Вокзал для лисенка — страница 2 из 7

емена детства Бранта четверо подрастающих лисят подстерегали мелкого соседа – хромого чернобурку – и не отпускали его без трепки. Черно-бурого хромушу любили и родители, и деды, только сверстники проходу не давали. Он уехал из деревни, едва повзрослев. Поступил учиться, да так и растворился на городских улицах. Брант не испытывал особого стыда за детские шалости – не до смерти били. Его пугала мысль, что Айкен может оказаться на месте хромуши. Слишком видный, приметный. Сверстники красавцем назовут, когда в возраст войдут. А в детстве запросто отлупцуют за кремовую шкуру.

Илдвайн от его сомнений отмахнулся:

– Ты как-то справился, я как-то справился, и он свою дорогу найдет. А если такой слабак, что от соседей отбиться не сможет, пусть подыхает. Слабаки никому не нужны.

В словах Илдвайна была звериная правда. Только Бранту она не нравилась. Он, вроде бы, принимал законы Камула – но для себя, не для сына. За Айкена был готов биться со всем миром, в надежде победить и выиграть исключение. И, таясь, бегал к алтарю Хлебодарного, оставляя мелкие подношения.

Илдвайн, едва оправившись после родов, уехал на базу Огненного Сопротивления. Брант после пары месяцев заминки последовал за ним. Его тянул болезненный аркан: не хватало запаха омеги, тела в постели – не ради случки, для тепла и сонных утренних объятий. Он понимал, что связь однобока. Брант был привязан к Илдвайну, а тот не чувствовал ни обязательств, ни пут. К счастью, он чтил верность и не одобрял измены, но официальный брак все равно заключать не захотел. И сына Бранту велел записать на себя, в свидетельстве о рождении в графе «омега» поставили прочерк.

По базам и лесам они с Илдвайном мыкались пять лет. Люди объединились с лисьей и волчьей армией, прочесывали равнины и горы, бомбили участки с подозрительной активностью. Мир готовился к Первой Зимней Олимпиаде-80. Хозяева-люди выбрали талисманом олимпиады медведя, зазывали на соревнования оборотней, предлагая обратить вражду в спортивные состязания ради мира. Огневки, Алые и Светлые Кресты подписали мирный договор в шаге от осени, в день трапезы, которую Камул разделил с Хлебодарным. Договор Сретения объявлял амнистию для Огненной армии. Люди и волки обещали не преследовать тех, кто добровольно сложит оружие. Брант воспрянул духом – для него, Илдвайна и Айкена открывался путь в мирную жизнь.

Илдвайн, услышав предложение сдаться и переехать в какой-нибудь город, расхохотался Бранту в лицо.

– Ради сына? Чтобы он ходил в школу? А я тут при чем? Ты думаешь, я начну готовить завтраки и ранец через дорогу носить? Нет уж, милый. Ты еще мне предложи герань в уютной квартирке на подоконник поставить. Вязаные салфеточки под хлебницей и сахарницей, фигурка Хлебодарного на стеллаже… Тьфу, мерзость!

– Леса бомбят, – терпеливо напомнил Брант. – Люди будут уничтожать охвостья рыжих кланов, отвергшие волю старейшин. Деревню еще не зацепило, только один снаряд на околице разорвался. Мои родители не хотят переезжать. Они – взрослые оборотни, это их выбор. Айкен рожден не для смерти от осколков. Я хочу, чтобы он жил, учился, дружил со сверстниками.

Худшие опасения Бранта оправдались – трое лисят постарше преследовали сына на улице и в лесу. Синяки и шишки, убежище в амбаре… не такую он хотел для Айкена жизнь.

– То есть, выбор родителей ты уважаешь, а мой – нет? – прищурился Илдвайн.

– Мы с тобой – пара. Мы должны объединиться ради будущего нашего сына.

– Я никому ничего не должен, – холодно ответил Илдвайн. – Я не собираюсь с тобой объединяться ради салфеток с геранями. Записал щенка на себя? Делай с ним, что хочешь.

Наверное, Бранта бы долго пополам разрывало: и от омеги уйти не мог, и тревога за сына росла с каждым днем. Все решила судьба, прихотливый случай. Две штурмовые группы напали на поезд, рассчитывая ограбить инкассаторский вагон – люди перевозили в порт партию золота для транспортировки на другой континент. Илдвайна не зацепило – снайперы засели на огневых позициях вдали от путей. А вот Брант и другие штурмовики-альфы угодили в ловушку. Вагон был заминирован. Огненной армии подсунули умело состряпанную фальшивку. Брант остался жив по чистой случайности: отбросило взрывной волной в овраг, оглушило, контузило, посекло обсидиановыми осколками, и, все же, он каким-то чудом сумел превратиться. Красно-коричневый лис, истекавший кровью, кое-как дополз до опушки. Отлежался полчаса, залечивая раны, и, шатаясь, ушел прочь – от места взрыва, от базы и своего омеги. Омеги, который не удосужился взять красно-коричневого лиса на руки и отнести в машину. Илдвайн методично отстреливал высыпавших из поезда людей и оборотней. О Бранте он не беспокоился. Если не слабак – выберется. А если не выберется… слабаки никому не нужны.

