Элверд рассмеялся искренне, светлея лицом:
– За что на вокзал сердиться? Нет, я бы так колдовать не стал.
Айкен не желал отлипать от стола, и Элверд с Брантом нагрузили и принесли в комнату поднос с чаем, бутербродами и тортом. Элверд повесил на спинку стула влажное полотенце для Айкена – «вытирай руки, не заляпывай пути кремом» – сам сел на другой стул, включил миниатюрный пульт, начал нажимать на кнопки. Игрушечное царство ожило. Тепловозы, деловито жужжа, потащили вагоны по рельсам. Семафоры замигали, на переездах опустились шлагбаумы.
– А куда новый поезд? – спросил Айкен, жадно следивший за каждым игрушечным движением.
– Поставим на этот путь, – показал Элверд. – Достроим еще одну ветку. Пусть возит олимпийцев в порт. Мне обещали прислать пассажиров. Пять колец, пять команд: лисы, люди, рыси, медведи и волки.
– Надо построить Антанамо, – Айкен показал на свободный угол стола. – Вот тут. Немножко моря и еще один вокзал.
– Если захочешь – сделаем.
Брант следил за движением поездов, слушал разговор и соскальзывал в дрему – наработался сегодня, устал. Квартира Элверда умиротворяла, дарила ощущение безопасности. Может быть, потому что хозяин – омега. А может, из-за игрушек и цветов на подоконниках.
«Салфетки и герани», – вспомнил он.
Горящие глаза Айкена, его искренняя заинтересованность, открытая улыбка – все это убеждало Бранта в том, что он не зря решился на побег из прежней жизни. Пусть до сих пор ощущается тупая боль разрыва, пусть временами одолевают сомнения. Все это ради сына. Себе Брант в новой жизни места не найдет, зато Айкена пристроит. Ради этого стоит таскать тяжести и выслушивать приказы людей.
Элверд разбудил его, когда стрелки часов подбирались к десяти. Брант дернулся, перехватил коснувшуюся плеча руку. Тут же извинился, да толку мало было – омега испугался, отступил, пошатнувшись, схватился за подоконник.
– Я вызвал такси. Айкен устал, засыпает. Надеюсь, вы как-нибудь приведете его в выходной, чтобы он поиграл вдоволь.
– Конечно, – Брант провел ладонями по лицу, прогнал следы мутного сна. – Спасибо.
Они пришли к Элверду в воскресенье. И на следующей неделе в среду, потому что из столицы пришла посылка с коллекционными олимпийцами. Брант каждый раз отказывался от обеда или ужина – негоже альфе есть хлеб омеги, не принося ничего взамен и не отрабатывая. Айкену поесть не запрещал, не для ребенка эти принципы.
Элверд молча принял его заскоки. Ни на чем не настаивал, спрашивал дозволения, прежде чем подарить Айкену какую-нибудь мелочь, не пытался зазвать в дом без Бранта. О себе почти ничего не рассказывал, и с расспросами не лез. Только в воскресенье, когда утомившийся Айкен заснул за столом, под жужжание паровозов, задал вопрос:
– Не будет ли проблем со стороны второго отца? Он не против того, что вы приходите ко мне в гости?
– Нет, – ответил Брант.
На этом тема личной жизни была закрыта. Брант этому и радовался, и сожалел одновременно. Симпатия к Элверду росла, пускала корни, прорастая в душу, как цепкий и неистребимый хмель, заплетавший деревенские заборы. Не было полыхнувшей страсти, как с Илдвайном – тогда будто бензина в костер кто-то плеснул; зато крепло желание оберегать, расширить невидимый круг защиты, объединить Айкена с Элвердом. Бранту приходилось себя одергивать, подавлять желание каждый день носить Элверда на руках.
Элверда интересовал только Айкен. Наверное, отцовский инстинкт сработал. У самого-то лисят нет, и альфы нет, это совершенно точно. Заведет, не заведет, а с ребенком хочется повозиться. Айкен к Элверду ластится, тянется… Брант тут сбоку припеку. Уйди, оставь их вдвоем, мигом о нем забудут. Эту прорывающуюся ревность Брант тоже подавлял. Отвлекался ежедневной работой и делами. Мотался с Айкеном по магазинам, покупая ему осенние и зимние вещи, относил документы в подготовительную школу и поликлинику, в Дом Культуры железнодорожников, где они долго выбирали дело по душе. Айкен не захотел заниматься спортом, после нескольких пробных уроков остался в изостудии. Брант подозревал, что сказалось влияние Элверда – у того на стенах висели приятные картинки в рамках – но не препятствовал, не запихивал сына на бокс. Рисовать научится – хорошо. А бокс этот – забава. Брант без всякого бокса ударом кулака любого противника уложит. И Айкен уложит, если припрет.
Налаженная жизнь рухнула в четверг, одиннадцатого декабря одна тысяча девятьсот восьмидесятого года, на следующий день после открытия Первых Зимних Олимпийских Игр. Старательно возведенные стены затрещали сразу после работы, когда Брант спустился с обледеневшего моста и вышел на засыпанную снегом привокзальную площадь. Он шел за Айкеном в Дом Культуры железнодорожника, забрать с занятий. Услышал голос Элверда, подошел, повинуясь оклику. Тот стоял возле машины, облокотившись на дверцу. Нервничал, не сразу решился заговорить. Когда заговорил, огорошил:
– Я прошу у вас дозволения на поездку. Отпустите Айкена на два дня. На эти выходные я уезжаю за город, к родителям. У моего отца-омеги день рождения. Я бы хотел, чтобы Айкен побывал в поместье. Там огромный парк, конюшни. Он бы мог покататься на пони. Разумеется, под присмотром моих родителей. Дом уже начали украшать к Изгнанию Демона Снопа. Иллюминация на можжевеловой аллее очень красива.
