагнозом шизофрения меня забрали в психиатрический госпиталь и только-только выписали.
Ну вот, началось, подумал я и огляделся вокруг. Мы были вдвоем среди бескрайней темноты. Вокруг не было видно ни одного огонька. И тут я вспомнил, что среди чилийских фашистов было много психически больных людей, которые при Пиночете сразу пошли в гору. Был даже такой курьезный факт: главным врачом Центральной психиатрической больницы назначили фашиста Клаудио Молину, который в этой же самой больнице до этого дважды лечился: первый раз – от алкоголизма, второй – от шизофрении (на него надевали смирительную рубашку и применяли к нему электрошок).
Хуан тем временем пустился в воспоминания:
– До шизофрении я дошел от неумеренного употребления героина и тяжелого металла. Дошло до того, что я своими собственными глазами, прямо как тебя сейчас, видел чертей, которые мне нашептывали: «Убей белого!», «Убей!».
– А сейчас не видишь? – спросил я с опаской.
– Нет. Меня же вылечили!
Интересно, на самом деле вылечили? Или нет?
Буквально за несколько минут до этого я уже начал оглядывать окрестности в поисках подходящего для ночлега места. Но желания спать рядом с «вылечившимся» от такой странной мании попутчиком у меня не было. Пришлось делать вид, что мне вообще просто нравится гулять по ночам.
Мы продолжали идти вперед в полной темноте. Останавливаться я не хотел, но и перспектива идти всю ночь меня не радовала. К счастью, за очередным поворотом я увидел ярко освещенный придорожный ресторан. Мой попутчик сразу же переключился на хозяина ресторана и официантку (они были не белыми, так что за их безопасность можно было не волноваться). Используя все свое «маниакальное» красноречие, он вскоре завоевал их расположение. Нас угостили ужином и предложили принять душ.
Пока мой попутчик мылся, я взял свой рюкзак и ушел спать в пустыню один. Когда утром я вернулся на дорогу, Хуан еще спал в придорожных кустах, завернувшись с головой в одеяло. Я не стал его будить, а сам он не успел проснуться до того, как я оттуда уехал.
Антофагаста
На следующее утро судьба свела меня с начальником отдела кадров крупного медного месторождения. Гектор Лагос Фуэнтес всего лишь через пять минут после знакомства предложил заехать к нему в Каламу.
– Но это будет завтра. А сегодня мы переночуем в Антофагасте у моей замужней дочери.
До Антофагасты было еще далеко. Вокруг расстилалась бескрайняя пустыня. У нас было время поговорить о жизни. Гектор, как и все интеллигентные люди его поколения, пострадал от хунты.
– Во время военного переворота я жил и работал в Антофагасте. Никакой политикой я тогда не занимался. Но меня, как и многих других государственных служащих, военные схватили и бросили в тюрьму. Там нас три дня пытали и всячески над нами издевались, а потом вывели к стенке и… расстреляли. Правда, это была всего лишь имитация. Но мы-то этого не знали! Трудно сказать, чем бы все это закончилось. Но вскоре меня отпустили – помогли хлопоты одного моего родственника. Он был военным врачом и имел связи в среде путчистов.
Пустыня Атакама – настоящая кладовая ископаемых. Здесь можно найти чуть ли не всю таблицу Менделеева. Главная проблема этих мест – вода. А без воды ни травы, ни кустика не вырастет. И тем не менее, деревья вдоль трассы встречаются достаточно регулярно. Они растут в кадках с землей. Возле них обязательно стоит плакат с просьбой ко всем проезжающим, у кого есть вода, остановиться и полить. А рядом – металлические или пластмассовые емкости. Благодаря этой стихийной «экологической акции» деревья успешно противостоят жаре и пыльным ураганам. Одновременно они являются живыми напоминаниями о произошедших на этих местах дорожных катастрофах, унесших человеческие жизни (в других места ставят кресты, а здесь – живые деревья).
