Питер вскочил:
– Племя! Сегодня жертвенная ночь!
Он стоял на фоне луны, гордо, как вожак, с него по зёрнышку катилась вода.
– С вами говорит великий Питер!
– Да какой ты великий? – хохотал Робин. – Взгляни на себя, басурман!
Раздались весёлые смешки. Срамец Питер в лунном загаре пафосно продолжал:
– А как же Махатма Ганди? Он ведь в одной набедренной повязке садился читать всем проповеди, так, что хозяйство его наружу выпадало!
Смех на пирсе разрастался.
– И ничего, его слушали уважаемые люди. Так что слушайте меня, дикари! Сегодня студенты Роданфорда чествуют ночь жертвоприношений. В небе полнолуние! Чёрная река омыла наши тела и разум и закалила наши мечи, как Гефест закалял меч Давна в водах Стикса. Теперь нам требуется девственница!
Наше веселье разлеталось по реке и по лесу каскадами бесстыжего гогота. Никого не коробил случай с Шивон, хотя теперь и не должен был. Все были хмельны, совесть притупилась вместе с координацией.
– Я бы предпочёл поесть вначале! – сказал Робин.
– Римское милосердие пойдёт? – Питер налетел на Роба, попытавшись изобразить одну из картин Рубенса[86].
Мы хохотали, и даже Джо не переставал улыбаться, пока Гарри не выдал свой плоский комментарий, что он бы не прочь с Шивон сейчас в римское милосердие сыграть. И тогда улыбка доходяги сменилась какой-то суровой миной.
– Можно позвать кого попроще с танцев, – сказал Питер.
– Нет, – твердил Гарри. – Хочу Шивон!
Джо подорвался, как немецкий «Вассерфаль»[87], бросился на Гарри, валявшегося бревном, и вломил ему в висок. Не ожидавший, как и мы, ничего подобного, Гарри оказался слишком пьян, и отбиваться у него выходило хуже обычного. Мы быстро уняли Джо и отвели в сторону. Развернувшись, он плюнул Гарри прямо в физиономию. Ошеломлённый Гарри ужом пополз к воде на локтях, чтобы умыться.
Джо вырвался из наших рук, как озёрная чайка, прятавшая от врагов силы и в момент расправившая крылья, отошёл к другому краю пристани и сел.
– Полнолуние в активной фазе, – повертел у виска Питер.
Я почувствовал необходимость переменить тему:
– Кочински собирается в отставку.
– Да ну! – удивился Робин.
– Откуда ты знаешь? – недоверчиво взглянул на меня Питер.
– Сам сказал. По пьяни. То есть это я был пьян, а Кочински мне это сказал, – уточнил я. – После смерти Тео он не видит будущего.
– Ерунда какая-то. Куда он пойдёт?
– В монастырь.
– Ерунда!
– Чушь! – поддержал Робин.
– Ну, а с другой стороны, – рассуждал Питер, – сына нет в живых, денег отцовских не получит, студенты – сплошь дегенераты и разочарование. Ради чего тогда жить?
Роб нахмурился:
– У него осталась верная жена.
Я удивлённо покосился на Роба.
– А ты сам-то, – обратился он к Питеру, словно намеренно переводя разговор в другое русло, – ради чего живёшь?
Питер сделал шаг к самому краю пристани и пафосно распростёр руки, как в ожидании оваций:
– Ради этого…
Он распятием плюхнулся спиной в воду. Вышло картинно, мы похлопали.
Питер был лучше меня хотя бы тем, что ясно представлял, зачем на свет родился. Я всегда ему тайно завидовал.
– А это спецэффекты! – Робин бросился на Питера, изображая в воздухе нечто, напоминающее раненую цаплю.
Следом в воду кинулся Джо. Его полёт орущего жука произвёл фурор. Я не успел выбрать композицию – меня столкнул наглым образом Гарри, после чего опрокинул на всех собственную гориллью персону.
Ещё около часа мы валяли дурака, плавали наперегонки к другому берегу и доставали ил с середины реки. Я понял, что трезвею, когда вдруг обнаружил пропажу. Адама с нами не было. К тому моменту я уже порядком обессилел. Пока остальные обсыхали и травили анекдоты, я нырнул в деревья в слабой надежде обнаружить где-нибудь моего завалявшегося норвежца. По дороге в мою голову пулями летели мысли, одна бессмысленнее другой. Я размышлял над собственной жизнью и над будущим человечества, думал о том, как хорошо у меня развита грудная клетка, и о том, что ликёр «Мидори» лучше всего мешать с «Амаретто». А затем лес неожиданно кончился, и я очнулся на площадке перед зданием университета. Моё внимание привлёк прыгающий свет в одном из окон. Комната Мэтью. Что там ещё?
Я полез по водосточной трубе и, добравшись до нужного окна, увидел в нём знакомую фигуру – на этот раз луна здорово всё освещала. Я постучал. Адам перепугался, мой обезьяний вид его не повеселил. Он открыл для меня створку.
– Что ты здесь забыл, приятель?
– Макс, я просто глупец!
– Ну, я бы не стал этого утверждать. – Я почесал лопатку. – Ты просто не компанейский тип.
– Я понял, что искали здесь!
– О… И что же?
– Мэтью говорил, что Тео и Гарри забрали у него учебник по Ранней республике…
– Ну да, помню.
– Вот его-то и искали! – обрушил на меня Адам своё открытие.
