– Ещё как. На что-то такое похоже, из военных времён…
– Вальтер Скотт?
– Нет. Слова эти про небо… – она прислонила ладонь к лицу, что-то вспоминая. – Ну-ка повтори ещё раз.
Я напряг извилины.
– Вроде бы над всей Флитской тюрьмой ясное небо.
– Над всей Испанией безоблачное небо, – повторили губы Джульетты.
– Почему над Испанией?
– Отец так много вещей интересных рассказывал. Про безоблачное небо – был такой пароль секретный у испанских военных. Они его придумали, чтобы одновременно восстать по всей стране против Второй Испанской республики.
– Занятно, – хмыкнул я. – Неужто испанскую почту не насторожило такое количество одинаковых открыток в один день?
– Если я правильно помню, то этот пароль прозвучал по радио…
Входная дверь распахнулась под раскаты грома. От неожиданности я чуть было не подскочил с пола, но Джульетта вовремя вдавила мою голову обратно.
– Почему это табличка у нас неправильно висит? – проговорил звонкий голос. – Миссис Люксли мне сейчас через окно сообщает: «А что это вы, Ариадна, лавку свою закрыли? Неужто из-за непогоды?» Я говорю: как закрыла? Я ничего не закрывала. Подумаешь, лёгкий ветер и пара капель, да разве это повод прятаться? А она говорит, хотела пастилы купить для внуков, а у вас, говорит, всё закрыто.
– Да, да, говорю! Так и сказала, – раздался второй голос, противный, как слякоть в ноябре.
– И помощницу вашу через окно высматривала, говорит, а её нет на месте. Как это понимать?
– Не было, да, не было её тут!
Я незаметно выглянул из-за кассового аппарата. За высокой худой дамой, в которой я без труда узнал завсегдатайшу танцев в «Свином рыле», стояла полная негодования ссохшаяся ябеда миссис Люксли.
– Миссис Гринджер, я извиняюсь. Сама не поняла, как это случилось, что табличка вдруг перевернулась. Должно быть, кто-то из ребятни подшутил.
Миссис Гринджер потянула носом.
– Ты курила?
Бледное личико Джульетты замерло, словно маска из театра Но.
– Чей это рюкзак? – проскрипела миссис Люксли.
Хозяйка насторожилась.
– А что это с полкой случилось?
Она устремилась к нам за прилавок широкой поступью, как разъярённая пантера.
– Как же это полка так… Агнец божий!
– Ариадна, вот это сюрприз! – Я радостно вскочил на ноги и хотел было обнять онемевшую женщину, но та резко попятилась. – Вы промокли! Вам нужно чаю!
– Господи! – испуганно вскричала миссис Люксли, выронив из рук пёстрый зонтик.
– Что здесь происходит? Макс! В моём заведении! Какой скандал!
– Ну, будет вам, миссис Гринджер. Я зашёл, чтобы лично пригласить вас в субботу вечером на танцы. Будет самба под луной. Газеты обещают ливень до конца недели, так что промокнем с вами на брудершафт!
Рыжеволосая дама опешила. Я двинулся ближе.
– Не могу забыть прошлое танго!
– Танго? Боже, нет… – Она поглядела на миссис Люксли, отрицательно качая головой. – Я не хожу в подобные заведения.
– За беспорядок не переживайте, за всё платит Макс Гарфилд, – я наклонился и подобрал свои вещи. Затем протиснулся между остолбеневшей Гринджер и прилавком, прикрывши наготу спереди. – Я закажу для нашего танца «Я в настроении для любви» из кинофильма «Каждый вечер в восемь»!
Разворачиваясь, я специально крепко сжал холодную кисть Ариадны. В рекламных целях и чтобы подсластить ей пилюльку. Клиентуру мне невыгодно терять. Я почувствовал дрожь в длинных её пальцах. У Джульетты вырвался едва заметный смешок.
– Миссис Люксли, вы так же приглашены. – Я щегольски взялся за невидимую шляпу и отвесил поклон.
Закинув рюкзак на плечи, я запел, не поворачиваясь передом:
Небеса в твоих глазах,
Ярких, как звёзды над нами…
– В восемь, дамы! – оскалившись во все тридцать два крепких зуба, я вышел под ливень с вещами в руках.
Несколько поселян на улице проводили меня недоумёнными взглядами, должно быть силясь взять в толк, не подводит ли их зрение. В конце концов, стояла сплошная стена ливня, и за этой стеной я запросто мог сойти за одного из парней с картин Генри Скотта Тука[68]. Мне нравилось, как дождь накладывал на всё вокруг размытый импрессионистский эффект. Так что я вроде как приличия все соблюл.
В лесу я оделся, но смысла в том не находил – под дождём что одетому, что голому один чёрт мокро. К тому же меня коробила мысль, что человеческое тело в том виде, в котором его создали, до сих пор вызывает потрясение у людей, хотя за плечами у нас были такие ужасы, как война. Полагаю, люди в большинстве своём просто хотят жизни, как раньше, со всеми её пуританскими обычаями и правилами. Но ведь как раньше никогда уже не будет, верно? Мы должны полюбить эту жизнь сегодня и сейчас. Я так и пытаюсь жить.
Эти женщины только на танцах, охмелев, сбрасывали тяжкие вдовьи кресты свои у входа и вновь становились собой. Затем под утро к ним возвращалась королева Виктория в виде лицемерия, буржуазной морали и нетерпимости к безнравственному поведению нынешней молодёжи. Чопорное английское благолепие!