За 70 километров до Антофагасты возле дороги воздвигли авангардистскую скульптуру – монумент «Дружественная рука» в приветственном жесте распахнутой бетонной ладони в 11 метров высотой.
– Чилийский скульптор Марио Ираррасабаль посчитал, что именно так лучше всего можно выразить символ Антофагасты, главного города Второго региона страны.
Антофагаста – город-порт, построенный на голом песке. Плодородную землю привозили сюда на судах – вместо балласта. В XIX и начале XX в. город разбогател на вывозе селитры: на этот минерал, который тогда использовали для изготовления пороха, перед началом Первой мировой войны существовал огромный спрос. Но потом, к несчастью для чилийских горняков, был изобретен его синтетический заменитель. И добыча минерала в безводной пустыне стала замирать. Селитряные компании закрыли свои конторы, горняцкие поселки обезлюдели, горно-обогатительные фабрики были проданы с молотка. Однако некоторым компаниям все же удалось выжить. И сейчас в окрестностях Антофагасты продолжается добыча минерального сырья. Особенно много медных и никелевых месторождений. На одном из них работает Родриго Херера – муж Карины, дочери Гектора Лагоса.
В Каламу мы отправились уже вчетвером, с Кариной и ее сыном. В городе живут в основном горняки, работающие в Чукитамате в карьере и на горно-обогатительной фабрике. В толпе на улицах можно встретить много выходцев из соседних стран – Перу и Боливии. Они выделяются на фоне чилийцев своими более смуглыми лицами с индейскими чертами и коренастыми фигурами.
Гектор и его жена Кармен живут в новом доме возле госпиталя имени Сальвадора Альенде, на окраине города. Но всего лишь два последних года. А до этого приходилось ютиться в маленьком домике возле прииска.
Вечером Гектор повез меня показать и их старый дом, и сам медный карьер Чукикамата (Земля индейцев чуко). Открытый карьер, где с 1915 г. добывают медную руду, считается самым крупным в мире. Рядом построили горно-обогатительную фабрику. В 1970 г. их национализировали, а в 1976 г. была образована государственная корпорация «COLDELCO-CHILE».
Во времена правления хунты поощрялись доносы на неблагонадежных. «Стукач» получал премию в полтора миллиона эскудо и все имущество того, на кого он донес. Как и в сталинском Советском Союзе, находившиеся в ссоре родственники и соседи сотнями и тысячами доносили друг на друга. Тогда-то рудник Чукикамата и приобрел печальную известность как «колыбель стукачей»: там подростки из обеспеченных семей наперегонки закладывали собственных родителей, чтобы получить их имущество и быстренько промотать его. И это были не единичные случаи. В этом сравнительно небольшом поселке нашлось аж девяносто чилийских «павликов морозовых»!
Сан-Педро-ди-Атакама – бэкпакерская столица пустыни Атакама
Через Долину динозавров – пересеченную горными грядами, по форме действительно напоминающими спины древних ящеров – дорога привела меня в Сан-Педро-ди-Атакама. В зеленом оазисе посреди бескрайней пустыни, по берегам речушки на высоте 2450 метров над уровнем моря, люди живут на протяжении последних 13 тысяч лет. Сейчас в поселке насчитывается всего 970 жителей: крестьян, наркоперевозчиков, контрабандистов, уакерос – грабителей древних захоронений, продающих индейские мумии, уникальную керамику или золотые украшения богатым туристам.
Сан-Педро был важным перевалочным пунктом для погонщиков скота, перегонявших стада с бескрайних просторов Аргентины на продажу рабочим нитратных разработок и крупной железнодорожной станции между Салта и Антофагаста. Затем скот перегонять перестали, железная дорога пришла в упадок, а в 1870-х гг. все государственные учреждения перевели в Каламу. И об этом затерянном в бескрайней пустыне поселке надолго забыли.
