Горько, должно быть, уезжать после того, как цветочные узы оплели ваше сердце. Муха и та выбиралась бы из варенья с меньшей неохотой. Представляю, как пение затихает вдали, а потом корабль проходит мимо ночного Гонолулу с его светящимися часами, красным плюмажем и алмазами.
Мать Полетт оставила в моей каюте ожерелье из малиновых гвоздик — повесила на клетку Микробуса. Микробус с утра пьян. Спотыкается на своих ходулях. Усики посажены вкривь и вкось. Еще одна жертва Гонолулу.
А ведь я забыл главное: Гонолулу — остров самоубийц. У молодых там слишком сладкая жизнь. Они убивают друг друга ни за что ни про что. Климатический морфий лишает их сил сопротивляться. Статистика фиксирует невероятное количество насильственных смертей. Самоубийств и убийств. Преступление — почти всегда необдуманное действие, бесконтрольная реакция. Ароматы возбуждают спящих, которые пробуждаются от малейшей встряски. Осы истребляют друг друга в горшке с медом, а одни липкие мухи приканчивают других.
Гелиогабал душил своих гостей под грузом цветов. Гонолулу зовет нас на праздник в том же духе.
Последний день на «Кулидже». Сверчок поет так, что сердце разрывается. Встречных особ не узнать в дорожных костюмах. У Чарли Чаплина такое же выражение, что и у меня: жалобное, как у ребенка, который вот-вот заплачет. Конец столь нежного единения душ. Чаплин возвращается в Лос-Анджелес, я — в Париж. Но теперь каждый знает, что другой существует, знает, о чем он думает, и Чарли говорит: «Это хорошо».
Паспарту. Фотографы. Таможня. Отель «Святой Франциск».
Поскольку летать нам не запрещено, лишь бы все было честно и мы не наверстывали упущенное время, а рейс из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк не повлиял на другие даты, мы решаем лететь завтра. Это новый опыт и один лишний день в Нью-Йорке.
САН-ФРАНЦИСКО, НОЧЬ
Сан-Франциско ночью — самый красивый город в мире. Молодой американец везет нас на своем «форде». Меня больше не удивляет, что американские машины умудряются карабкаться по нашим компактным французским берегам. Сан-Франциско — это аттракцион «русские горки». Широкие, могучие, крутые улицы. Минуем вершину, и они резко идут под откос, как желоба, по которым съезжают в воду. Сердце замирает, бьется, ликует. Лифт в отеле разделил нас надвое — мягко, как металлическая нить разрезает голову масла. Головокружительность улиц, которые взметаются вверх и проваливаются вниз, парад китайских и итальянских кварталов, дансинги, склады, где свалены весла из светлой секвойи, пустыри, крепости и соборы, построенные на пирамидальных опорах, фасады, исчерченные зигзагами пожарных лестниц, карточные замки, как в сказке, и после всего этого — Телеграфный холм с площадкой, окруженной перилами, под названием Койт. Coit memorial Tower. Не смейтесь. Ничего смешного. Название — случайное совпадение. Барышни Сан-Франциско постоянно совершают наверх паломничества. В центре площадки на фоне неба горделиво вырисовывается башня. Небо — космическое, медное, огненное, где за быстрыми облаками появляются и исчезают планеты. Огни — розовые, красные, абсентовые, наверху эскадра легких облаков, внизу тяжелые тучи, проваливающиеся между строениями, образуя синеватое море тумана, из которого выплывают освещенные дрейфующие суда и тонущие здания. Панорама вращается, изменяется. Был перегруженный, запутанный, скученный, зубчатый, феодальный пейзаж, а теперь широкий ночной залив, по краю которого с изысканной отважностью паутины рассекает пустоту подвесной мост Золотые ворота.
Между Беркли и доками — Алькатрас, федеральная тюрьма, остров Святой Елены для Аль Капоне.
Почти холодно. Машины возникают из черной бездны, описывают полукруг и останавливаются. Лучи их фар выхватывают из тени возвышающийся маяк без луча. Женщины выходят, облокачиваются о парапет и мечтают. Возможно, они взывают к божественному Пану. «Панический», весенний антураж щемит сердце и душу. Благоговейная атмосфера избавляет «Койт мемориал тауэр» от всякой фривольности. Самая дурная душа, думаю, оказалась бы восприимчива к таинственным силам, поднимающимся на эту священную гору.
По заливу идет паром. Это казино, оно скользит справа налево, оставляя за собой длинную светящуюся черту.
Облачный кортеж то заслоняет, то открывает луну. Над Сан-Франциско возвышается мужеское строение.
На обратном пути взбираемся по верблюжьим горбам, едем вдоль парапетов, по ступеням — наш водитель в восторге от скачек с препятствиями и автомобильных лихачеств. По «русским горкам» улиц нас забрасывает к выстроившимся цепочкой открытым барам, где рыбаки выставляют на стойках крабовые коктейли, продают креветок размером с большой палец в панцирях, перламутр которых вобрал в себя яркие переливы бокалов Кипра. Рыбы, креветки, крабы, устрицы, мидии, петушки, кораллы: я снова в джунглях Сингапура, но на этот раз в подводных, в фейерверке их запахов и красок.
