Залы Тутанхамона поражают нас до глубины души — о других мы просто забываем. Вот идет деревянный человек; в недрах смерти гипсовая охристая чета, сидит, уставившись в одну точку; зеленый бронзовый царь обут в собственные бедра; корова, разрисованная трилистниками, кормит фараона в молитвенно чистом стойле; живые портреты, предметы культа, цели и силы — все говорит о том, что Египет не волновало искусство ради искусства.
Паспарту пакует наши сумки в отеле. Я бегу за ним. От месье Лако удалось добиться, чтобы музей оставили открытым. Не хочу уезжать из Египета, пока Паспарту не познакомился с этим невероятным хранилищем мебели. Он немного упирается, я его тащу. Мы завтракаем у Камачо — это имя он носит по праву: кровяная колбаса и мясо у него, как у Камачо на свадебном пиру. И мчимся в музей, к Тутанхамону. Вместе обегаем вокруг рефрижератора, набитого плоскими блюдами и алыми плодами, и это чудо уподобляет нас старику сыну, который видит своего молодого отца, сохранивше-гося в глыбе льда.
За стеклами, во льдах, позволяющих видеть во весь рост молодого лежащего государя, золоченая юность торжествует над эпохами. Распрямившись, прижав руки к телу и сомкнув ноги, широко рас-пахнув эмалевые глаза, чуть шевеля пальцами ног в металлических футлярах, Тутанхамон проплывает сквозь века, оставляя шлейф пузырей, и выныривает на поверхность. Он поблескивает, не сохнет, не иссыхает. Он сохраняет свежесть морской звезды в соленой воде или плывущей медузы, актрисы в свете рампы или квартала любви, где потребность в утолении старых, как мир, желаний не дает проявиться патине и благородной коросте шедевров.
Как так вышло, что дерзкие богатства не рассыпались в прах от контакта с воздухом или, по примеру ядовитых грибов, не лопнули, не рассеялись дымкой от прикосновения? Лорду Карнарвону теперь знакомо слово «тайна». Он единственный мог бы нам ответить. Тянуть жребий, опуская руку в урну, выбирают самого юного — так же совсем юный фараон, видно, оказался тем избранным, который должен раскрыть тайны пустой сокровищницы.
Без него понять Древний Египет и его подземелья было бы нелегко.
Сокровища Тутанхамона — закупоренное вино из царских погребов, жемчужина, играющая живыми красками и поднятая золотым ныряльщиком со дна мертвых морей, — едва не обошлись нам слишком дорого. Мы возвращаемся в отель, где журналисты сбивают нас с ног и заталкивают в автомобиль — он быстрее, чем коляска графини. И снова наш отъезд станет чудом. И опять в окна отходящего поезда будут бросать вещи, и мы сыграем на бис сцену отправления по законам оперетты, секретом которых владеет Франция.
7 АПРЕЛЯ, ОДИННАДЦАТЬ ВЕЧЕРА, ПОРТ-САИД
Отель «Марина». За остекленным балконом порт. Магазины ночью открыты. Здесь тропическая прихожая: хинин, панамы, шлемы любых форм, зеленые зонтики, ветрозащитные лампы, рефлекторы, шорты, бинокли, темные очки, бутылки-термосы. В Порт-Саиде начинается настоящее солнце, настоящая жара.
8 АПРЕЛЯ
«Стратмор»52. Шесть часов утра. Таможня. Призывные клубы пара. Местные ныряльщики, уговаривая бросать доллары, визжат, как резаные поросята. Мы скользим между других кораблей. Встречаем французский. Хочется спать. Бесконечный Суэцкий канал. Каждый раз, когда я открываю глаза, в иллюминаторе слева направо тянется вереница пальм. Суэцкий канал бесконечен, как Лондон, из которого невозможно выбраться. Красное море. От не нашей жары — особое недомогание. Ночью пот ручейками прорывается сквозь кожу, образуя тяжелые капли. С этой жарой, как и с лихорадкой, ничего не поделаешь. В вентиляционные отверстия вдувается свежесть, созданная из жары, искусственная прохлада.
Я заглядываю в каюты стюардов (все думают, что там лучше, чем на своей территории); там только хуже. Несчастные голые парни ртами глотают воздух, точно мухи, которые гроздьями висят на липких лентах. Хрипящие спазмы сна. Механистический ад. Жара все сильнее.
АДЕН, 12 АПРЕЛЯ, ОТ ВОСЬМИ ДО ЧЕТЫРЕХ ЧАСОВ ТРИДЦАТИ МИНУТ • ДОЛИНА ПРОКАЖЕННЫХ • ЗЛОВЕЩИЕ КРАСАВЦЫ • ОЛОВЯННОЕ СОЛНЦЕ • АДЕН, ВОНЗЕННЫЙ НА МОЕМ ПУТИ, СЛОВНО НОЖ
У молодых сомалийцев, которые окружили трап и ставят на дыбы свои лодки из древесной коры, видимо, те же корни, что и у Черной Девы, приводящей в изумление церковь. То ли ангелочки, то ли чертенята в аденском аду. В Аден, к вратам ада, и доставят нас эти черномраморные фавны со светлыми кудрями, алыми щеками, ноздрями, губами, надбровными дугами и тонкими запястьями.
Аден, Долина прокаженных. Безрудная шахта. Южная жара монотоннее северных холодов. Бесплодная почва и не думает ничего давать. Здесь перекресток рас и товаров, здесь встречаются аэропланы и военные корабли, тут казарма британских часовых.