Сейчас Сан-Педро-ди-Атакама – одно из самых посещаемых туристами мест Чили. Местные жители, видимо, по сформировавшейся тысячелетиями привычке, все еще продолжают выращивать зелень для продажи на рынке в Каламе. Но с каждым годом здесь появляется все больше и больше гостиниц, туристических бюро, сувенирных лавочек, кафе и ресторанов.
Берега реки, покрытые сплошным изумрудным ковром, кажутся занесенными сюда, в бескрайнюю пустыню, откуда-то издалека. Местные жители и сами удивляются чуду природы, создавшей здесь, в центре самой безжизненной пустыни мира, такой уникальный зеленый уголок. Вот уже несколько тысяч лет здесь занимаются земледелием. Технология давно отработана и не меняется веками. Когда гуляешь вокруг поселка, рассматривая зеленеющие поля и построенные в традиционном стиле глинобитные дома с тростниковыми крышами, так и кажется, что каким-то непостижимым образом оказался заброшенным на машине времени на тысячи лет назад.
Как и в большинстве городков Южной Америки, центр Сан-Педро – уютная квадратная площадь. Растущие на ней большие деревья дают густую прохладную тень, где так приятно скрыться от полуденной жары. Здесь же, на площади, с 1641 г. стоит оригинальная по архитектуре католическая церковь. Штукатурку, которой покрыты ее глинобитные стены, легко смыл бы первый же дождь. Но дождей-то здесь не бывает десятилетиями!
Сам по себе Сан-Педро-ди-Атакама – типичный маленький провинциальный городок со стандартным набором достопримечательностей: католическая церковь, карабинерская комендатура, пожарная команда, ярмарка сувенирных изделий, краеведческий музей. Но туристы приезжают сюда не за этим. Их привлекает мистическое очарование окружающей пустыни. В окрестностях можно увидеть и огромное соляное озеро, и уникальную Лунную долину, и Долину гейзеров, и руины построенных инками крепостей…
Пустыня Атакама попала в Книгу рекордов Гиннесса дважды: как самая сухая пустыня мира и как место, где зарегистрирована самая продолжительная засуха – с 1571 по 1971 г. здесь не выпало ни одного дождя! Именно в таких уникальных условиях возле Сан-Педро-ди-Атакама возникла Лунная долина с поистине космическим ландшафтом. Тысячелетиями ветер и солнце создавали из камней и песка сюрреалистический пейзаж. Отсутствие каких-либо растений, животных или признаков человеческой деятельности делает эту местность одним из самых необычных уголков Земли.
От Сан-Педро начинаются предгорья Анд. В этом районе встречаются горы высотой до 6100 метров. Всего в сорока километрах от поселка виден величественный конус вулкана Ликанкабур (5916 метров). Его название в переводе с языка местных индейцев означает «деревенский холм». Там, прямо в кратере, древние инки совершали свои религиозные церемонии и приносили кровавые жертвы.
Археологи нашли в окрестностях Сан-Педро человеческие останки, относящиеся к XII тысячелетию до н. э. Недавно начались раскопки в соседней деревеньке Тулор. Ей, как полагают ученые, не меньше 3000 лет, и большая часть старых зданий занесена песком.
Кладоискатели, как правило, всегда опережают археологов. Они уже основательно перелопатили окружающую пустыню. Им нужны только золотые изделия, а уникальные мумии – всего лишь ненужный хлам. То, что не представляло интереса для мародеров: предметы домашнего обихода, музыкальные инструменты, черепа лам… собрали в местном Археологическом музее. Среди 300 000 экспонатов, относящихся к различным периодам истории доколумбовой Америки, есть и прекрасно сохранившиеся мумии, включая самую знаменитую из них, которую в шутку называют «Мисс Чили».
