Плоские скуластые женщины с надутыми лицами, натертыми белым мелом, в пижамах с высоким жестким воротником. «Амфибии», — заявляет Паспарту. Мужчины ходят «за ручку», держась большими пальцами. Ни одного европейца. Мы решаем поужинать; выбираем китайский ресторан. Чтобы войти, надо пробиться сквозь толпу, окружившую уличных затейников. Они раскладывают на земле атрибуты азартной игры — красные листы, на которых тушью написаны лотерейные номера.
У входа в ресторан я оглядываюсь. Хочу найти Паспарту и вижу, как он остолбенел при виде жуткого зрелища. Горка какой-то серой мелочи, оказавшейся зубами, дантист сидит на корточках, ацетиленовое пламя светится на конце трубки у него на плече. Перед ним в такой же позе старик, его лысая голова закинута назад, рот широко открыт. На тротуаре лужа крови. Дантист, орудуя щипцами, рвет старику зубы, примеряет новые, откладывает, снова примеряет. За столиками ужинают и наблюдают. Я не решаюсь перейти в другой ресторан.
Язык здесь ни к чему. Нас окружают обнаженные официанты и хозяин. Посетители за соседними столиками вытаращились на нас, как на невидаль. Ковыряют в зубах. Мы пытаемся сказать: дайте хоть что-нибудь. Беззлобные смешки. Нам ничего не приносят.
Что бы мы ни делали, это их здорово забавляет.
Замолкают они, только когда мы смотрим на часы, перевязываем шнурок на туфле или сморкаемся. «How much?» Сколько за часы? А за туфли, за платок? Это все, что заботит китайцев. Единственная английская фраза, которую они знают. Всем правит доллар. Наконец мы показываем то, что нам нужно, на соседних столиках, стесняясь не больше, чем разглядывающие нас соседи.
На ужин рис, острые соусы, сушеная рыба, желатин — прозрачная вермишель, и мелкая зелень, ни с чем не сравнимая по вкусу, — ею посыпают все блюда. Дантист на корточках вырывает и ставит зубы старику. Пошли отсюда. Огромный кинотеатр. «Московские ночи», Гарри Баур (именно так). Мы бежим от Европы, но возвращаемся к ней, чтобы приободриться. Но парижский литровый кувшин наполнили китайским соусом, озвучили фильм на языке этого загадочного люда. Гарри Баур говорит с призвуками гонга, гнусавой гитары, на наречии, соединенном с механикой французского рта.
И снова улицы, слоняющийся народ. Паспарту покупает костюм из плотного сурового шелка. Дает доллар, ему почти все возвращают. Дети играют со шкатулкой и светятся вокруг нее, как светлячки. Это театр размером со спичечный коробок. Нужно вращать ручку. Театр освещается, и благодаря оптическому приспособлению начинается шествие размахивающих лапами чудовищ. Мы покупаем игрушку. На радость торговцу с золотым ртом, говорящему на китайском. Здесь, чтобы ощутить реальность, надо послушать китайскую речь, с грустью вспоминая Пенанг и Рангун. Европы больше нет. Мы написали открытки, выясняем, какие марки наклеить, чтобы дошло до Франции. Неведомая Франция. Сумбур... Сумбур... Это правда. Атмосфера скоропалительной роскоши, пресыщенности золотом; город стремительно вырос из пьяной почвы, пропитанной кровью помоев, он слишком красивый и яркий, как ядовитый гриб.
Белый человек здесь не высовывается. Где он? В банках за позолоченными гипюровыми фасадами, усыпанными красными китайскими буквами на сливочно-лаковом фоне. На складах, на окрестных каучуковых фабриках, на виллах со светлыми шторами в черных тигриных полосах, на подмостках из ценного дерева, на изумрудных полянах, в английских садах с белыми оградами. Кажется, будто город парит в ночи, распустив сто тысяч крыльев своих вентиляторов. Витрины с бриллиантами, с тканями, фруктами, благовониями. Брадобреи ленятся в креслах. Big City, Сумбур ветвится до бесконечности, изматывает зевак, рушит остатки наивной веры в призрачное главенство Европы. Теперь мы даже думать не осмеливаемся о Париже.
Я в полусне. Нас одурманивают ароматы лесов. А еще теплый мокрый туман, пар из турецкой бани; и это томление, малайское утомление, утомление Малайзией. Яды города, в котором блеск строений, товаров, огней, тайная жизнь не имеют ничего общего с населяющей его полуголой скотиной. С ласковой скотиной, рабами невидимого господина. Эта оккультная беспощадная сила напоминает мне широко распахнутые глаза новых вентиляторов, вращающихся на потолках «Стратмора» и словно наблюдающих за каждым пассажиром.
В путь! Машина едет. Туман рассеивает лучи фар, жара то и дело дает орудийные залпы. Big City остается позади. Он существует. Он сияет, затмевая все своей роскошью. Мы вспомним о нем в кварталах Беррие и Ретиро, на руинах восточного очарования, которое хранил несчастный наш городок.
Час в «форде» — и вот доки, река, пристань, мрачные призывы пароходов, которые рабочие сцены в «Путешествии вокруг света» имитируют, дуя в ламповое стекло.
Традиционный спор из-за денег. У нашего проводника вдруг лицо убийцы. Он преследует нас по пятам на «Кароа», не отстает до самых кают. Мы вновь попадаем в суматоху погрузки, окриков, свистков. Паспарту распаковывает игрушку, которая тут же озаряет все вокруг, и шелковый костюм — свидетельства реальности нашего приключения.
