– Макс Гарфилд?
– Мистер Кочински?
– Что ты тут делаешь? – в его голосе были пустота и равнодушие. – Уже так поздно.
– Простите, я был на танцах. Что это?
Кочински перевёл взгляд на пламя.
– Мусор, – чуть погодя ответил он.
Я прошёл вперёд. В горевшем отрепье очертились знакомые плюшевые щупальца.
– Вы сжигаете костюм кальмара?
Кочински кивнул.
– Как вы его нашли?
– Случайно.
– В чулане?
Проректор поднял на меня удивлённые глаза.
– Откуда ты знаешь про чулан?
Лучше бы я в тот момент проглотил свой болтливый язык.
Кочински вздохнул:
– В чулан я его запихнул. А нашёл случайно. В лесу. Господин Тео не посчитал нужным как следует от него избавиться.
Затем он сказал:
– Ты, кажется, пьян.
В тот момент меня качнуло, как будто пинка дали.
– Есть немного. Простите, сэр. А вы знаете, откуда взялся кальмар?
– Из «Моби Дика» – пьесы театра колледжа Святого Аугуста. Их водитель по ошибке загрузил себе пакет с этим костюмом, привёз его к нам, а Тео его первым обнаружил.
– Может, стоило оставить, сэр?
– Нет. Пускай уж деревенские думают, что никакого кальмара не было, чем думают, что он был.
– Гм… Сэр. Мне трудно сознаться, но мы с Адамом случайно наткнулись на это бесовское чучело и даже примерили. И знаете, к какому выводу пришли? Невозможно, просто никак невозможно сотворить то, в чём обвинял лесник вашего сына, в этом… костюме.
Проректор долго не сводил с меня глаз. Долго о чём-то думал. Наконец сказал:
– Это уже не имеет никакого значения. Я сжигаю жабью шкуру Тео. Я знаю, что мой мальчик ни в чём не был виноват…
Я присел рядом, чтобы слушать.
– Тео был монстром для всех, но только не для меня. Я знал, какой он на самом деле.
Милек Кочински шмыгнул носом, к его горлу подкатил ком, в глазах – неживых каких-то – блеснули слёзы. Он с трудом продолжил:
– И монстр может быть красивым. Так обманчива внешность. Да, обманчива…
Странно, что я лишь тогда понял, кем был Тео для своего отца – смыслом жизни. Какой-то эдипов комплекс, только наоборот и к своему полу или вроде того. Короче, это было неправильным, вот что хочу сказать. Вот мой старик, ведь со мной у него жёстко всё. А я его за это уважаю, пусть и ненавижу иногда. Но нельзя не признать, что он в чём-то прав.
– На нашей свадьбе мы с Анной выпускали голубей. Я немного повздорил с Тео в тот день, он ходил вне себя всю церемонию, но, когда мы выпустили птиц, он поднял голову и долго смотрел в небо. Голуби красиво парили над землёй. В тот момент я наблюдал за Тео. Он стоял, замерев, его лицо мигом потеряло всякое зло. Оно было расслабленным, по-детски удивлённым. Тео смотрел на птиц и восхищался ими…
В костре что-то стрельнуло, должно быть, лопались внутренности Фредди.
– Знаешь, в каждом ведь сидит монстр, Макс. Ты его растормоши, и он рано или поздно заявит о себе. Только монстр Тео был безобиден, вот в чём вся суть. Просто озорство мальчишеское.
Я неопределённо пожал плечами:
– Стараюсь понять вашу мысль, сэр.
– Он бы понял каждую свою ошибку. Со временем. И он бы никогда так больше не поступил. Он был в сущности ещё ребёнком, он всё пробовал. Он туго, но учился на своих ошибках.
– А мне кажется, сэр, если ребёнка не наказать сразу, он будет поступать так и впредь.
– Некоторые вещи не делаются за один день. Сколько лет потребовалось, чтобы прекратить рабство?
– Должно быть, много, – сказал я. – Но вы, мне кажется, недооцениваете себя. Вы отменили порку студентов, просто щёлкнув пальцами. Вы проявили характер и свою личность. Вы – хороший человек.
Какое-то время мы молчали. Когда огонь начал стихать, проректор сказал:
– Я хочу уйти на покой, Макс. Оставить всё. Этот год я завершу. Затем уйду.
– А что с Роданфордом?
Он вздохнул.
– Дарт будет хорошим преемником. Он всегда заслуживал эту должность больше, чем я. Он не раз хотел ужесточить правила, сделать Роданфорд вновь великим. В общем… Я уже подготовил бумаги…
– Но, сэр, вам есть чем гордиться! Да, именно, – речь моя была сбивчива, какая-то чехарда в мыслях творилась. – Вот в Итоне, например. Не знаю, кто там после Джона Кита руководит, но не суть важно. Там ведь по-прежнему кичатся своей адской строгостью к элитным сынкам. Там думают, что выпускают великих людей. Но сэр! Что же они на самом-то деле делают? Они настолько тираничны и жестоки, что на деле лишь прессуют учеников, сажают бедняг в одинаковые формочки. Если кто-то длиннее, ему рубят ноги. Кто-то слишком мал – его вытягивают. Натуральное прокрустово ложе. Люди оттуда выходят, как с конвейера, шаблонные. Вот что делает их жёсткость! Вы же смягчили правила. Вами руководило сердце. Его у Дарта… у мистера Дарта то есть, отродясь не было. Вы даёте ученикам проявлять индивидуальность, позволяете оставаться собой. Не думаю, что найдётся хотя бы ещё одно такое заведение в Королевстве, которое могло бы этим похвастаться.