Паспарту хочется заглянуть в мегадансинги: «Довиль», «Табарен», «Лидо», — названия которых выписаны гнутыми трубками, наполненными бледным светом. Я отказываюсь идти вместе с ним. Утром, от семи до восьми, должен появиться наш вице-консул — он покажет нам город, и я хочу вздремнуть, унести с собой в сон эту фабрику красоты, лихорадочный город, где лифты взмывают вверх подобно ртути в термометре, где божественный Пан возвышается над домами и морем.
САН-ФРАНЦИСКО, ДЕНЬ
В семь тридцать объявляется вице-консул. Мы в спешке одеваемся и отправляемся на поиски величественных призраков минувшей ночи. Холмы, где мост Золотые ворота вонзил свою первую опору цвета красного сурика (жаль, что это временное покрытие), нас не разочаровывают. Их бархатный покров в крапинах теней — смешение всех цветов радуги. Как будто кисть, расписавшую металлический мост и море, вытирали об их склоны и пробовали на них краски. С площадки открывается и величественный залив, и ограничивающие его два подвесных моста. Но, увы, при ночной прогулке Сан-Франциско выигрывает. Днем его улицы, представляющие собой стены крепости, с которых поворачивающие машины рискуют опрокинуться и скатиться вниз, сохраняют драматичность, но здания ее лишены. Их не отличить от магазинов с гипсовыми статуэтками в квартале Нотр-Дам. Горгульи якобы из камня, фавны якобы из бронзы, маски Бетховена и бюсты Антония якобы из слоновой кости, бесы, гномы, солдафоны, разбойники якобы из дерева.
Землетрясение 1906 года подарило испанским и парижским архитекторам полный простор для фантазий в стиле модерн и в духе готики Робида с оттенком Лазурного Берега восемнадцатого века. Жуткая мешанина из Эйфелевой башни, Нотр-Дама, Трианона и Монте-Карло.
Небоскребы экономят место, которое ландшафт щедро дарит вокруг. Этот район, военная зона, газоны за парусами поливальных установок, цветы, высаженные вдоль дорог, ведут нас к мысу, где морские львы облепили две скалы, словно жирные желтые слизняки.
Затем — пляжи. Бейкер-Бич. Чайна-Бич. Нептьюн-Бич, бесконечный пляж, где песок, где одна за другой накатываются и растекаются волны. И всюду жемчужная дымка (Сан-Франциско практически все время окутан туманом), придающая синеве и сирени моря, бежевому песку утонченность, сделавшую Дьепп городом импрессионистов.
Но море, повторю, — это местные джунгли. Сходство с Дьеппом только поверхностное. Собирайте раковины на заре, ешьте ледяные мидии, купайтесь. В размере мидий, в зрелой жемчужине, разворачивающей раковины, во всем, что есть чудовищного и пугающего, в кричащих красках и формах узнаются джунгли, наводя на мысль о тиграх и кобрах, то есть об акулах и спрутах, подстерегающих невнимательного купальщика.
В Сан-Франциско у китайской семьи во втором поколении светлеют волосы, а японская вырастает на десять сантиметров.
В Сан-Франциско, как в Сингапуре, нет-нет да и сказывается селекция.
МЫ ЕДЕМ В ГОЛЛИВУД
Чарли и Полетт собираются возвращаться в Лос- Анджелес с остановками, на машине. Мы окажемся там раньше и будем спешить, так что уедем, не повидавшись с ними. Иначе пришлось бы снова устраивать прощания.
Нам советуют встретиться с Кингом Видором, поскольку мне не хочется посещать Голливуд официально.
Каждый наш отъезд — суматоха. Нас ждал самолет. Я поднимаюсь со сверчком в руках. Воздушное крещение ждет Паспарту и, разумеется, Микробуса, который хоть и прыгает, но не летает.
Машина отрывается от земли и поднимается, словно по уступам. Потом зависает над землей, утратившей всякую связь с человеком и предстающей в чисто географическом, неочеловеченном виде рельефных карт. Время от времени она скрывается за облаками — рыхлыми полупрозрачными алебастровыми горами, стадами буйволов, которые наскакивают на корпус судна и растворяются подобно львам и замкам рыцарей Грааля.
Микробусу не сидится на месте. Машина раскачивается, и невидимый левый винт своими лопастями превращает в пыль снежные замки и крепости.
Мы вылетели в полдень. В два часа машина, не дрогнув, садится в Лос-Анджелесе.
Между Лос-Анджелесом и Голливудом Паспарту выпускает Микробуса и забрасывает его в калифорнийскую траву. Он бы не пережил, если бы наш спутник начал умирать у него на глазах на «Иль-де-Франс». Милый Микробус, знаменитый сверчок, попытай же счастья в Лос-Анджелесе. Паспарту швырнул тебя недалеко от декораций Дальнего Запада, которые строят рабочие. Кстати, какой-то сверчок получит роль в следующем фильме Чаплина. Может, и тебя подберет режиссер и тогда я снова увижу тебя и услышу с экрана? Я узнаю твои усики и среди тысячи голосов точно узнаю твой голос.
Принимая нас в Голливуде, Кинг Видор спрашивает о тебе .
Он снимает типично голливудский фильм. Ковбойское ранчо. Я вспоминаю «Аллилуйя!», сколько впечатлений было тем утром в Париже, в кинотеатре в квартале Мадлен! Поль Моран привез нам совсем свежий фильм. Помню выразительность первых ненавязчивых, но драматичных шумов. Два человека преследуют друг друга среди болот...