Дарт переводил суровый взгляд с одного на другого, вычисляя, кого привлечь к ответственности. Естественно, выбор пал на меня и Адама.
– За мной!
Радовало, что я успел поесть хоть немного.
– Что это было? – спросил я у Адама в коридоре, плетясь за Дартом.
– Скотская шутка.
– Шутка?
– Про Агату, – нехотя поделился Адам.
– Что он сказал?
Адам раздражённо выпустил выдох через ноздри. Он так и не ответил, но позже я сам всё узнал.
Тео на днях встретил Агату в «Рожке» во время обеда. Он подсел и рассказал ей, что русские аристократы, те, что эмигрировали в Англию и Францию, нынче из блюдец пьют кофе, а иногда даже пиво. Он якобы сам это видел. И в доказательство подсовывал листок календаря с пьющей чай из блюдца русской купчихой с картины Кустодиева[64]. Агата вроде бы не поверила, но потом сдалась и вылила кофе в блюдце, чем вызвала хохот у посетителей. Очевидно, Тео напомнил об этом Адаму, уточнив, что в России из блюдец пьют только прачки и дворники.
В коридорной мгле к стенам крепились литые чугунные бра, источавшие слабую желтизну. Над лестничным пролётом заходящее солнце бросало на пол тусклые краски сквозь большие рубиновые витражи. Всё это нагоняло тоску.
Я сделал глубокий выдох. Что на этот раз? Пересадить деревья в лесу? Дарт наверняка уже прокручивал и такой вариант в голове.
Глянув через плечо, он сказал:
– Вам нужен лёд, Карлсен.
– А вы к груди его прижмите, сэр, вашего сердца будет достаточно, – заметил я.
Дарт отвернулся.
Пройдя длинный мрачный коридор, мы оказались в небольшом и довольно узком кабинете.
– Садитесь.
Мы опустили задницы на облезлые стулья напротив стола у единственного окна. Дарт сел на своё место и обвёл нас тяжёлым взглядом. Нет, всё в этой комнате было против её хозяина. Стол куцый, стулья маленькие, помещение узкое, окно выходит на запад, а значит, до вечера сюда не заглядывает солнце.
Дарт открыл ящик и достал кипу писчей бумаги, разделил её на две части и с грохотом шлёпнул стопки перед нашими носами. Он вручил нам по вечному перу и издевательски спокойным тоном изрёк:
– Пишите – «Я больше никогда не нарушу порядок». Вперёд!
– И пока не раскаемся? – спросил я.
Дарт кротко улыбнулся:
– Пока страницы не кончатся. Беда в том, что вы и после этого не раскаетесь.
Я облизал нижнюю губу, уставившись на воронье лицо Дарта.
Адам, как фокусник, достал из кармана запасные очки.
– Господин Дарт, мы студенты, а вы обращаетесь с нами, как со школьниками.
– Только потому, господин Карлсен, что вы сами ведёте себя как школьники.
– У нас не будет времени на домашнее задание, – попытался увильнуть я.
– У вас до рассвета вся ночь, Гарфилд. Вы и не такое успевали. – Дарт вновь улыбнулся.
Ну, будь по-твоему, антихрист! Придёт и для тебя время отмщения!
Я взял перо и принялся выводить абсурдное утверждение раз за разом. Адам повременил, думая о чём-то. Шишка на лбу красовалась, как третий глаз.
Я портил пятый или шестой лист, когда в кабинет вошёл Кочински, взмокший, как после часового матча. Шмекенбехерские ходики с кукушкой поприветствовали проректора, звякнув половину девятого.
– Завтра, – сказал он, тяжело дыша. – Министр будет у нас завтра.
Дарт приподнялся.
– Как завтра?
– Прибудет к обеду. Пьеса! С чёртовой пьесой что?
Дарт сглотнул.
– Ничего не готово, сэр. Это невозможно…
– Собирай репетицию, Дарт! Всех, немедленно… Где Тео?
– Понятия не имею, – устало признался Дарт. – Милек, я хотел поговорить о нём…
Кочински бросил на нас недовольный взгляд, словно знал уже, чем мы тут занимаемся, и коротко сказал:
– Выйдем!
Могли бы и в кабинете остаться, потому что дверь, как и всё у Дарта, была неважного качества. Мы с Адамом прекрасно слышали каждое слово.
– Грант серьёзный, без него Роданфорду будет тяжело начинать летний семестр, – сказал Дарт.
Кочински не ответил.
– То, что происходит здесь, не сможет оставаться лишь в этих стенах надолго. Если завтра ещё что-то произойдёт…
– Не говори так… Тео не посмеет сорвать спектакль… – сказал Кочински. – Он играет мученика, он будет стараться, Дарт, будет всю ночь репетировать.
– Что тебе важнее, Милек? – вдруг сурово произнёс Дарт, словно отчитывал одного из студентов.
Мы сидели тише воды.
– Не дать пойти прахом Роданфорду, доказать отцу свою состоятельность… – Дарт помолчал, – или скрыть причуды одного распоясавшегося студента?
Я открыл рот, но Адам пнул меня, не дав сказать. Дилемма, которую я наполовину мог пропустить через себя – сам был в контрах с отцом и сам стремился к независимости, – должна была разрешиться этой ночью. Какой-то замшелый министр держал в руках конверт со значительной суммой и судьбой Роданфорда. Для него самого, небось, эти деньги мало что значили. Всё равно что отец мне не давал на самолёт, хотя если б дал, не обеднел бы.
