Справа и слева от них — четыре ступени, где клиенты снимают обувь. Наверху отодвигается драпировка из расшитого шелка, мелькает белое лицо: кто-то следит. Проходя мимо необычных менял, которые улыбаются и окликают нас на ходу, мы видим портреты куртизанок в витринах и ниши с фигурками из черного дерева, бронзовыми богинями или эротичными раковинами. Фонари, карликовые кедры, покрытые черным лаком листки (размером 8 и 16), заполненные белой гуашью воздушные резные знаки коротких девизов, ширмы с золотым напылением, шелковые фиолетовые шнуры, реки, уходящие вдаль, и озаренные луной дома вдоль их берегов, старательно расписанные в лубочном стиле. Публичные дома соперничают в роскоши и загадочности!
Паспарту, которого окликают корыстные бонзы, прельщен щелями малиновых штор и китайскими тенями на бумажных обоях, он заявляет, что пора побороть робость европейца и вживую увидеть ритуалы соги, жриц культа. И был таков — исчезает в одном из публичных домов. Мы гуляем туда-сюда, но поскольку боимся заблудиться, то решаем зайти внутрь следом за ним, чтобы попить чаю и подождать внизу. Старая мамочка усаживает нас на циновки и ищет куртизанок, которые составили бы нам компанию. Девушки семнадцати-восемнадцати лет обходятся без сутенеров, их продает и эксплуатирует родня. Семьи подписывают контракт на три, пять, семь лет и получают пятьдесят иен в год (двести пятьдесят франков). Спутница Паспарту удивится, что чаевые — больше трех иен — оплачены вперед. Она отправит матрону узнать, ей ли они предназначены, и не поверит своим глазам.
Паспарту возвращается к нам, красный от стыда. «Это что-то невозможное, — рассказывает он, — это преступление». Сначала церемония с разливанием чая, перетаскиванием тюфяков, надеванием кимоно, завешиванием ламп, а потом ты подходишь в полутьме к бледному ребенку, который дрыгается в конвертах, пеленках и подгузниках, причем, если бы не их толщина, объем тельца был бы не больше, чем у ангорской кошки, выбравшейся из лужи.
Горемычный Паспарту мрачнее тучи: он горд своим подвигом, но жалеет, что ввязался. Обвиняет меня в трусости — и надо признаться, что я бы ни за что не одолел свою робость. Так, в тяжкой печали, переходим мы через реку Сунида, и автомобиль везет нас в Таманои, квартал народных публичных домов.
В Таманои, где фотографии из «Кокугикана» успели появиться раньше нас, женщины обитают в клетях, теснящихся, как кабины общественных бань. При красном освещении, облагораживающем розы с цветочного рынка, лица юных крестьянок появляются в контурах дверных окошек. Девушки подзывают окликами, смешками, взглядами. Бывает, что какая-нибудь несчастная дремлет. Трогательная отсеченная голова, исполненная усталости, повалилась на край окна.
Каюты любви — два на два с половиной метра, улочки — три метра. Адский лабиринт. Лабиринт, из которого эти девушки не выходят.
Звучит заунывная дудка. Две монотонные ноты. Это слепой массажист. Идет на ощупь — дело нехитрое: фасады почти смыкаются, — предлагает услуги и предупреждает о своем приближении. После слепого массажиста и его дудки Паспарту не выдерживает. Он требует, чтобы мы вернулись в отель, и мы торопимся прочь между двумя рядами мишеней, живых мишеней — красивых восковых шевелящихся голов.
Не буду описывать делегацию юных поэтов, юных художников и художников официальных. Коробка Паспарту забита моими книгами на японском языке, другими коробками, в которых тоже коробки, а в них — еще; там же письменные принадлежности, палочки для туши, кисти и альбомы.
Я открываю выставку традиционных какемоно и выставку работ юных художников.
Создатели какемоно носят костюмы предков. Молодые художники — фуражку и монпарнасский твид. Сколько находчивости, сил, приязни и энергии потребовалось с одной и с другой стороны. В этом основы империи и ее вершина.
«Президент Кулидж» покидает Йокогаму в шесть часов. Без десяти шесть я прохожу по трапу, впереди — фотографы, которые, пятясь, берут нас в объектив. Без пяти шесть я еще подписываю открытки. Судовой оркестр (корнет-а-пистон, саксофон, тромбон и большой барабан) исполняет душераздирающую прощальную музыку. Две серпантинных ленты соединяют корабль с пристанью. Ветер раздувает их, переламывает, спутывает. Наши новые друзья вдали машут платками. Шесть часов. Слева миниатюрный автомобиль раздвигает миниатюрную толпу. Видно, как выходит миниатюрный Чарли Чаплин; миниатюрная Полетт Годдар поднимается на борт. Басом заголосили гудки. Чарли Чаплин вырывается из рук журналистов. Надев фетровую шляпу а-ля Наполеон, сунув одну руку под жилет, а другую заведя за спину, этот одиночка, которому везде дом родной, и потому чувство дома ему незнакомо, взбирается по трапу и соскакивает с него в пируэте. Вот и все. «Кулидж» плавно скользит. Отдаляется набережная. Отдаляется остров. Наши друзья на берегу уменьшаются, исчезают, но по-прежнему подают невидимые знаки. Я опускаю платок. Паспарту повторяет мой жест. Две бабочки из «Кагами-дзиси» порхают и садятся на море.
