С Адамом мы встретились в раздевалке перед игрой. Всё это время мой товарищ вертелся у барышень в их чумном бастионе. Говорит, чай пил.
– Вижу, ты и покрепче что-то пил.
Я уставился на него, сдерживая смятение.
– Бесспорно, стяжка совсем иная, – белобрысый глядел на рубаху, что я повесил на дверцу шкафчика. – Опытная рука. Мама шила так же.
Я обомлел.
– Не туда тебя черти носят, Макс. Зря ты отказываешься от общения с Шивон. Она прекрасная.
– Не сомневаюсь, – сказал я. – Но я – короткий рассказ, а не роман.
– Я за тебя волнуюсь, Макс.
– Чего ещё?
– Наломать дров – не велик талант.
Я ухмыльнулся и мотнул чёлкой.
– В детстве меня подстрелил Эрос одной из своих стрел, что убивают любовь, – сказал я. – С тех пор сердце моё, как дерево, – ничего не ощущаю.
– Очевидно, он и в мать Шивон попал, – сказал Адам. – Мать-кукушка. К каким последствиям это привело?
– Не драматизируй.
– Шивон только недавно про отца настоящего узнала. До этого всё какие-то субъекты разные в дом наведывались. Мать Шивон из семьи фермеров. Бежала сюда из Ирландии в пятнадцать лет с больной бабушкой и уже тогда слыла мятежной душой. Через год после начала Первой мировой войны, забросив немощную бабушку, она уже разъезжала с офицерами, утоляя их и свой голодный пыл.
– Не вижу ничего предосудительного, – вставил я.
– Пока ты молод, может, и не видишь.
– Может, никогда не увижу. Планирую умереть молодым, – сказал я значительно.
Адам надел майку в чёрно-белую полоску и поправил очки. В реальности «пока ты молод» не звучало даже мало-мальски смешно в его девятнадцатилетних устах. Я ненавидел такие моменты больше всего.
– Сюда она вернулась только через пятнадцать лет, когда получила телеграмму от соседки с сообщением о смерти бабушки.
– Стойкая старушка!
– Вернулась, только чтобы денег выручить за продажу ветхого бабушкиного дома. В этот короткий период она и встретила Диксона, тогда ещё молодого и не поросшего мхом вдовца. Свою ошибку встретила, как она однажды сказала дочери, находясь под градусом.
– Хорош морализировать, – буркнул я.
– Но больше поразило другое, – тон Адама выражал сильную озабоченность. – Шивон показала фотографию матери. Они как две капли воды с ней! Меня это крайне удивило.
– Что дочь похожа на мать? – Я покачал головой и сказал с ехидством: – Однако ты меня поражаешь.
Глаза Адама сверкнули на меня суровым норвежским небом где-нибудь над Бергеном, и я поспешил отвести взгляд.
– Что у таких одинаковых с виду женщин, да ещё одной крови, помимо внешности, не нашлось ничего общего, – добил меня жёсткий голос.
Адам вдруг наклонился и поднял с пола крохотный предмет, похожий на кусочек проволоки. Он долго его рассматривал на ладони, на серьёзном вытянутом лице проступила привычная сумрачность. Наглядевшись, Адам положил вещицу в карман шорт, а затем взглянул на меня чуть ли не с упрёком.
– Мать Шивон – как ветер. Как ты, Макс.
Я кивнул.
– Уже чувствую, как ты её презираешь, – поделился я с усмешкой.
– Нет, не презираю. В отличие от тебя, она – женщина, Макс.
Тут я не мог поспорить.
– Не вина женщин, что они становятся такими из-за мужчин.
– Только те, которым в детстве не хватало порки, – сказал я. – Вот и всё.
Адам отрицательно помотал головой.
– Порка только мальчикам бывает на пользу. Характеры девочек формируют мужчины. У девочек более тонкие души.
– Как у Джо? – ухмыльнулся я.
– Я призываю тебя к ответственности, Макс. Это отличная идея – ты и Шивон.
– Это – катастрофа, дружище!
Теперь моя мать вещала через этот белобрысый передатчик.
– Моё будущее зависит от чаевых. С такими отношения не строят. Кроме того, ты меня знаешь. Я не кладу все яйца в одну корзину.
– Но вы бы смогли помочь друг другу. Ты бы узнал, что такое верность и смысл жизни. В тебе есть доброта и искренность, Макс. То, чего Шивон не получила от других. Это ведь чудо, что она в мать не пошла, хотя всю жизнь только за ней могла наблюдать. И всё же пробилась на свет, не подцепив от матери цинизма и распущенности, и верит, что любовь бывает раз и навсегда.
– Теперь уже вряд ли. После Тео, – сказал я. – Кстати, я, кажется, подружился с Фредди.
Адам на секунду замер.
– Кальмар действительно существует.
И я рассказал в подробностях о своей находке.
– Так что Шивон уже не та, что прежде…
– Зря ты говоришь так. Она надломлена, но не сломлена. Рана заживёт. Она верит в любовь, Макс. – Адам аккуратно закрыл шкафчик и пристально поглядел на меня.
Я отвёл взгляд, натягивая гольфы. Разговор мне наскучил.
– Знаешь, из чего образуется перекати-поле, Макс?
Только не это!
– От тонких ветвистых стеблей. Первоначально это всегда простое растение, оно тянется к солнцу и растопыривает свои ветви, как человек в надеждах юности расправляет крылья. А потом однажды под осень, не обретя счастья, стебель высыхает и его обрывает ветер. ВЕТЕР, МАКС! И начинает катать неживое растение по земле, разбрасывая его семена. Из такого семени и родилась Шивон.