Брант вернулся в родительский дом. Еле добрался: шел по лесам, прячась под лисьей шкурой, кормился дарами ранней осени – падалицей яблони-дички, боярышником, облепихой, грибами. Как-то раз придушил слабенького крольчонка, впервые наелся, сожрал вместе с мелкими костями. Дома забился на знакомый сеновал, лежал, думал, с благодарностью принимал еду из рук отца-по-чреву. Не превращался – говорить не хотелось. Отец заговорил с ним первым. Дождался, пока лис вылижет миску – куриная лапша сегодня была особенно хороша – и спросил:

– Что делать собираешься? К Илдвайну вернешься? Или о сыне подумаешь? Если хочешь что-то изменить, уезжай в город. Мой двоюродный дед прислал письмо. Старик при смерти, одинок. Зовет нас приехать, обещает завещать дом. Мы с твоим отцом никуда не двинемся – приросли, обзавелись хозяйством, которое не бросишь. А ты можешь воспользоваться шансом. Ты даже в розыск не объявлен. Ничего не мешает уехать и начать жизнь с чистого листа.

Брант терзался целую неделю. Вспоминал, как раньше шерсть на загривке дыбом вставала, когда думал, что дед на людей работает. Свои слова Илдвайну перебирал: как просил переступить через себя ради семейного счастья, как мечтал увезти сына туда, где не надо ждать бомбы на голову. Почему теперь опаска берет, и лапы к сеновалу прилипают? Ответ был прост: Илдвайн, заноза-Илдвайн. Здесь, в деревне, можно тешить себя надеждой, что он вернется. Отъезд в город упования перечеркнет.

Пришлось резать по живому. Брант серьезно поговорил с сыном, расспросил сопливого шестилетку, как равного: хочет ли перебраться в город? Будет ли учиться в школе или ему даже на уроки к деревенскому старосте ходить не интересно? Пугает переезд или кажется захватывающим приключением?

Айкен выбрал дорогу. Как ни удивительно, загорелся он после слов о школе. Другая кровь. Бранта на уроки к старосте ремнем загоняли, без угрозы порки ни одно домашнее задание не делал. Так и выучился под ремнем: кое-как читал-писал, круглые цифры в уме складывал – не всегда с одинаковым результатом, и таблицу умножения на восемь заучил наизусть. Остальные не зубрил, потому что не задавали.

Сын пошел в Илдвайна не только цветом шерсти и внешностью, умом тоже. Уже освоил грамоту, читал книжки из общинной избы, редко попадавшие в деревню газеты. Читать-то читал, да мало что понимал. Тут учителя другие нужны были.

Ушли налегке, с армейским рюкзаком и термосом-нержавейкой для обедов, полным гречневой каши с крольчатиной. Пока собирались, пока добирались до станции, Брант ждал вопроса об Илдвайне. Айкен так и не спросил, приедет ли к ним отец. Почему дедушки не хотят переезжать, он сразу понял, согласился, что бросать курочек и свинью жалко.

Глава 2

Станция – одноэтажное здание с куполом и шпилем – потрясла Айкена до глубины души. Пока дожидались электрички, сын все колонны перетрогал, трижды подбегал к питьевому фонтанчику. Смотрел широко открытыми глазами, но попить так и не осмелился. Брант вытянулся в жестком кресле, в ряду за колоннами, и хвалил себя за то, что решился на отъезд. Сейчас, на перроне, ему стало ясно – ясно до боли – каким дичком рос сын. Сам-то Брант был попроще, ему и деревенских забав хватало. А Айкену прямая дорога в городскую жизнь. Расспросы обрушились в электричке. Сын проводил здание вокзала взглядом и затараторил:

– Пап, а почему там на крыше железка торчит? А ты видел, какие фонари? А как в них керосин заливают? А зачем эти белые круглые столбы? Чтоб крыша не падала?

Брант не знал, что отвечать, а если и знал, слов подобрать не мог. Не умел объяснять, и совсем не разбирался в архитектуре. Только сказал, что фонари не от керосина горят, а от электричества, которое не дымит и не пахнет. После этого беспомощно смолк. Выручил его сосед с сиденья напротив. Пожилой неопасный бета начал рассказывать Айкену о железной дороге и станциях, да так интересно, что Брант сам едва не открыл рот.

– Станции от Лисогорска до Ключевых Вод составляют архитектурный ансамбль. Их проектировали и строили оборотни и люди, старались придать каждой станции индивидуальность и сохранить связь и единство. Вы сели на станции Лесная. Видели мозаику внутри?

Айкен кивнул.

– На трех мозаиках изображены люди и оборотни. На первой – сборщики грибов с корзинами. На второй – засолка, горы грибов, которые надо перебрать. А на третьей – укладка в бочки. В Лесной самый большой засолочный завод. Грибы ценятся не только здесь, их экспортируют за пределы края.

– Дедушки отвозили туда короба с маслятами, а привозили керосин, – вспомнил Айкен.

Бета улыбнулся, продолжил рассказ:

– А сейчас мы подъедем к станции Скачки. Ты увидишь маленькое здание с колоннадой. Внутри станцию украшают мозаики, на которых люди и оборотни укрощают коней. Мы остановимся возле главного ипподрома края. Сюда съезжаются, чтобы посмотреть бега и другие конные состязания.

Брант мог бы добавить, что на ипподроме дважды закладывали взрывные устройства, и каждый раз акцию возмездия срывали бдительные полицейские. Но, конечно, не добавил. Смолчал.

Ипподром Айкена заворожил. Брант усадил его на колени, позволяя любоваться с комфортом, и сам впервые взглянул на здание, не оценивая, легко ли его начинить толовыми шашками. Красиво. И мозаики на станциях, наверное, красивые. Брант на них никогда не смотрел.