На следующее утро надо возвращаться к пирамидам и к Сфинксу. Идем на прогулку, как дети, которых тащат за руку, намереваясь доказать, что висельников и оборотней сотворили луна и тени. Верблюды (моего зовут Роза, а верблюда Паспарту - Сара Бернар) проходят позади «Мена Хаус». Они направляются к пирамидам окольным путем, который ведет нас между палатками Кука, расставленными для туристов, предпочитающих ночевать под открытым небом.
Отсюда пирамиды окончательно превращаются в постройки термитов. Пустыня представляет их нам наравне с кустами фенхеля и скалами.
Внутреннее устройство Большой пирамиды, проем, через который в нее попадаешь, ее наклонные плоскости, по которым карабкаешься, согнувшись в три погибели, суровый голос проводника: «Головы, берегите головы», отзвуки, полумрак, коридоры, углубления, вентиляция и даже неразрешимый вопрос о рукотворности алебастровых и гранитных глыб, которые невозможно сдвинуть, — все наводит на мысль о загадочных способностях, которыми обладают насекомые.
ДЕЛЬТА • САДЫ В ПЕРЕПОНЧАТОЙ ЛАПЕ • ДУМАЮ О КЛЕОПАТРЕ • ВОЗВРАЩЕНИЕ В КАИР • УРНА АНУБИСА
Мы возвращаемся в город. Жара бодрит мух и хищных птиц. Они пролетают так близко, что можно различить клюв и крылья — такие же украшают барельефы и пскенты царей, которые с широко открытыми глазами восседают в глубинах смерти, как ныряльщики, погрузившиеся в глубины вод.
Запах падали усиливается. Опускается вечер. На фронтонах зданий загорается реклама аспирина на английском, французском и арабском. В этом языке, состоящем из точек, зигзагов и крючков, само начертание — пульсация головной боли. Мы берем машину и просим отвезти нас в дельту.
Картина быстро меняется. Справа и слева — оросительные каналы, плотины, стоячая вода, теплая вонь, взбухшая люцерна, обмазанные илом хижины, библейские крестьяне, тучные и тощие коровы из сна Иосифа.
Луна и солнце встречаются в небе цвета потухшей бирюзы. Они огромны. Луну, мужское божество в Египте, невозможно представить иначе чем в виде руин. Одни руины озаряют другие, и закатное солнце высвечивает огненный шар, который станет землей, когда мы превратимся в луну. В грозном космическом ракурсе являются египетские солнце и луна. И не сопутствуют им ни очарование, ни радость. К этим шарам — одному, мертвенно-бледному, и другому, раскаленному, — обращалась несгибаемая Клеопатра, восседавшая среди своих гребцов. О ней думаю я в этот вечер, пока автомобиль катит в сторону дельты, растопырившей перепончатую лапу, всю в зеленых садах.
Я закрываю глаза. Пытаюсь превратить царицу в обыкновенную женщину, которой она, очевидно, и была. Вращать правой рукой в одну сторону, а левой — в другую так же нелегко, как воскресить имя, если память отвергает его, потому что с ним связано только плохое. Я не сдаюсь, сосредоточиваюсь. И что в итоге? Клеопатра: маленькое несносное существо, которое приносит несчастья.
Оставив позади мосты со средневековыми по-тайными ходами, плотины и шлюзы, лужайки, масла и цветы дельты, мы возвращаемся в Каир, огромный мусорный бак, — у Анубиса, который в нем роется, уши торчком.
БЕСПЛОДНЫЕ ЦВЕТЫ
Этот квартал Каира — не для всех. Театральные примадонны сидят на порогах комнат, перед стенами, которые усыпаны звездами красных ладоней — рук Фатимы. Одни, рельефные, напоминают вывески перчаточников, другие, плоские, словно оставили, уходя от погони, неведомые убийцы — отпечатали, прилепили к наличнику двери, прежде чем шмыгнуть к женщинам.
На полу в кельях и в лавках брадобреев — разноцветный желтый, розовый, сиреневый, фиолетовый песок. Подмигивают кельи любви! Отчаянная уловка бесплодных цветов, чтобы привлечь насекомое. Здесь не разносится пыльца. Красная лампа, зеленая, желтая мигают поочередно. Механизм продолжает действовать, пока женщина трудится за перегородкой, обтянутой кретоном, который шел на костюмы клоунам во времена нашего детства — с кошками-живописцами и кошками-музыкантами. Легкие перегородки вибрируют, улавливая ритм невидимых экзерсисов. Попеременные сигналы ламп настойчиво летят в никуда. С щедростью расточаются театральная красота, драматический свет, чистосердечие.
Театральный эффект — в мягком освещении келий и ацетиленовом сиянии за колышущейся перегородкой. Ложатся тени — китайские. Волосы высветлены известью; черные корни, белокурые волны — что-то в этом есть сатанинское.
Мелодраматические примы украшают свои кельи афишами американских фильмов. И нередко прислоняются надменными головами к гигантским лицам Клодетт Колбер и Марлен Дитрих.
Кельи углублены в полутьму, как небольшие сцены с бледно-голубыми кулисами, которые увешаны фотографиями: на них борцы, уродцы, толстушки в купальных костюмах.
На улицах, ведущих в этот квартал, где всегда пребудет правда города и его истинное лицо, кишат толпы местных; они переходят из кафе в кафе, наблюдая, как одни раскрашенные юноши танцуют вокруг жезла или размахивают им, а другие ждут, непринужденно положив друг другу голову на плечо. Периодически кто-нибудь из них встает и сменяет солиста.