Когда-то, полтора века назад, Джордж Браммелл[69] ввёл в моду чёрный мужской костюм с галстуком. Этому много чего предшествовало, но своё красавчик Браммелл отвоевал. Почему спустя столько войн я не могу ввести в моду свой костюм для дождя – без галстука и всего прочего?
С этой фундаментальной мыслью я пересёк игровое поле и остановился, проясняя для себя обстановку. У павильона стояли Кочински и Дарт. Напротив них вели беседу суперинтендант и ещё какой-то человек. По чинно выверенному костюму – спасибо Браммеллу – я догадывался, что это и был министр.
В дождь силуэт Дарта выглядел особенно мрачно и до того органично, что даже чёрный зонт – Дарт держал его над собой и Кочински – представал какой-то неотделимой его частью.
Дарт меня заметил и жестом велел немедленно подойти.
– Мистер Лемертон, это Макс Гарфилд, студент первого курса. Макс, ты у нас кто? Третий стражник?
– Маркеллин. Христианство незаконно исповедую.
– А, это замечательно, – похвалил мистер Лемертон. – Мне нравятся мятежники.
Дарт аж в лице прояснился:
– Этого добра у нас хватает. Вам у нас точно понравится. Уйдёмте под крышу с сырости. Макс проводит вас на репетицию. Всё готово, Макс?
– Разумеется, сэр. У нас, как над всей Испанией, безоблачное небо, – сострил я.
Почему-то никто мою шутку не оценил. Все нерадостно как-то отвели взгляд. Видимо, не слышали о том пароле. Только Лемертон всё посмеивался чему-то, глядя на меня.
Я провёл важную шишку в актовый зал, а сам нырнул в закулисье, где мои тряпки валялись. Остальные принарядились уже и готовы были обрушить на зрителя свои артистические таланты. Лемертон занял место в седьмом ряду. Поттегрю опустился рядом, чтобы разъяснять непонятные моменты в пьесе, коих, по-моему, через край.
Питер светился, как прежде. Чего грустить? Он с Тео одну трубку не курил. И я не курил. Я вдруг понял, что Питер, скорее всего, вырастет в такого же радостного Лемертона, если преуспеет в жизни.
Поттегрю подал знак, и мы приступили к действию. На сцене мне казалось, что глупее я не выглядел ни разу в жизни. И пьеса была бессмысленной. Ничему не учившей. Хотя нет, она как раз словно кричала: не учите других, как жить, не лезьте со своей верой к людям и останетесь в живых, если повезёт. В конце Питера привязали-таки к обрубку шекспировской колонны и запустили в него десяток стрел на присосках. Большая часть из них просто поцеловала Питера и отскочила.
– Присоски нужно смочить, а так гениальнее я ничего в этой жизни не видел! – заверил нас мистер Лемертон, обаятельно смеясь в густую чёрную бороду.
Он прошёлся по сцене и пожал каждому руку. Какое дело ему до убийства, если они каждый день, как он выразился, происходят. А вот заставить людей улыбаться в такое смутное время – это не каждому по силам. Какие же мы молодцы!
– Запомни, парень, чем громче стонать будешь, когда в тебя стрелы попадают, тем больше моё начальство субсидий выделит. Актёрское мастерство нас в былые времена выручало. Когда мы возвращались живыми, нам и хотелось только, чтоб жизнь эту видеть в красках, в смехе, в танцах. Хлеба с кровью мы с лихвой наедались в баталиях. Общество напрасно лицедеев во второй сорт запихнуть пытается. Они нам жизни скрашивают. Молодец ты, парень!
Лемертон ещё раз горячо пожал руку Питеру. Кажись, грант в кармане у Кочински.
Мы с Адамом присели на край сцены. Понемногу народ, переодевшись, расходился.
– Питер хорош, – заметил я.
– Мы ему только мешаем, – сказал Адам.
– Мне нравится, какая из Питера прима получается.
– Намного лучше, чем из Тео.
Конечно лучше. Несравнимо. И Джо лучше. И Робин. Все, в общем-то, лучше, чем Тео. Только сам Тео был с этим не согласен. А может, и согласен, а его выкрутасы были всего лишь защитной реакцией, как у ребёнка.
По выходе из актового зала Гарри пнул топавшего впереди Мэтью. Тот упал, с поросячьих щёк слетели очки. Гарри на них наступил. Мэтью сидел неподвижно, боясь удара верзилы, но обошлось.
Мэтью дали роль императора. Хоть на сцене его поросячье величество приобрело вес в обществе.
Всё-таки был кое-кто хуже Тео. Тот по натуре пакостил. Но что делал Гарри? Копировал Тео. Без таланта. Без азарта. Без стиля. Глупость и слепота опаснее зла бывают, дед говорил. А Гарри ещё и выглядел, как мешок с дерьмом. Нельзя описать его более привлекательными словами.
После ужина мы до полуночи сидели за учебниками. До завтра нужно было эссе на латинском изобразить. Обычно я неплохо справлялся с писаниной. Препод сказал, у меня неплохие сравнения попадаются. Однако в этот раз не клеилось что-то. Тема была странная. Описать какое-то своё потрясение и использовать как можно больше сравнений и прилагательных. Разумеется, на латыни. Для сочинения тема убийства сама шла на ум, но я не настолько бесноватый, чтобы таким порочным путём идти.