Носильщики останавливаются и опускают паланкин перед небольшим рестораном, узким, как коридор, пестрящим красно-зелеными афишами и репродукциями, на которых изображены китайские дамы в 1900 году и морские суда времен Русско-японской войны.
Ребенок, что-то евший на коленях у отца, при виде нас начинает вопить. Он испугался, как белый малыш при виде китайцев. Обаятельная семья уходит, но мы еще встретимся после ужина.
Китайцы думают, будто многое заимствовали у нас, но мы заимствуем у них еще больше.
Огромный кули Паспарту решил ретироваться и был таков. Мой — за ним. Мы отпускаем их восвояси. Резкий поворот в тупик, который бирманцы назвали бы разбойничьим. Отвесная лестница; мы попадаем в курильню товарищей наших кули. Ребенок попрежнему вопит от ужаса. Его голенькая сестра болтает восхитительными серо-жемчужными ножками. Ее кладут на полку, покрытую ковриком, сплетенным из рыжих планок, почерневших от тел, локтей и дыма. Курильня перед нами, раздетые китайцы в закатанных кальсонах толкутся в ней стоя. Висящее белье, календари. Красивая высоченная лампа, стекло держится на красном воске. Все остальное в доме — лестницы, комнаты, глухие уголки — в тени. Светит только опиумная лампа. Приветливость улыбок. Чарующая китайская свирепость. Индуса, наверное, плохо бы приняли...
Наш большой кули когда-то был знаменитостью среди тяжеловесов в цирке. Поездил по свету. Привез нечто вроде английского, и теперь его держат за образованного. Он окружен уважением, и мы подкрепляем эту ложь, притворяясь, будто понимаем его и можем с ним говорить. В конце концов до нас доходит, что полиция в Пенанге преследует курильщиков и назначает им норму. Нам показывают заляпанную тетрадь, в соответствии с которой по мере надобности им продают маленькие штампованные капсулы с опиумом. Дни в тюрьме — множество испещренных страниц. Хозяева смеются.
У меня перед глазами навсегда останется высокий рыжий альков, в котором теснятся китайцы необычного телосложения, с маслянистыми ляжками, радостными глазами; они стоят друг за другом и при нижнем свете с восторгом разглядывают невероятное: белых, которые уважают их обычаи.
Если появится полиция, часовой предупредит. Снаружи один паренек закричит условным криком уличного торговца. Второй защелкает бамбуковыми кастаньетами. Тогда опиум исчезает, начинает дымиться чай. Кто-то стирает белье, кто-то скребет по гнусавым струнам. Полиция может делать вид, что ничего не замечает.
Надо уходить. Возле порта остановка в небольшом английском баре. Встречаем первых белых. Четыре англичанина сидят вокруг стола под вентилятором перед стаканами с джином и давят в них тонкие ломтики лимона.
Не успев сесть, замечаем странности обстановки. За исключением невозмутимого бармена, женщины с бледным лицом, выглянувшей из-за портьер, и нескольких обнаженных сикхов, которые то входят, то выходят, завязывая «хвосты», внутри сидим только мы одни и четверо англичан за столом.
В жизни не помню, чтобы я ощущал такое напряжение, разряд непонятной электрической силы. За столом все на виду. Но вокруг себя ничего не замечают. Трое взволнованно смотрят в глаза тому, кто находится к нам спиной; особенно молодой светловолосый англичанин с бритой головой, круглолицый — он прямо перед нами.
Время от времени его глаза наполняются слезами. Может, они пьяны? Джин накаляет обстановку. Но есть еще кое-что. Могу поклясться, в жизни этой четверки сейчас самая напряженная минута. Сидящий справа от человека, повернувшегося спиной, падает на стол, обхватив голову руками. Тот похлопывает его по плечу, а двое других над столом протягивают ему руки, он протягивает левую руку в ответ для крепкого рукопожатия. Похоже, парень справа теряет все, расставаясь с человеком, повернувшимся спиной, который от них уезжает. Команда распадается по капризу судьбы. Кажется, что мужчина произносит тихую проповедь, оставляет им своего рода завещание.
Они как будто никого не замечают. У всех замерло дыхание.
Вдруг Паспарту показывает мне за стеклом, между бутылками и маленьким Джонни Уокером с лорнетом, в красном костюме, черные лица наших кули, которые шарят глазами и подают нам знаки.
Паспарту выходит. Возвращается и сообщает, что кули умоляют остерегаться четырех англичан. Мол, это опасные разбойники. Разумеется, после такой новости мы решительно не хотим уходить, и лица кули расплющиваются о стекло.
Сколько опасных ночей, наверное, пережито в этом баре! Сколько раз они встречались здесь после охоты на простаков.
Пока человек, повернувшийся спиной, похлопывая по плечу, утешает того, кто справа, Паспарту улавливает подозрительное перемигивание между двумя их товарищами. Значит, все еще более запутанно, чем казалось на первый взгляд. Если кули правы, если белые и вправду разбойники и один из них вынужден покинуть город, значит, это их главарь. Он собрал шайку. Он ее голова и душа. Возможно, один из перемигивавшихся хочет воспользоваться его бегством и возглавить промысел. Что говорят их взгляды, обращенные к тому, кто сидит спиной, чьи черты лица — крупные, изможденные, мягкие, суровые — мы можем только представить? Можно подумать, что эту компанию бросает женщина-вамп, роковая особа. Я встаю, Паспарту идет следом, сцена, предназначенная не для многих глаз, напряженная, как натянутая струна, продолжается без меня. Кули тащат двуколки и улепетывают со всех ног, словно вытащили нас из когтей дьявола.