Виртуозы Верхнего Египта дуют в свои гнусавые дудки, округляют щеки и мчатся сквозь века долгим траурным штопором. Из одного кафе мы никак не решимся уйти. Танец живота запрещен. Встревоженный взгляд на дверь: хорошо, что там страж, и выступающий юноша может придумывать свои бесконечные речитативы, подергивая в паузах бедрами, вскидывая худой живот и щелкая пальцами над головой.
Мы просим трубку — большую треугольную трубку в форме арфы с тлеющими углями — и тонем в восточном сиропе, который останавливает в нас жизнь.
Женские хитрости ничто по сравнению с александрийским Комбакиром. В каждой келье любви изумляет неяркое чудо грима и света. Хитрости бесплодных цветов — все равно что ухищрения, которые служат для передачи пыльцы. Метерлинк рассказывает, что некоторые цветы упорно создают парашюты, которые падают на землю, не успев раскрыться, если растение недостаточно высокое. Каирские женщины вполне способны расставлять сети абсурда, и их уловки складываются в захватывающий спектакль. Сравнятся с этим неистовым зрелищем разве что парады на ярмарочных боях.
На следующий день, 7 апреля, удивительный экипаж доставил нас в Музей. После смерти графини де ла Сала, в прошлом шумно знаменитой каирской кокотки, ее коляска «виктория» превратилась в фиакр, но лошади не изменили стиль: шелковые чулочки, подрисованные глаза, розовые ноздри, кокарды и все прочее.
Месье Лако покидает свой пост в Музее. Он спускается мне навстречу в рубашке, без пиджака. Возле его дома теннисный корт, где мой дядя Рэмон Леконт, в бытность свою в египетском посольстве, играл с представителями семейств Масперо и Базилей. Я растроган воспоминаниями, которые оживил месье Лако, наполнив призраками пыльный сад. У месье Лако роскошная седая борода. Он очень мил. Любит свои саркофаги. Недоверчив и советует мне не увлекаться книгами аббата Море46. Мне кажется, в силу прямоты характера он сгущает краски и принимает за романтическую фантазию высшую реальность, отраженную в роскоши и изысканности гробниц.
ТУТАНХАМОН • ЕГО «МИСТЕРИ-ТЕАТР» • НЕВЕСОМАЯ МУМИЯ ПОДНИМАЕТСЯ НА ПОВЕРХНОСТЬ ВЕКОВ • ПОДЗЕМЕЛЬЯДОЛИНЫ ЦАРЕЙ
Мы на бегу осматриваем театр смерти, его подвалы, ловушки, бутафорию, украшения, костюмы, статистов, ложи.
Первые саркофаги. Ящики укороченные. Хоронить было принято в позе зародыша (при Третьей династии). Затем началось святотатство. Муравейник выпотрошили, улей разорили, обитателей мира теней выгнали из их тайников, и они продолжают расточать свои чары при свете дня, направо и налево.
Описывать сокровища Тутанхамона бесполезно. Лично мне описания и иллюстрации нисколько не помогли, и я только повторил бы ошибки их авторов.
Юный семнадцатилетний фараон после смерти устроил свою жизнь в изысканной роскоши. Он продолжает существовать в песке, как бриг в северных льдах. Демонстрирует нам свою нетронутую мебель, колесницы, украшения, костюмы. Его имущество не успели заменить символами. И погребли в хаосе привычных вещей. Царь стал звездой «мистери-театра», куда ломился народ и где он представал во всем своем золоте. Золотая посуда, золото с червонными прожилками, золотая филигрань; предметы в витринах — свидетели этой театральной системы.
Кресла, троны, складные стулья, опахала из страусовых перьев, пленные враги в роли скамеек, бумеранги, фанфары, сандалии, перчатки, плетка от злых духов, пастуший посох, головной убор, где кобра указывает на север, а сокол на юг, реликварии, вложенные один в другой, — полые статуи, внутри которых и лежал этот юноша. Ложа с пастями химер и жесткими лазуритовыми подушками, на которые опиралась прекрасная вычурная голова, полная экипировка юного фараона, — суть театр, притворство, манок, инсценировка.
Тяжелые золотые лари, многочисленные раздвижные шторы, полые статуи, то и дело разверзающиеся ловушки, пьедесталы, бесконечные маски. Наконец мертвец встает и начинает говорить. «Здравствуйте, господа», — произносит он, как китайский император в «Соловье» Андерсена, и выступает вперед меж алебастровых ваз, по сравнению с которыми сложносплетения Мажореля и Лалика остаются далеко позади.
Удивить раба, поразить его, затмить, попрать, подавить, выцедить из него кровь и золото, как выжимают вино, танцуя на собранном винограде, — вот для чего служит реквизит театра Тутанхамона.
По странной случайности этого царька, укрытого и охраняемого каббалой, нашли. Единоличный хозяин Долины царей уцелел, но доказал, что слава преходяща. Он утверждает бренность всего земного, свидетельствует о катастрофе и безумной роскоши: Сенусерт, Рамсес, Клеопатра, Ур, Содом, Гоморра, Карфаген, Кер-Ис, Атлантида, уничтоженные мумии, возвышенные, угасшие, исчезнувшие цивилизации. Вечная борьба, чтобы существовать, и ее тщетность на земле, само существование которой не вечно, да и по-настоящему не имеет смысла.