Эта часть пустыни Атакама отвоевана чилийцами у Боливии в конце XI в. С тех пор отношения между странами неоднократно накалялись. Сейчас у воинской части, расквартированной в Сан-Педро, есть еще более важная задача – пресечение наркотрафика. Но и о праздниках солдаты не забывают. День независимости они почему-то взялись отмечать даже раньше, чем вся страна. Именно по этому поводу на центральной площади устроили парад с барабанщиками и военным оркестром. Праздник завершился народными гуляниями с песнями и традиционными танцами местных жителей в национальных костюмах.
На улицах Сан-Педро-ди-Атакамы местных жителей меньше, чем туристов-европейцев. Среди разноголосой англо-немецко-французской толпы я краем уха уловил фразу и на русском. «Русскими» оказались «немецкие студенты». Булат из Караганды и Таня из Твери уже шесть лет живут в Ганновере, а в Чили попали по студенческому обмену. Они, как настоящие туристы, были очень заняты – срочно нужно бежать на уже оплаченную экскурсию, а потом еще на одну.
Инкские руины
Инки любили строить свои города на вершинах гор. И не столько из-за стремления превратить их в неприступные крепости, сколько из-за желания жить поближе к богам. Один из таких древних инкских городов-крепостей Пукара Квитор находится всего в четырех километрах от Сан-Педро.
Городские здания были построены на довольно крутом склоне. Сверху открывается прекрасный вид: слева виден уходящий куда-то вдаль каньон, прямо по центру – вулкан Ликанкабур, а справа – крыши домов и зеленые деревья Сан-Педро-ди-Атакамы.
Немного дальше по каньону сохранились руины другого инкского города. Хотя солнце уже клонилось к закату и у меня не было надежды попасть туда засветло, я все же предпочел еще немного прогуляться по каньону. Несколько раз собирался повернуть назад, но идущие навстречу туристы-иностранцы уверяли, что до руин осталось всего ничего. Дошел я туда уже после захода солнца, но еще в сумерках. А вот обратную дорогу до Сан-Педро пришлось проделать в полной темноте. О чем я совершенно не жалею. Прогулка по каньону, освещенному светом миллиардов звезд, ярко сияющих на небе, где облака появляются с регулярностью один раз в 25 лет, под журчание ручья, песни сверчков и ночных насекомых – это, наверное, самое яркое впечатление от поездки в пустыню Атакама.
Американцы-серфингисты
Из Токопия я вышел пешком и зашагал по дороге вдоль берега океана, удивляясь, почему никто не хочет меня подвозить. А причина оказалась банальная – дорога там шла мимо огромной тюрьмы строгого режима, огороженной несколькими рядами колючей проволоки.
Местные водители, видимо, опасались в том районе даже притормаживать. Но, на мое счастье, мне попались три американца из Сан-Франциско. Тобин Стирс, Крис Ньютон и Дейв Рилей подружились на почве общего увлечения серфингом. Именно для того, чтобы поплавать на досках, они и приехали в Чили.
На арендованном пикапе друзья медленно двигались на север от Сантьяго вдоль побережья, внимательно рассматривая линию прибоя.
– Как только найдем место с хорошими волнами, остановимся поплавать. Если, конечно, ты не против?
– Мне спешить некуда, – заверил я их.
Такое место вскоре нашлось. Тобин и Дейв полезли на разведку, а Крис стал мне рассказывать, как познакомился с Тобином:
– Однажды меня пригласили в Сиэтл, в компанию «Майкрософт» на собеседование. На работу меня не взяли. Я хотя и люблю работать на компьютере, но не такой фанат, чтобы ничего, кроме монитора, в своей жизни не видеть. А как же, например, серфинг? Короче, на собеседовании меня провалили. Но «Майкрософт» – компания богатая, у них принято всем, кого вызывают на интервью, независимо от результата встречи, оплачивать дорогу. Мне заплатили 800 долларов. Я обрадовался свалившимся на голову деньгам. Взяв у себя в фирме двухнедельный отпуск, я поехал назад в Сан-Франциско по берегу тихоокеанского побережья, останавливаясь в тех местах, где можно было поплавать на серфе. Во время одной из таких остановок я и познакомился с Тобином. Поговорили о серфинге, потом о работе – о компьютерах. И тут выяснилось, что Тобин учится в колледже, в котором преподает мой отец!