Все осознавали мягкотелость Кочински, понимали, к какому краху вели его неуверенные решения. А тут ещё мы с нашими ночными гуляниями бессовестно подливали масла в костёр, на котором коптился проректор.
Кочински мучительно вздохнул.
– Мой сын для меня важнее. И только он. Я слишком много поставил на карту, слишком… Всё!
– Ты слишком далеко зашёл со вседозволенностью, Милек. Должны же быть и для него какие-то рамки!
– Не выводи меня, Дарт! Не выводи. Ты не знаешь, что значит быть сиротой… Что значит жить без матери… Дарт, ты не понимаешь… У мальчика разбито сердце, его можно вылечить лишь добротой!
– Знаю я всё, – холодно парировал Дарт. – После отчисления из университета меня не приняли ни отец, ни мать. Я совершил ошибку: им я тоже не сказал, кто на самом деле был виноват…
– Хватит! – рявкнул Кочински.
Мы, как две статуи, замерли и с минуту не дышали вовсе.
Дарт снова заговорил, его голос приобрёл обычную чопорность:
– Верните роль Питеру, сэр. И грант у нас в кармане.
– Тео взбунтуется. Он сорвёт всё, Роданфорд на кирпичи пойдёт раньше, чем приедет министр…
– О Тео мы позаботимся. Отправим его на день куда-нибудь.
Кочински хмыкнул, как бы раздумывая.
– Он тебе не идиот, он всё прекрасно поймёт. Господи, что делать, Дарт, что делать?..
Дарт выдержал минуту, прежде чем дал ответ:
– То, что я уже сказал, сэр. Убрать со сцены Тео.
Милек Кочински промолчал, а затем как вскрикнет:
– Карлсен!
Дверь распахнулась.
Адам дёрнул головой, словно очнувшись от оцепенения.
– Да, сэр!
– Вы были правы.
– Прав, сэр?
– Про баптистов… Что, если ему исповедаться? – Кочински повернулся и пошёл прочь, продолжая что-то бубнить, оставив дверь открытой.
Мы уставились на Дарта.
– Продолжайте, – скомандовал он и вновь прошёл к своему столу.
К моменту, когда солнце село, моя рука окаменела и была не в силах продолжать. Спина и ноги ныли, зад от паршивого дартовского стула саднило. Дарт следил за нами, периодически поглядывая в окно.
Часы звякнули раз в половине десятого. Минут через пять на столе зазвонил телефон. Дарт снял трубку, его крупный нос вздрогнул.
– Слушаю… Да, сэр… Хорошо, сейчас же пошлю… Да, я понял… Хорошо… Куда?.. Я не знаю адреса… А, диктуйте… – Он вырвал из моей руки вечное перо с верхним листом. – Так… Да… Да, я понял… Не переживайте, сэр!
Он положил трубку.
– Мистер Кочински просит вас сходить к отцу Лерри и попросить старый деревянный крест для пьесы, тот, что раньше стоял у церковной калитки на месте теперешнего каменного. Он должен быть где-то в приходском подвале.
Мы встали, я как следует потянулся.
– Вы идёте к Диксонам? – спросил Адам, глядя на листок с адресом перед Дартом.
Дарт нахмурился.
– Я должен навестить их сейчас, пока не слишком поздно.
– Мистер Кочински боится за завтрашние смотрины? – не сдержался я.
– Пошевеливайтесь, Гарфилд!
Втроём мы вышли к западным дверям. Дарт свернул к тропинке влево, мы двинули к церкви направо. В сумеречной слепоте чернела полоска земли, ещё недавно усаженная чертополохом. Почему-то я по нему скучал. Как будто что-то важное у меня с ним отняли.
Туман стоял серебристыми клубами над игровым полем, леса не было видно. Минут через десять мы отворяли церковные ворота. У калитки маячком пританцовывал огонёк красного светильника.
Упрямая массивная дубовая дверь со скрипом поддалась. Внутри неуютного помещения церкви горели лампады и пахло мастикой и ладаном. В глубине у алтаря отец Лерри мыл полы, рядом было открыто окно для проветривания.
Неподалёку в узком алькове стояла в человеческий рост гипсовая статуя какого-то святого в коричневом подряснике. По бокам от неё горели свечи. Щербатыми руками святой держал перед собой развёрнутую книгу, на которой в эту самую минуту безбоязненно вили себе гнездо два белых голубя.
– Смотри-ка, – толкнул я локтем Адама. – Пернатые плевать хотели на приличия.
– Очень в твоём стиле, – буркнул очкарик.
Я хмыкнул:
– Это последнее место, где бы я стал вить себе гнездо.
Завидев нас, отец Лерри выпрямился, его лоб поблёскивал в испарине.
– Добрый вечер, молодые люди!
– Добрый вечер, сэр. Мистер Кочински просит у вас крест для пьесы.
– Крест?
– Большой деревянный, он у вас где-то в подвале, – сказал я и добавил: – Так мистер Кочински полагает.
Священник кивнул, оделив нас ласковой улыбкой.
– Да, должен быть в подвале. Разве ему отведена какая-то роль в Шекспире?
Пока мы рассказывали ему о замене пьес, голуби важно переговаривались, создавая назойливый шум и продолжая возводить свою незаконную постройку.
Отец Лерри удивился:
– Но великомученика Себастьяна не распяли, его пронзили стрелами, – сказал он. – Вам нужно дерево. Нельзя использовать распятие там, где его не должно быть.