Если бы Intelligence Service шпионила за нами на каком-нибудь острове, где конфискуют «кодаки» и боятся, как бы Япония не пересекла перешеек, отделяющий Бенгальский залив от Сиамского, — ведь тогда конец сингапурской морской базе, — ей пришлось бы задаться вопросом, что мы делаем в бедняцких кварталах.
Мы искали друзей.
Вполне резонно при моем стиле работы. К любованию я холоден. Мне нужны гром и молнии.
Ненависть и любовь. Ничего другого я не ищу, как говорит Антигона: «Все прочее мне безразлично».
Времени не существует. Как только перестаешь следовать общепринятому представлению, из него уходит вся реальность. С 29 апреля по 4 мая в Сингапуре времени прошло много, но долгим его не назовешь, я бы, скорее, сказал — бесконечным и богатым на воспоминания, поэтому уезжаем мы с чувством, что придется искоренять прочно привившиеся привычки. В последнее воскресенье мы шатались по городу. В тот день была гроза. Гром, который я люблю с детства, перекатывался с края на край в небе цвета серой стали, переходящего в бледно-желтый. Такой желтый я видел только в пасти крокодила, а такой серой была его кожа.
Начинаешь догадываться, какими бывают настоящие грозы над древними джунглями и какие над ними поднимаются испарения.
Последний раз в «Нью Уорлд». Мне посчастливилось присутствовать на пантомиме, это пролог к малайской пьесе. Сцена разворачивается на втором этаже островерхой шестиэтажной башни. Каждый этаж окружен светящейся гирляндой. Башня расписана сценами из легенд.
На молодом военачальнике пурпурное облачение, расшитое серебром, и шлем с длинным черным султаном. Его танец (он изображает бой) сводится к тому, что под аккомпанемент гонгов движением шеи этот конский хвост откидывается то вправо, то влево, то вперед, то назад. Руки извиваются, летают в воздухе. Вот он едет верхом; вот кружится на месте. Выслеживает самого себя. И наконец, бросает в себя бомбу на конце веревки и попадает в цель. С блистательным криком он поднимается на носках и падает замертво. Умерев, он сразу считается невидимым. Поднимается, сохраняя каменный облик, и актерской походкой удаляется за кулисы. Рабочие, выходя на сцену, толкают его. Видно, что реквизит пьесы свален в кучу в глубине, как атрибуты иллюзиониста.
Прибыв ночью на борт «Касима-Мару» («мару» — одно из тех японских слов, о которых спорят и которые обладают силой табу: их загадочный, возвышающий смысл теряется в легендах), я с удивлением смотрю на экипаж в домашних халатах, забыв, что кимоно — национальный костюм, а халат из него сделали мы (вполне в духе Фенуйаров): «Месье, как вы смеете показаться мне в халате?» — сказала бы супруга Аженора, мать Артемизы и Кунегонды.
Красивые китайские, японские, индусские барышни обезображивают себя очками так же, как натирали лицо мукой вместо белой пудры в 1900 году. Эта уродливая мода пошла от голливудских звезд.
5 МАЯ • ВЛИЯНИЕ КОРАБЛЯ НА МОРСКОЙ ВИД • ЧЕМ ОПАСЕН СИНГАПУР • СПРАВЕДЛИВОСТЬ И ПРАВИЛЬНОСТЬ • ДОСПЕХИ АНГЛИЧАН
По всему кораблю улыбки, приветственные жесты и реверансы. Судно очень старое, обслуживание очень хорошее, вина потрясающие.
Странно видеть в китайском море тянущиеся японские пейзажи с облаками и водой. Вода — бегущая армия. За ней неспешно следуют облака — обоз. Пышные колесницы, вздыбленные драконы, флаги. В медном круге иллюминатора движение усложняется. Отражения кружатся в обратном на-правлении, быстрее облаков, медленнее воды, как тарелка на конце шеста эквилибриста.
Паспарту обессилел от пота, снов, грез, усталости. Он расплачивается за свои маленькие праздники в Сингапуре. За трубку Фикса!
Мы похудели вдвое. Костюмы на нас болтаются. Коридорами из кошмарных снов плетемся в ванную, на ланч, на ужин, в бассейн. «Там и сгинуть можно», — говорил мне консул.
Джунгли-травести мстят. Им нужна бронзовая плоть, сообразительность насекомых, сердце тигра, безрассудный дух. Всего одна ранка — и вас наполнят черные флюиды. Жены рыдают в номерах отеля, мужья ненавидят своих начальников.
Начальники мучают подчиненных... От горечи и отвращения подступает смертельная тоска.