Шикарные автомобили разъезжают по красивым ровным дорогам в обрамлении из шлака, слоящегося асфальта, цинка, волнистого железа. Такие пейзажи дети создают из земли, железяк и старых пустых коробок, в которых хранились оловянные солдатики. Оловянные солдатики расплавились на оловянном солнце. В недрах этой пустыни, где прорастают только стены тюрем и казарм, битые стекла факиров да кресты на могилах, угадывается золото. Все храмы разных религий. В Адене кто только не живет.
Красота завораживает и утомляет. С уродством свыкаешься, обручаешься, и те, кто любит Аден, ни за что не хотят отсюда уезжать.
Как шедевры возникают из тоски, одиночества, из нехватки материала, из преодоленного сопротивления, так и безлюдный Аден порождает чистую кровь всех рас.
Широкие плечи, гибкие шеи, узкие тазы, тонкие лодыжки, впалые животы, круглые бедра — всюду на нашем пути встречаются призраки во плоти, гордые скелеты, облаченные в темную кожу, принцы, с которых кожу содрали живьем и укутали шарфами ядовитых цветов: зелено-желтыми, сине-зелеными, фиолетово-красными. Пышный тюк тюрбана помогает сохранить равновесие и благородную поступь. Подвязки для носков порой подняты так высоко, что смотрятся, как орнамент.
Садятся эти зловещие красавцы, опускаясь меж лоснящихся бедер в качели шарфа, пятки смыкаются с ягодицами, колени подняты к плечам.
Изящество плохо свыкается с упрощенностью. Нет ничего проще, чем индусская простота. Индус одевается так, что полы его европейской рубашки лежат поверх дхоти: это тканое полотно, которое облегает крестец, а в складках балдахинов, скрывающих ноги, гуляют ветер и взгляды.
Водружение тюрбана — долгая пантомима. Темные, сухие, ловкие руки взбивают ткань, похожую на сахарную вату, которой торгуют ярмарочные кондитеры.
Азия прячет женщин. Женщин Адена замечаешь, когда они перебегают от одной двери к другой, и их многочисленные красные юбки колышутся, как у цыганских гадалок.
Эти угольно-алмазные одушевленные шедевры, сжав в руке хлыст, спешат куда-то по белым, как ненависть, дорогам, через туннели, врезанные в холмы и похожие на кусочки ладана, продающегося на рынке; их удел — жизнь в хижинах, построенных из старых бензиновых канистр.
Рынок (множество дворов за ослепительными стенами) спешит выложить в тени своих аркад и сводов рыбу-пилу, электрического ската, рыбу-иглу, осьминогов, плавники акул и прочих злобных тварей, и у тех, кто их продает, тоже злобные лица, тонко отточенные, под огромными увядшими розами тюрбанов, украшенными веткой дерева.
А в кафе прокаженный, чья кожа — как розовый в белых пятнах бодрюш, играет в шахматы, надев черные митенки. Есть также розовые овцы с черными головами — клянусь, это правда.
Чего мы лишимся, чего будет нам не хватать, о чем мы пожалеем по возвращении в Европу и даже затоскуем, так это по церемониям и мизансценам. Вернутся похлопывания по плечу и подножки — основы европейской кадрили.
Аден, прихожая Индии, скудный уголок, скорпион, кактус, колыбель загадочных рас, не оставил места неге и благодати. Это противоположность Родоса. Безнадежность, отчаяние, горечь, вонзенные в мир, словно нож.
15 И 16 АПРЕЛЯ • УСЛЕДИТЬ ЗА ВРЕМЕНЕМ И ОБМЕННЫМ КУРСОМ • БОЛЬШАЯ МЕДВЕДИЦА ВВЕРХ ТОРМАШКАМИ • ВИЦЕ-КОРОЛИ
Хорошо, что мы застряли на «Стратморе», иначе никуда бы не успели, ведь каждый день часы надо переводить на полчаса или минут на двадцать вперед. В Адене мы никуда не двигались: от этого вовсе теряешь временные ориентиры.
Наш маршрут основан на разнице во времени, за которой Паспарту следит, как за обменным курсом. В магазинчике на борту я покупаю ему наручные часы — в самый раз для кругосветного путешествия. Время на них указывают два ртутных шарика. Они движутся благодаря скрытым магнитам. Это не знаменитые часы Паспарту, которые всегда сориентированы на Лондон, зато символ нашего предприятия. И лучше, чем стрелки, дают представление о времени и о движении земного шара.
Майор Б., Intelligence service. — В племени англичан рядятся по-разному, говорят на двадцати пяти диалектах (Индия говорит на 258) и воскресают под новой личиной после мнимой смерти. Слуга майора, мусульманин, восхищен часами Паспарту. У него на лице шрамы: так местные жители пускают кровь при лихорадке, а я решил, что это отличительные знаки племени.
В Индийском океане стало чуть свежее. Большая Медведица окончательно перевернулась вверх тор-машками. Синяя метиленовая вода — тихая, как в озере; «Стратмор» скользит — не идет, даже не покачнется. Луна перестала напоминать погребальную алебастровую урну, нет черной дымки, нет призрачного ореола.
Завтра утром, 17-го, мы в Бомбее.
Задержаться там не получится, если мы хотим по-пасть на British India, единственную судоходную линию, по которой можно в срок добраться до Сингапура.
Теперь ясно, почему даты «пляшут» и почему мы чуть не провалили наше путешествие. Корабль должен идти восемь дней, а идет девять, потому что везет вице-короля, лорда Линлитгоу, а в субботу увозит бывшего вице-короля, лорда Уиллингдона.