Брант молчал, не отрывая от Элверда взгляда. Тот занервничал:
– Я бы пригласил и вас, то есть, приглашаю… но понимаю, что вам не захочется проводить столько времени в моем обществе. Вы можете отдохнуть в эти выходные. Поверьте, ни я, ни мои родители не причиним Айкену вреда.
– Почему мне не захочется? – уточнил Брант.
– Ради Хлебодарного, не будем юлить, – глаза Элверда опасно потемнели. – Вы меня еле терпите. Когда заметили, как я хромаю, два дня глаза отводили, потом привыкли. Иногда делаете над собой усилие, пытаетесь помочь, зачем-то на руки берете. А на самом деле вас подбрасывает, когда я касаюсь. На полметра отскакиваете. Я вам не навязываюсь, Брант. Прекрасно знаю, что я калека, и это не каждому здоровому альфе по нраву. Я не претендую на ваше внимание. Позвольте мне сделать подарок Айкену. Я рассказывал ему о поместье, показывал фотографии. Он хочет там побывать.
Брант соображал с трудом – он и обычно-то соображал с трудом, а сегодня встал в четыре утра, отработал полторы смены, упахался. Это мешало подобрать слова, объяснить Элверду, что он ошибается. Мысли окончательно разлетелись в стороны после боя вокзальных часов. Время! Айкен сейчас выйдет из класса, спустится по лестнице, выскочит на площадь с заснеженными клумбами. Нельзя ему одному там стоять. Темнеет рано, под ДК ошиваются какие-то мутные типы.
– Завтра поговорим.
Брант двинулся по «зебре», пытаясь понять: стоит ли навязываться в поездку? Родители Элверду, небось, хороший втык дадут, если он беспородного альфу в поместье притащит. Зачем осложнять ему жизнь? Айкена, может, и нормально примут. Кремовый, светловолосый, голубоглазый. Сын похож на Элверда больше, чем на самого Бранта. Странная шутка судьбы.
Он ускорил шаг – быстрее, быстрее, не глядя по сторонам. Наткнулся на кого-то, ударил плечом. Извинился. Услышал гнусавый голос:
– Ты чё, крутой?
О, примелькавшиеся морды… трое самых мутных, все трое – волки-оборотни. Отираются возле кустов, под деревом, прячась от света фонаря. Нарываются. Ну, ладно…
– А чё надо? – Брант развернулся, оценивая противников.
– Ты каждый день шастаешь, да еще мальца таскаешь, – гнусавая морда попыталась обойти, подобраться к открытой спине. – За проход платить полагается, ты чужой асфальт топчешь.
– Треснет у тебя. Без моих денег обойдешься.
– Кру-у-у-у-той… – издевательски пропели из кустов.
Кинулись все трое, разом. Бранта этим было не смутить – нож только у одного, у самого хлипкого. Он старался соразмерять силу, сдерживался. В тренировочном лагере его учили убивать, не по кустам противников расшвыривать. В деревенских драках тоже друг с другом не церемонились. То, что происходило сейчас – не драка, а цирковая пародия. Оборотни вертелись, напрыгивали, отскакивали. Брант лениво отмахивался. Все переменилось, когда от ДК донесся визг – это Айкен вышел, увидел драку. Со стороны вокзала завыла сирена.
«Похоже, вахтер позвонил, вызвал полицаев», – сообразил Брант.
Он чуть не пропустил удар, когда понял, что ему не убежать. Рядом перепуганный Айкен, которого не потащишь в переулки, заметая след. А полицаи сразу не отпустят. И лисенка домой не отвезут, потому что… Брант отшвырнул гнусавого, ударяя спиной о дерево, нагнулся, подхватил камешек, кинул в проезжающую машину, молясь, чтоб Элверд не прибавил газу, остановился. Тот не подвел. Брант выкрутил руку второму оборотню, оттолкнул третьего, крикнул:
– Забери мелкого! Если докопаются, скажи, что ты отец. Понял?
Полицейская машина уже тормозила у обочины.
– Понял, – отозвался Элверд и проехал чуть вперед – к дверям ДК, к Айкену.
Глава 4
Как сердце чуяло – сразу не отпустили. Повезли всех в участок. Там троица внаглую принялась обвинять Бранта в нападении: «Да мы просто стояли, а он такой: "Дай закурить!" А мы не курим… а он сразу с кулаками попер».
Полицейские завсегдатаям участка не сильно-то верили, но показания записывали. А потом, посовещавшись, решили тряхнуть Бранта.
«Где проживал до переезда в Ключевые Воды? Почему не зарегистрировался по новому месту жительства? Кем работал? Служил ли в рядах Объединенной Лисьей армии?»
Закрыли на трое суток, для выяснения личности. Брант ничего другого и не ожидал. Всех не отслуживших на благо отечества альф его возраста – и тех, кто младше, и тех, кто старше – подозревали в причастности к Огненному сопротивлению. Надо сказать, не зря. Если бы Брант был городским, отучился где-то, да хоть года три работал, может, и отпустили бы. А переехавшего из леса наизнанку вывернут.
Сидя в камере, он беспокоился не о себе. О сыне и об Элверде. Уже в полицейской машине, в наручниках, он сообразил, что приказ: «Если докопаются, скажи, что ты отец», мог Элверду не понравиться. Не женатый, не повязанный омега, и тут вдруг – эй, повесь-ка на себя грех. В деревне за такое предложение доской от забора угостили бы, не размениваясь на слова. Элверд, конечно, доской бить не будет – воспитание не позволит. Но обиду может затаить.