Иногда я вспоминаю этих людей. Когда живешь в Пенанге, это уже означает, что нигде больше тебе жить нельзя... но если нельзя и в Пенанге!.. Этот квартет и его загадочная камерная музыка придали Пенангу тяжелую поэтичность и перед самым нашим отъездом стали олицетворением чего-то неуловимого, грозового, что витало над городом.
Я вспоминаю лицо китаянки, приоткрывшей портьеру, бесстрастную мину бармена и вентилятор, словно приподнимавший четырех мужчин над землей, над добром и злом.
BIG CITY
Виски с содовой в пиратском баре было самым настоящим. Я уснул. Просыпаюсь. «Кароа» стоит на месте, и ее решетят пронзительные гудки. Грохот готовящейся погрузки. Огромная река.
Порт Сьюттенхем. Здесь повсюду дух кругосветного путешествия времен Жюля Верна. Дымя и пятясь, «Кароа» входит в жемчужно-серую гавань. В таком маневре судно приблизится к железнодорожной пристани, где снуют туда-сюда приземистые локомотивы, выплевывая снопы искр.
Нищая толпа. Докеры в лохмотьях, скелеты-исполины. На всех по нескольку фетровых шляп, одна на другой. Иногда они напяливают их, как клоуны: получается шутовской колпак или треуголка.
Чтобы принять товар, перед «Кароа» со стороны реки готовы конструкции из тика и бамбука; открываются трюмы. Сладкая тошнота. Малайский полуостров имеет форму манго. У первого манго изысканный вкус, у второго слишком изысканный, третье выбрасывают, не доев. Оно как благоуханный пот.
Клубы грозовых туч и корабельного дыма смешиваются. Вдали облака обведены темно-синей каймой.
Спускаемся подальше от грохота, обезьяньих криков, перекатов цепей. Все вокруг словно окунули в ванну с рыжей сепией: канаты, балки, паруса, рубахи, тела.
Юный португальский демон предлагает нам свой «форд». Мы садимся. Друг друга не понять. Где город? Big City... Big City. Пусть едет; посмотрим. Окрестности богатые, чистые, сочные. Проезжаем через небольшие китайские городки. Автомобиль мчится на всех парах по блестящей дороге. Обгон — дело негритянской чести. Движение левостороннее. Нам, привыкшим к правостороннему, каждый раз кажется, что машины разобьются всмятку.
Небольшие храмы, окруженные фигурами с какой-нибудь паровой карусели. Вздыбленные звери, зеркала. Растительность романтична. Порой ликующая зелень распускает хвост (это веерное дерево). Изгороди из красного гибискуса. Вода, кровь, песок, промоченный кровью. Здоровое головокружение, как если, находясь в добром здравии, порезаться бритвой. Алая кровь все испачкала, а боли нет. Раны быстро рубцуются. Каучук. Каучуковые леса. От края клейкой раны в коре отделяется длинная каучуковая лента. Тонкая нить жевательной резинки.
Молодые люди на велосипедах, отпустив руль, завязывают волосы в «хвост». Они приближаются к месту, где мы остановились. Смеются. Причины для смеха нет. Опускается ночь. Электрическая канонада. Туманная пелена впитывает вспышки. Справа и слева от дороги — сказочно-изысканные виллы. Дома на сваях в колониальном стиле.
Когда-то меня восхитили слова Бюбю с Мон-парнаса: «Речные трамвайчики освещены до глубины души». Виллы, освещенные до глубины души. В прозрачной мельнице времени жизнь и изысканность просматриваются насквозь.
Big City! Big City! Дороге не видно конца. Куда мы едем? Мы катим уже час. «Кароа» грузится всю ночь, отчаливает утром. Big City... Название города... Нам слышится: «Сумбур». Так и сидим, открыв рты.
Какой он, этот Сумбур?.. Нам все кажется, что город уже близко. Железные мосты. Реки. Кварталы с лавками цирюльников, с загадочными пряностями. Снова загородные пейзажи, лес. Грезы. Составы, бесконечная вереница вагонов. И вдруг гипсовый вокзал, большой, как пять старых Трокадеро, только более легкий, вытянутый, изобилующий башенками, колоннадами, шпилями, минаретами, подсвеченными магнием. Слева, на холме, палас-отели из городов Рембо. Сто тысяч сияющих окон. «Мажестик», «Карлтон», «Сплендид-Отель», «Континенталь». Для кого? В комнаты забираются обезьяны, уносят вещи и вскрывают себе горла бритвами. Ни одного белого. Освещенные беседки в гуще зелени, на озерах, посреди цветочных островов. Бульвары. Беспорядочно свалены повозки — легкие диковины с оснасткой из золотистого металла, покрытые красным лаком; кули спят, вытянув бронзовые ноги. Все та же молочная пелена, сгустки теней, город по-прежнему не начинается.
Big City! Вон же он, такой большой, искрящийся, нежданный, как будто мы еще грезим, спим.
Машина останавливается. Весь город наполнен мурлыканьем вентиляторов и шлепаньем сандалий.