– Мне хотелось бы думать, что я сотворил что-то стоящее, – помолчав, сказал Кочински.
– Сэр, ну куда вы пойдёте?
– Пойду в священники… Или в монастырь, – ответил он неожиданно резко. – Когда Господь отбирает у тебя детей, куда ещё пойти, как не к самому Господу, чтобы быть ближе к своему ребёнку?
Где-то над нами пролетела птица, послышалось резкое воронье карканье. Ближе – только в могиле, подумалось мне.
– Буду служить Ему, и, может случиться так, что он сжалится и вернёт мне моего Тео. Как думаешь?
Я осторожно взглянул на Кочински. Пожалуй, он сходил с ума.
– У вас замечательная жена. Не оставляйте её одну, уходя в церковь.
Кочински кивал:
– Замечательная, – прошептал он. – Но я уже не смогу дать ей ту любовь, которую она заслуживает. А она создана для большой любви. У неё впереди ещё вся жизнь. Когда я имел всё, когда был жив Тео, мне казалось, я могу позволить себе такую прихоть, как молодая жена. Но потеряв всё, я не имею права на прихоти. Мне придётся учиться жить заново.
Это звучало правильно и красиво, и в какой-то мере жестоко. Но в этот момент мой живот протрубил сигнал голодного отчаяния, и я встал, отряхнул от земли брюки и сказал:
– Давайте я провожу вас. Вам нужно хорошенько выспаться.
– Я спал весь день. А вот тебе пора ложиться. У вас каждый день до экзаменов на счету.
Я не стал возражать и просто оставил проректора размышлять в одиночестве.
Попасть в эти часы в свою койку можно было, только вскарабкавшись по водосточной трубе. Адам всегда оставлял окно открытым, так что я даже во хмелю безошибочно определял нашу спальню.
Я ловко взобрался на второй этаж и уже закинул одну ногу в окно, как передо мной замаячило это привидение. Оно стояло посреди комнаты с фонариком. Жестянка трубная, понятное дело, гремела подо мной так, что этот пройдоха в простыне сразу меня засёк и кинулся бежать в открытую дверь. Я зацепился за что-то тяжёлое на подоконнике и свалился на пол. Только теперь дошло, что это не наша с Адамом комната. Слева лежал и храпел Гарри, справа Джо. Чёрт!
Я вскочил и ринулся в коридор, нагнал таинственное тело в простыне. Уложил его средним захватом, однако тип оказался не из слабых, а я благодаря алкоголю был не слишком в форме. Мы недолго бились и пыхтели. Меня в итоге накрыли этой самой простынёй, замотали в неё и отчалили. Когда я высвободился, то никого, понятное дело, на милю вокруг не было. Я выругался, пнул скомканную простыню. Рывком отворил ближайшую дверь. Питер и Робин мирно сопели в своих кроватях. Будь я проклят, если что-нибудь понимаю.
Я прошёл в клозет и умылся. Затем, недолго думая, двинулся к лестнице. За знакомой дверью в запрещённом крыле слышалась возня. Я взялся за ручку и отворил.
Анна до смерти напугалась. Она стояла у кровати, одетая в дорожный костюм, и складывала вещи в сумку.
– Что… Что ты здесь делаешь?
Она с ужасом смотрела мне в глаза. Я оглядел её с ног до головы. Во мне вскипел хмель.
– Вы уезжаете? – спросил я.
– Почему ты себя так ведёшь? По какому праву?
Я шагнул к Анне. Коснувшись её плеч, я почувствовал, что она дрожит. Я прислонился горячей ладонью к её шее, Анна меня оттолкнула. Тогда я резким движением скрутил ей руки за спиной.
– Я закричу!
– Вы не станете счастливой только из-за своего упрямства!
– Помогите!
Я закрыл ей рот. Когда во мне мешались гнев с алкоголем, как правило, в душе пробуждался поэт. Анна под давлением опустилась на колени.
– А теперь слушайте! – сказал я. – В мире нет любви, а если где-то есть, то она непременно умрёт. Либо смерть кого-то заберёт, либо – что вероятнее – кто-то встретит другого. Ваш случай – первый. Считайте, что смерть забрала у вас Милека. Поверьте, это так и есть. Деревня за лесом – селение вдов. Они потеряли мужей на войне. Теперь они ходят на танцы и плачут, потому что когда-то были счастливы от любви. Но вы ещё слишком молоды, чтобы ставить на себе крест. Вы должны довериться мне. Слышите? Кивните, если согласны.
Анна плакала, закрыв глаза. Она не кивнула. Я убрал ладонь с её губ.
– Мне больно, – прошептала она.
Тогда я отпустил её руки. Она принялась растирать покрасневшие запястья.
– Вы можете кричать, но что это изменит? Есть я и есть вы. А любовь – только старая, злая шутка природы. Мы с вами реальны, покуда знаем, что не любовь нам нужна, а тепло. Не завтра, а сегодня! Любовь убьёт нас, когда её не станет. Залейте свинцом своё сердце. Замуруйте в бетон и никого не подпускайте. Любите страстью, телом, настоящим! Я готов быть для вас чем пожелаете: солнцем, луной, игрушкой, апостолом. Я могу быть всем, только не мужем. Муж у вас уже был. Пускай это будет вам уроком. Пока вы молоды, торопитесь жить!
Поток агрессии ослаб. Меня качнуло, я присел на кровать, запустив пятерни в смятые патлы. Из карманов посыпалась мелочь, будто наружу, жестяно бренча, выкатилась вся моя суть.
Анна сидела на полу и обнимала дрожащими руками живот, словно он у неё болел.