Я с силой хлопнул дверцей шкафчика. От неожиданности Адам вздрогнул.
– Если ты намекаешь, что мать Шивон в юности обидел какой-то тип вроде меня, то я приношу наши с ним извинения. Но меня поражает другое, приятель. Всезнайка ты, биолог или чёртов Шерлок Холмс – кем угодно себя считай, – ты ни в какую не хочешь признавать справедливость природы в том, что она создавала мне подобных со времён Исхода. Я для тебя – сорная трава, ни на что не годная в обществе. Но ты упорно стараешься эту траву причесать и окультурить, чтобы доказать собственную учёность и получить премию. Мне надоело быть подопытным растением! И мне надоело играть в твоего сына. Не я тебя от твоего отца отлучил!
Я вскипел так бурно, что сам же свой пыл погасил, как сбежавшее молоко на плите. Адам молча поплёлся из раздевалки. Я достал сигареты. Почему-то в уме всплыла Агата, вернее её байки о шекспировских сёстрах, когда мы готовили «Макбета». По одной из легенд, когда сестру несовершеннолетней отдали за торговца шляпами, она яростно объявила на весь белый свет: «Мне ненавистен брак!» Отец её после здорово избил, говорят. Я подумал, что с этой девицей мне было бы интересно.
Пожаловал Секвойя с ведром и шваброй, за ним вошёл хмурый Гарри. Громила быстро переоделся.
– Почему нужно именно сейчас всё драить, когда здесь толпится народ? – покосился он на уборщика.
Секвойя сделал вид, что не слышал. Напевая, он ушёл мыть в душевой.
– Некоторые любят общество, – сказал я.
Гарри фыркнул и выбежал на поле.
Вошёл Джо. Он опоздал, хотя ещё не было слышно сиплого ора Гордена, торопливо начал переодеваться. Я курил, глядя на него сквозь дым.
– Где загулял? – спросил я.
– Отвали.
– Охранял дверь, солдатик?
Джо недобро на меня покосился. Ого! Какой-то стержень даже привиделся в этом парне. Я не стал его цеплять дальше и развалился на скамейке, задрав ноги на шкафчик и продолжая дымить.
Переодевшись, Джо вновь глянул на меня. Уже менее враждебно. Я смотрел на него бесстрастным взглядом, медленно выдувая сигаретное облако.
– Я… вот о чём подумал, – задержался в дверях Джо. – Суперинтендант у тебя спрашивал?
– По поводу?
– Ну, о ночи убийства и вообще?
Я кивнул.
– Ты ему всё рассказал?
– Понятное дело. Почему я должен от него что-то утаивать?
– Нет, не должен. Наоборот. Мы должны говорить всё, что знаем, да?
Я не ответил.
– Суперинтендант спрашивал, знаю ли я что-то такое, что могло бы навести на след. И вот я не вполне уверен…
Узнаю старину Джо.
– Дружище, ты замочил Тео? – спросил я равнодушно, лишь бы он скорее свалил отсюда.
– Разумеется, нет, – спокойно ответил доходяга. Опять новый Джо. – А ты не в курсе завещания?
– Какого завещания?
– Ну, завещания Тео.
Я выдул очередное облако дыма и сказал:
– Нет. А что с ним?
– Это я в раздевалке подслушал… Ну, после того, как Тео и Гарри меня… ну…
Я кивнул, прикрыв глаза.
– Они пока одевались, смеялись на эту тему. Ну, Гарри говорил с Тео насчёт его завещания. Ты ведь знаешь эту схему, да?
– Нет.
– Ну, отец Милека Кочински завещал все деньги внуку, то есть Тео.
– Да пошёл ты. – Я снова затянулся.
– Ага. Вот я и говорю: Тео теперь богат. Ну, он получит все деньги деда, когда дед в ящик сыграет, а самому Тео двадцать один стукнет. Ну, то есть если бы стукнуло. Теперь-то уж…
– Дед Тео умер с ним в один вечер.
– Иди ты!
– Сам иди.
– Вот как. – Джо закусил губу.
– Случается такое.
– Понятно…
– Значит, теперь все деньги Милеку перейдут? – сказал я.
– Да вот в чём вся хитрость-то, – шмыгнул носом Джо. – Самого мистера Кочински отец деньгами обделил. Он на него за что-то обижен. Мистер Кочински когда-то что-то нехорошее отцу сказал.
– Он пожелал ему хорошенько просраться, – уточнил я.
– Да? Ну, не знаю. Только вот знаю, ну, со слов Тео, что завещание деда в итоге составлено так, что при любом раскладе Милек Кочински не получает ни шиша. Обиделся старик на него, разочаровался в сыне. Всё любимому внуку оставил. А вот если умрёт Тео, то деньги все автоматически перейдут к его ближайшему родственнику. Ну, исключая Милека Кочински. А Тео умер.
– Значит, всё унаследовала Анна? – догадался я.
– Не факт, – сказал Джо, присев на скамейку. – В тот день, когда они это со мной сделали, Тео говорил, что решил составить своё собственное завещание. Ну, я не в курсе, составил он его или нет.
– И ты не сказал об этом суперинтенданту?
– Не-а. Вот думаю, говорить или нет. Вдруг это мотив?
– И кому Тео хотел всё завещать? – спросил я.
– Без понятия. При мне он этого не сказал. Но, послушай, вряд ли он Анне всё оставил бы, верно? Он ведь не воспринимал её как мать. Отец говорит, чужая душа – потёмки.