Когда подъезжали к Икики, Тобин меня спросил:
– Тебя где высадить?
– Лучше немного не доезжая до города, чтобы мне было легче найти место для ночлега.
– Тогда давай поедешь с нами. Мы все равно собираемся снимать комнату в отеле. Я за тебя заплачу, – предложил Крис.
Дейв его поддержал:
– А я заплачу за твой ужин.
В Икики мы приехали в хостел «Бич», который им рекомендовал кто-то из знакомых. Комната нам досталась такая маленькая, что там поместилось только две кровати, а еще два матраца постелили прямо на полу.
В Икике с 1968 по 1971 г. служил Аугусто Пиночет, который в то время был уже бригадным генералом. Тогда он командовал Первой дивизией и в политику не вмешивался, с энтузиазмом помогал городским властям заниматься благоустройством, придавать городским улицам и площадям достойный вид. Став диктатором, Пиночет не забыл свой любимый город, сделав его зоной свободной торговли – ZOFRI. Да и отпуск, говорят, он любил проводить именно здесь. Однако городок так и не стал исключительно приморским курортом. Здесь по-прежнему продолжается добыча селитры и меди.
Крайний север Чили
Из Икики я уехал с местным индейцем. По дороге он обратил мое внимание на сохранившийся со времен инков рисунок на склоне горы.
– Он очень напоминает по стилю рисунки в пустыне Наска. Хотя и значительно меньше их по размеру. И нужно же было какой-то сволочи на джипе оставить свои отметины.
Мы почти доехали до Панамериканского шоссе, когда я заметил заброшенный город-призрак, превращенный в Музей добычи селитры. Руины поселка Хамбестон огородили забором, поставили проходную и собирают деньги – по 1000 песо (1,5$) за вход. Я прошел по журналистскому удостоверению и, только оказавшись внутри, по достоинству оценил чилийскую предприимчивость. Оказывается, руины городка даже и не думали огораживать забором.
Его поставили только со стороны дороги, а с остальных трех сторон – вход свободный!
В городе, который выглядит, как на учебных фильмах о нейтронной бомбе, сохранились отель и клуб, рынок и здание суда, бараки и производственные корпуса… Много ржавых механизмов и просто никчемного хлама, который, видимо, сюда свозили издалека.
Панамериканское шоссе идет дальше на север по бескрайней пустыне, в которой неожиданно появляется и вскоре так же внезапно исчезает непонятно каким образом выживающая рощица. Потом дорога завела в горы, и начались захватывающие дух серпантины. Шоферу было проще – он все же сидел ближе к середине дороги. Мне же вскоре стало не по себе. Казалось, грузовик идет по самой кромке и вот-вот сорвется в бездонную пропасть.
Арика – сейчас самый северный из крупных чилийских городов, до 1880 г. входил в состав Перу. В 1962 г. здесь состоялся футбольный матч СССР – Чили. Сборная СССР, в воротах которой стоял легендарный Лев Яшин, прозванный чилийцами Aranjo Negro (Черный паук), проиграла хозяевам. О столь выдающемся событии в разговорах со мной вспоминали многие чилийцы. А один из них мне даже сказал, что он «появился на свет через год после того, как в Арике играл Лев Яшин», – настолько это событие оказалось значимым.
До погранперехода меня довез таможенник на пикапе.
– Ты на какой машине едешь? – спросил меня пограничник, проверяющий мой паспорт.
– Пешком.
– Нет. Пешком нельзя.
– Я его возьму к себе, – сказал стоявший рядом со мной мужчина. – Иди, садись вон в ту машину.
В американской легковушке семидесятых годов уже сидело четверо пассажиров. Но и для меня нашлось место.