Big City существует. Он слишком молод для нашего старого атласа. Я даже не буду настойчиво учить, как правильно пишется его название. Наши города умрут, как и те, которые мнят себя более молодыми, хотя в них лишь перекрасили стены, и тогда он станет властелином пожирающего нас незнакомого мира и сметет прославлявший нас возвышенный тлен.
Венеция, Акрополь, Сфинкс, Версаль, Эйфелева башня, поэтическое старье, священная пыль, остов для фейерверков прошлого. Чем чаще мы станем оглядываться в сторону исходной точки, пока удаляемся от нее, тем заметнее небо будет смещать свои звезды, а часы бодрствования соответствовать часам сна и тем чаще мы будем наблюдать, как идет подготовка к нашим похоронам.
6 часов 30 минут утра. «Кароа» отчалила в шесть, а я и не заметил. Всю ночь — выкрики лотового матроса. Стоя впереди, справа, он раскачивает трос с грузом на конце. Груз уходит под воду. Он спускает трос и издает клич: три высоких звука.
МАЛАККА
Остановка в Малакке — полное разочарование. Малакка, судя по всему, живет сельской жизнью — в полном смысле европейской и благородной. Похоже на маленький провинциальный городок, где полно автомастерских, бумажных фабрик, заводов, школ, методистских церквей, магазинов, спортивных площадок. Клубы и бойскаутские лагеря. Упражняются духовые оркестры. Есть тиры. Развалины храмов. Кулеврины. Редкие старухи еще ходят на культях: гусиные перья на задранных носках их обуви покрашены яркой тушью. Редкие старики носят косы. Здесь особенно грустно, что исчезают обычаи. Народ недружелюбный, как рыбаки в Вильфранше. Только сикхи с их непослушными амазонскими гривами верны себе.
Солнце съедает краски. Вечером они воскресают в перламутровом тумане. Влага смывает пыль. Можно подумать, будто морские растения и мертвые раковины оживают в прохладной воде.
Гибискусовые изгороди. Носильщики называют их «обувные цветы», потому что окрашивают свои сандалии кармином из этих крупных замысловатых цветков, высовывающих язык.
Овощи. Улица-канал. Великолепные джонки из дорогой древесины с огромным глазом впереди.
Моряки, чтобы принять душ, поднимают грязную воду в ведре, привязанном на конце веревки. Затем моются в набедренных повязках. Они сжимают кулаки и что есть сил растирают себя.
В Малакке невозможно нырнуть прямиком в мир улиц и найти там жемчужину. Надо было бы существовать по-английски. Мы спешим вернуться на корабль, который отходит в семь часов.
СКРЫТЫЕ СМЫСЛЫ
Живописность и вычурная красота очень редко не доводят нас до усталости, до смертельной хандры. Формы, линии, краски обладают силой, которую человек Запада использует как попало, а человек Востока все пропускает через нее.
Восприимчивых гнетет нестройность пропорций. Глупость архитектора опаснее любой другой, ведь от ее влияния не уйти. Дело тут вовсе не в плохом или хорошем вкусе. Само место изматывает, отравляет, вытягивает все соки, неслышно, исподтишка навлекает чары и порчу. Отель или корабль могут стать источником странных лишений. И вы не будете знать, чему обязаны недомоганием, которое подтачивает ваши силы. Окоченевшая душа теряет гибкость. Болезнь не поддается анализу. Сначала вы смеетесь над уродством; оно вызывает любопытство, возмущает. И мало-помалу пропитывает вас ядом; ваш организм отказывается расцветать. Косоглазие, хромота, смерть.
Востоку знакомы эти страшные силы. Ими он пользуется, чтобы чинить вред или очаровывать. Индийский храм, китайская пагода могут нас загипнотизировать, околдовать, привести в возбуждение, усыпить посредством своих пространств, сводов, перспектив.
Памятник, который служит нам сейчас или служил в прошлом, не вызывает усталости. Колизей служил, Акрополь служил. Сфинкс служил... Поэтому они нам нравятся. Необязательно знать, чему они служили, необязательно ими пользоваться. Сам факт, что они возникли из некой надобности, что их строителями руководила какая- то цель и вынуждала подчиняться правилам, избавляет их от всяческой неупорядоченности и легковесности. Идет ли речь о том, чтобы удивлять, восхвалять, возвышаться, даровать мертвым зарок продолжения жизни в сходстве с двойником или благодаря этому сходству отпугивать разорителей могил — отправная точка всегда не случайна. Великие эпохи не ставят нас перед лицом эстетских творений. Птицы боятся пугала, мы — нет; но одна лишь потребность добиться цели вдохновляет крестьянина, который его создает и освобождает от «духовной» роли. В этом красота пугала. И негритянских масок, тотемов, египетских сфинксов.
Весомые и почти всегда тайные мотивы лежат в основе тысячи нюансов, которыми выткана суетливая красота мира. Своеобразие может показаться нам бесцельным, но в его выразительной силе всегда есть скрытые корни.
Известно ли вам, почему в Китае женщинам ломают ноги? Такова мода, ответите вы мне. Весьма долговечная мода. И, надо сказать, у нее есть неожиданный первоисточник. Лысый придумывает парик, хромой — штрипку, принцесса в красных прыщах — мушку, беременная императрица — кринолин... Многие скрытые недостатки легли в основу необычной моды.