Он продолжил с маниакальным упорством шарить среди полок.
– Зачем кому-то мог понадобиться учебник Мэтью? Его же Секвойя нашёл и вернул при нас Мэтью…
– Да неужели неясно! Лучше помоги, займись ящиками в столе.
Я равнодушно поморщил лоб. Затем прошёл к кровати и приподнял матрас.
– Не время, Макс!
Адам думал, у меня на уме какие-нибудь глупости, но я обратил его внимание торжественным «Та-дам!» Белобрысый повернулся, его глаза по-кошачьи вспыхнули, словно завидев жертву. Он бросился ко мне и буквально впился бледными тонкими пальцами в мою находку.
– Эврика! Он! Почему ты мне раньше…
Послышались шаги, дверь в комнату распахнулась. Над нами зажёгся свет.
– Почему вы здесь? Почему в таком виде? – спросил Милек Кочински.
– Зашли забрать учебники, сэр, – Адам продемонстрировал книгу.
В моей руке оставались карточки. Кочински взглянул на них, на меня.
– Это ведь не запрещено, сэр? – решил уточнить я.
Мне показалось, он немного улыбнулся, чему-то закивал.
– Конечно. У вас вся жизнь впереди. Все звёзды в небе ваши.
– Простите, сэр. Вы что-то хотели здесь найти? Или кого-то?
Кочински замер.
– Да, – вздохнул проректор. – Хотел. Но не найду уже. Хотел просто побыть в этой комнате.
Он прошёл к смятой кровати, в упор не замечая разгрома.
– Здесь осколки, сэр, – предостерёг я.
Раздался хруст, но и он остался далеко от границ космического вакуума Милека Кочински. Забравшись под одеяло, принадлежавшее его сыну, проректор не проронил ни звука. Он быстро уснул.
Через пару мгновений, шумя, будто бы ведя за собой целый оркестр, подтянулись ночные купальщики. Питер швырнул в меня вещами.
– Штаны забыл.
Рядом с ним и Робином беззаботно шли в обнимку и смеялись Джо и Гарри.
– Потише, – сказал я, обламывая кайф молодым ветреникам. – За той дверью спит Кочински.
Парни стихли и странно как-то переглянулись.
Глава 28Три привидения
Продрав глаза, я поймал себя на мысли: в мозгах не было привычной тяжести. Она испарилась вместе с экзаменами, отыгранной пьесой и вчерашним алкоголем. Я впервые за долгое время мог расслабиться и не думать ни о чём, кроме тревоживших меня вещей.
Я уселся на подоконник, закурил, попытался освежить в памяти, что могло меня тревожить. Учебник Мэтью лежал у изголовья кровати Адама. Я его открыл, пролистал в надежде на какие-то тайные шифры или хотя бы пометки на полях. Абсолютно пустая затея. Учебник был точь-в-точь как мой. Может, немного потрёпанней.
Честное слово, я когда-нибудь сдам Адама в Бедлам[88].
Я уже покончил с умыванием, когда вошёл Джо.
– Вот ты где. На, держи, – он протянул мне запечатанный конверт без марок и подписей.
– Это что?
– Агата просила передать Адаму лично в руки.
– Ну так и передай ему лично в руки.
– Не знаю, где он, – сказал Джо, всем видом показывая, что спешит.
– И я не знаю.
– Мне нужно идти. Жду почту. А Агата просила, чтоб в руки передал.
– Где вы виделись?
Джо с достоинством изрёк:
– Я ходил к Шивон.
– Хорошо, вали.
И что могла таким образом передать Агата? Не успели мозги свободой от конспектов и головоломок наполниться, как на тебе! Я с раздражением разорвал конверт. На клочке бумаги было написано чёрными чернилами красивым летящим почерком:
«Еле уговорила. Даже не знаю, что из этого получится. Ты такой выдумщик, мой Олоферн. Целую. Твоя Юдифь».
Я малость поморщился. Если мне не изменяет память, Олоферн хотел вторгнуться в Ветилую, а Юдифь отрубила ему голову за его плохие намерения. Я оделся, сунул записку в карман брюк, а конверт выбросил.
После завтрака оба крыла растянулись на скамьях подсудимых вдоль стены у входа в главную аудиторию. Каждый по очереди заходил, чтобы узнать свои отметки, а заодно выслушать о себе пару нелестных, а если повезёт, просто чопорно-сухих слов. Адам куда-то запропастился. В конце концов, я ему не нянька. Сам разберётся. За Питером настал мой черёд.
Под прицелами колющих взглядов я должным образом собрался и напустил на себя непробиваемый вид крейсерского танка «Кромвель». Дарт, стиснув зубы, проворчал мои результаты. Они были средними, но, в общем-то, сносными. Мне непонятно было, почему Дарт упускал такую возможность поиметь меня, как ему того хотелось, на глазах у всей роданфордской накипи. Дело прояснилось, когда слово взял преподаватель латыни:
– Ваше эссе, мистер Гарфилд. – Он помахал аккуратно исписанным (чего со мной в жизни не случалось) листом бумаги. – Наконец-то вы пролили свет на ваши способности. Заурядная, казалось бы, мятежная натура, но нашлись в ней и свои плюсы. Большинство студентов за основу своих эссе взяли потрясшее нас всех событие, касающееся достопочтенного мистера Теофила Кочински. Вы же описали сход лавины, который наблюдали на каникулах в Гейло.