Кругосветная гонка окончательно укрепила наше убеждение, что несправедливость всегда очевидна и преходяща. Каждый получает роль по заслугам, согласно системе мер и весов, охват которой шире, чем у наших поступков, она ломает нас, толкает и определяет нам место со слепой точностью. Постепенно мы привыкаем к наградам и наказаниям этой абсолютно безнравственной системы. О весах не говорят, что они справедливые; говорят, что они «правильные». Так давайте признаем принцип правильности, которому подчинена человеческая жизнь и который человек упорно принимает за справедливость. Когда справедливость нарушает его расчеты или сбивает с пути, то есть вертит им, как хочет, он называет ее несправедливостью. Бич гармонии — это каламбур, такие часто встречаются в изящных языках. Бич, карающий за какую-то оплошность, особенно когда человек упорно хочет упорядочить то, что упорядочивается само. Плыть против течения хорошо только в некоторых, весьма ограниченных обстоятельствах, которые еще надо распознать. Зато лечь спиной на воду и лежать — подходящая тактика, чтобы извлечь пользу из тайн течений. Высота зависит от крыльев. Глубина — от веса. Самого себя не обгонишь. Сколько быстрых лошадей сочли фаворитами! Время все расставляет на места и приводит к цели плавную стремительность настоящих победителей. Вот в чем секрет Востока. В чем сила Китая и Японии. И в этом же причина достижений колонизаторской Англии. Карьерист в колониях сломает хребет. Мечтатель завязнет. Тот, кто умеет перевести дух и задержать дыхание, обязательно придет к цели.
Китайцы способны, посмеиваясь, ходить взад-вперед перед девушками, у которых вырывают зубы, или перед приговоренными к сожжению на медленном огне. Ни один не отпрянет при виде такого зрелища, не возмутится, не подумает прийти на помощь. Чужой драме они не посочувствуют — для них это развлечение. Устройство их чувств лишено стихийности. Они абсолютно не сентиментальны.
(Малаец или китаец сообщит начальнику: «Вчера убили моего сына». И скажет это со смехом: из вежливости, чтобы не смущать.)
Чем больше я раздумываю над явлением, заставившим нас поверить, будто в Сингапуре у нас была долгая остановка, тем отчетливее замечаю странную усталость, которая сковывает нас, заставляет колебаться, прежде чем сделать малейшее движение, вижу наши худые желтые лица в зеркалах и ощущаю флюиды, миазмы, чары, очарование, колдовство, творимые древним призраком джунглей. Нельзя безнаказанно одомашнивать места, олицетворенные коброй и тигром. Газоны, теннис, банки не мешают дыханию Сингапура, прерывистому, как в брюхе зверя недалеко от экватора. Это крайняя оконечность Азии. Человеческие формы здесь словно тают, становясь ручьями пота, кожа окрашивается от соприкосновения с карри и шафраном грозовых небес. В Сингапуре между шестью и семью часами, после дождя, я видел драматичный и ясный свет — такой же, как в некоторых воспаленных снах.
Да, джунгли продолжают невидимо расти, расширяют призрачный спектр своих ловушек, вскармливают призраков своих зверей. Их ароматы стелются по земле, яды витают в воздухе; последний уличный факир прячет их в корзинах, которые переносит старый слуга с седой бородой. Этот красивый остров и красивый город обладает еще и тайными свойствами, которые искажают время и создают его, как пейотль искажает ракурсы и раскрашивает все, что мы видим. Ему удается заронить в нас зерна смерти, которые затем прорастают и мстят. Живым чувствам безнаказанно не преодолеть эти старые уничтоженные джунгли, к ним пристает новый облик, в котором их заставляют жить дальше. И только у англичан есть против этих чар броня безразличия — доспехи флегматичного джентльмена.
6 МАЯ
Сила японца в верности композициям из нескольких декоративных тем, всегда одинаковых. Эта верность столь очевидна, что отражение иллюминатора на перегородке в ванной напоминает фабричную марку. Заснеженная вершина, лодки, мосты, цветущая ветка на переднем плане, на фоне лунного неба: Японии не выйти из идеального круга, который Хокусай рисовал вместо подписи.
Франция гибнет от чаевых и скидок. Повинный японец приносит себя в жертву на алтаре предков. Алтарь предков во Франции — это шерстяной чулок с припрятанным золотом, надежный тайник и клич: «Спасайся кто может!»
Этой ночью нам приходится перевести часы на тридцать минут вперед; корабль скользит по практически гладкому морю. Невозможно не понять, что мы огибаем шар, окруженный пустотой. Луна на столпе, представляющем собой тень. Справа и слева от него особая яркая бледность неба выделяет границу моря, и от горизонта к нам пролегла мерцающая широкая полоса, по которой мечутся призраки яликов, рыбаков, гребцов, словно увлекаемых течениями. Сумрачное сердце корабля бьется мощно и ритмично, растрясая наши внутренности, и к моей усталости добавляется недуг, представляющий собой не морскую, но машинную болезнь.
9 МАЯ
Полдень, по коридорам только что пронесли ксилофон: объявляется ланч. Справа от нас, со стороны Китая, плывет засушенный парусник, гигантский мертвый лист, торчащий над морем.
ГОНКОНГ, ВЕЧЕР, ВОСЕМЬ ЧАСОВ • ДРАКОН • ГОРОД ЗНАМЕН • ЧУДЕСА В АНТРАКТЕ
Матросы повесили шкуру змеи сушиться на леере. Восемьдесят сантиметров в ширину, шесть метров в длину: идеальный передний план, чтобы наблюдать, как приближается Китай. Ее бежевые, желтые, черные краски, орнамент из пятен и геометрических переплетений — прообраз всех циновок в курильнях и золотистого налета, возникающего на самых незаметных предметах, которыми пользуются китайцы.
Стало почти холодно. Море теперь совсем не японское. Оно разворачивает вокруг корабля серые морщинистые кожаные волюты, и словно огромные бледные медузы накрывают собой подвижные облака из туши, которые разбиваются о киль и тянутся чернильной фиолетовой кромкой. Ночью чернила будут фосфоресцировать.