КУРОЯКИ
Старинная токийская лавка уцелела в катастрофе. Изящное черно-золотое чудо. Ее эмблемой служат гигантские черепахи. В этой травяной лавке продают приворотное снадобье. Хозяйка отпускает его без тени иронии. Обожженные ящерицы в маленькой миске, самец и самка, лежа друг против друга, сохранили свои изящные черты. Перетрите их в порошок. Половину дозы храните у себя в кармане, а остальное незаметно бросьте на девушку, чьей любви хотите добиться. Снадобье умножает богатство этой семьи: уже пятое ее поколение продает яблоки, говяжьи сердца, жаб, черепах, карпов, летучих мышей, иловых червей, обезьяньи головы в банках, глядя на которые сначала видишь только мерцающий уголь. Вот вам терапия Курояки. Вот откуда взялся котел Макбета или Фауста. У всего в легенде есть конкретный источник, и его обнаружит внимательный путешественник. Я увожу очаровательную обезьянью голову, настоящий череп Йорика из легкого костного угля (это средство уберегает от безумия), и три небольшие миски с порошком из ящериц, чтобы сводить с ума девушек.
МИКРОБУС
В Токио одна дама-американка подарила мне сверчка в клетке. Паспарту окрестил его Микробусом. По ночам Микробус выбирается из клетки. Он спит на крышке термоса и восхитительно играет на продолговатой зеленой гитаре, слитой с его телом. Вот сказка, которую я сочинил, чтобы развлечь Чаплина.
«Подарок микадо»
Император Японии должен был прислать мне сверчка по имени Микробус, но у него была только клетка, а в ней — легкий восточный ветер. Этот легкий восточный ветер, пойманный осенью, освежал его летом. Словом, император нуждался в совете, но получить его он не мог, поскольку никому в мире не дозволено к нему обращаться. Никому, кроме герцога О’Кея, коннетабля клеток, который может говорить с императором один раз в семь лет, в воскресенье, с шести до восьми часов утра о том, светит ли солнце и не чихнула ли накануне императрица-мать.
Однако не успел он открыть рот (ведь обстоятельства были надлежащими), как император приказал ему сделать харакири. Но, указав на солнце, на свои часы и изобразив на коленях чихание, герцог добился милости и позволил себе подсказать императору, чтобы тот поместил восточный ветер под фарфоровую чашку, а в клетке преподнес мне Микробуса, только нужно было вычистить ее хорошенько, чтобы тот не захворал.
Император обрадовался. «Какой же я мудрый, — сказал он, — что разрешил своим подданным обращаться ко мне».
«Кулидж» с его прячущимися бронзовыми и мраморными лестницами, с качающимися столовыми в позолоте и хрустале, с неустойчивыми магазинами и бассейнами идет под возгласы басовитых гудков сквозь густой туман: Небоскребы из серой воды обрушиваются на стены кают. Все скрипит, трещит, грохочет. Удерживая равновесие, ходишь по краю морской болезни.
26 МАЯ • МИКРОБУС ПОЕТ
На борту я получаю каблограмму от Радостной Весны. «Счастливого пути».
Ночью я подскакиваю, проснувшись. В чем дело? Сигнал тревоги? В каюте стоит непонятный гам. Паспарту, которого из пушки не разбудишь, просыпается и зажигает свет. Гам — оттого, что Микробус, японская трещотка, или японский сверчок, этот ненастоящий, небольшой листок дерева размером со стручок фасоли, поет. Его пение — это что-то: он, того и гляди, перебудит весь «Кулидж», не дает нам разговаривать, перекрывает удары волн. Как будто лесопилка вовсю работает; или крутятся тысячи трещоток. Когда он выдыхается, слышен медленный глухой рокот и уханье моторной лодки. Но вот он уже ищет свою тональность, стрекочет, бормочет, берет выше, находит ее и снова начинает петь. В невероятном трезвоне, который устроило это насекомое, есть что-то сверхъестественное, тревожное. Паспарту озадачен вопросом, не воспевает ли он свою смерть, ведь говорят, что японский сверчок умирает, обессилев от пения, как лебедь.
Паспарту снимает клетку, которая висела на ручке термоса, и ставит ее на стол между нашими койками. Я иду за Чарли Чаплином. На его плече Микробус чувствует себя как ни в чем не бывало. Он поет. Тянет без устали высокую нескончаемую руладу. Уж не испустит ли он дух? Зовет ли он самку? Это песня любви, войны или смерти? Нас разделяет бесконечность миров. Мы так и не узнаем, как родилась эта песнь. Через час таинственную пружину заклинивает, и Микробус замолкает. Мы переглядываемся. Он не умер. Он прекрасно себя чувствует. Его смерть создала бы пустоту. Мы не забудем этот листок-ревун, этого японского тенора в ночи.
27 МАЯ • ДВА ВТОРНИКА НА НЕДЕЛЕ
Завтра нас ждет явление, которое прекрасно объясняет наука, но оно все равно остается поэтической загадкой, как длина волны или почтовый голубь. Завтра, во вторник 28-го, вечером, пассажиры уснут... и проснутся во вторник утром. 28-е продолжится, став «безымянным» днем. Два вторника на неделе. Неделя, в которой три воскресенья, дает возможность персонажу Эдгара По, капитану корвета, жениться. Отец девушки был против брака. «Вы сможете жениться на ней, — кричал он, — когда на одну неделю придется три воскресенья». Капитан кое-что прикинул, и ему удалось сделать невозможное возможным. Следует отметить, что По и Верна многое объединяет. (Артур Гордон Пим.)