Где пропадал Адам, Дарта вообще не интересовало. Взглянув на общую картину, он удалился и привёл под руку Милека Кочински и, как ценнейшее дрезденское блюдо, поставил его на среднюю скамью по центру. Дарт что-то шепнул проректору. Кажется, он сказал «так надо».
– Ты знаешь, где это – Гейло? – спросил я у Питера.
– Гейло? Очевидно, где-то в весёлом месте, – рассмеялся Питер.
За ним и я ухмыльнулся.
Фотограф расстроенно покачал головой. Как и препода латыни, решение Дарта его не устраивало. Он принялся менять кого-то местами, добиваясь одному ему видимого совершенства. Стояла тихая болтовня. Гарри бил по голове ботаников. Питер что-то напевал. В один момент Кочински сиротливо повернул голову в нашу сторону, и мне показалось, что его абсолютно пустое выражение лица сменилось каким-то волнением. Кочински вперил взгляд в деревья слева от нас. Я посмотрел в том же направлении, но кроме леса, не увидел ничего из ряда вон выходящего.
– Извините, пропустите! – Милек Кочински поспешил спуститься со скамьи. – Я на минуту, сейчас…
– Куда это он? – спросил фотограф.
Дарт раздражённо дёрнул плечом.
– Понятия не имею.
Кочински пересёк дорожку к деревне и нырнул в лес. Мы только рты разинули. Кто-то смеялся, мол, старику приспичило. Зажужжал привычный студенческий рой.
У меня усиливалось гадкое чувство. Утро во мне будило мысли о празднике, начале лета. Сейчас я наполнялся предчувствием неясной надвигающейся катастрофы, почти как «Вильгельм Густлофф»[89], отсек за отсеком вбирающий в себя польские воды.
Прошло минут десять. Кочински всё не появлялся. Фотограф ворчал, что мы у него не одни. Дарт отчалил по каким-то делам в университетские двери. Парни, кто присел, кто отошёл, сгруппировались и уже без всяких стеснений громко перекидывались фразами. Я откололся и принялся неспешно расхаживать вдоль взрыхлённой земли, что возделывал дней десять назад. От галдежа стало дурно. Виски засверлила головная боль, и я, отдаляясь от шумового эпицентра, свернул за угол. Здесь было спокойнее. Пройдя здание с торца, я оказался перед обсаженной каштанами аллеей, отмечавшей подъезд к Роданфорду.
Шаркая по выщербленной площадке, пиная камешки и проросшие сквозь толщу гравия сорняки, я поднял голову и замер, будто на меня обрушилось проклятие Леди Шалот[90].
Я увидел силуэт поодаль, у каштана перед воротами. Гордые плечи, талия, подчёркнутая жакетом, округлые бёдра. Она стояла ко мне спиной, голову прикрывала одна из тех шляп с широкими полями, что опять вошли в моду. Ярко-красные туфли горели на фоне травы, как ягоды земляники.
Я собрался с духом и направился к ней, не ощущая привычной уверенности. В ярдах десяти окликнул Анну. Она повернулась, и я притормозил. Это была не Анна, а другая женщина, гораздо старше. По возрасту она годилась Анне в матери. Её зелёные глаза смотрели на меня из-под шляпы насторожённо, словно пытались угадать, чего ожидать от нашей встречи – добра или зла. У неё были длинные стройные ноги, обтянутые довольно короткой юбкой, открывающей колени. Лицо её когда-то было красивым, и былая его красота ещё проглядывала через патину времени. Глядя на неё, я мог бы сказать, что эта дама хлебнула жизни через край – и сладкого и горького. И что это лицо я уже где-то видел.
Женщина улыбнулась так, словно извлекла из старого арсенала выражение лица, когда-то сражавшее мужчин наповал. Улыбка была загадочной, немного капризной, зовущей. Но глаза при этом оставались насторожёнными и тревожными.
– Мистер Карлсен, – произнёс мягкий хрипловатый голос. – Вот уж сюрприз!
– Простите? – буркнул я.
– Ох, неважно. Я всё думала, для чего я должна явиться в это место? Вопросы сами отпали, – женщина кокетливо рассмеялась, чуть запрокинув голову.
– Кто вы? Я вас раньше видел?
– Не думаю. – Она скользнула по мне взглядом, оценив с ног до головы. – Некоторых сложно забыть. Даже мне.
Я ухмыльнулся, запустив пятерню в волосы. От меня сытой пиявкой отклеилось чувство тревоги, и я вернулся к себе, как это бывает в случаях с женщинами, от которых меня пробирает трепет. Она буквально пожирала меня взглядом и своим присутствием, хотя в действительности ничего для этого не предпринимала.
– Вы ищете Адама?
– А вы не он?
– Я – Макс, его сосед.
– О, понимаю, – сказала она задумчиво. – Ну что ж, Макс, не будешь ли ты так любезен передать своему другу, что я уже здесь.
– Вы…
– Можно просто Ройшн.
– Так вот вы кто… – с расстановкой сказал я. – Вы – мама Шивон?
– Ах, не произноси этого слова. Никогда к нему не привыкну. Некоторые принимают меня за её старшую сестру. – Женщина манерно пожала плечами.
Дикая штучка, однако. Я представил на её месте свою маму, и меня пробрал озноб.
– Дело в том, что Адам пропал.
– Такое часто случается с мужчинами. – Она достала сигарету и мундштук.
Я дал ей огня.
– А с тобой мы этот вопрос никак не решим?
– Дело в том, что я не знаю вопроса, – сказал я.
Ройшн выдула облако дыма.
– Значит, Адам просил Агату о встрече с вами?
– Именно так. Мне передали, что дело крайне важное. Я остановилась в соседнем городе, приехала неделю назад из Ирландии за сбежавшей дочерью. Ближе к этому месту подходить не хотелось. Эти лишние встречи с отцом Шивон ни к чему. Я видела ваше шоу на главной площади.
– Вы смотрели спектакль? – удивился я.
– Только половину. Я приходила в надежде, что найду Шивон среди зрителей.
Она долго затягивалась, обратив ко мне пристальный взгляд.
– Тебе следовало играть Себастьяна, – сказала Ройшн.
– Я не мог.
– В тебе что-то не так?
– Хотя бы то, что я брюнет.
– Ох, не смеши! Если всю жизнь следовать правилам, можно умереть со скуки.
– Питеру гораздо важнее было сыграть эту роль.
– Да, но смотрела-то я всё равно не в его сторону. – Ройшн кокетливо подмигнула мне, следя за реакцией.
Боже, она соблазняла меня! И я, сохранявший привычную невозмутимость перед агрессивным натиском моих кошелёчков, вдруг почувствовал растерянность.
– В целом согласен. – Я отбросил ногой валявшуюся ветку. – Поступать наперекор разумным доводам куда веселее.
Ройшн усмехнулась:
– Я жила так, потому что была такой, какая есть. Я была счастлива. – Её большие зелёные глаза взирали на меня испытующе. – А вы счастливы, юноша?
– Как посмотреть. Бывает, что иногда счастлив.
– «Иногда» – слово неудачников. Я рисковала, экспериментировала на себе, пренебрегала опасностями, порой разбивалась в кровь, но всегда жила, как мне того хотелось. «Всегда» – вот нужное слово.
Ройшн покачала головой и улыбнулась.
– Я разболталась. Мистер Карлсен поставил меня в неудобное положение. Мне привычнее, когда неудобства доставляю я.
– По части неудобных положений Адам – мастер. Я бы охотно понаблюдал за вашим поединком, однако не знаю, где мой сосед. Честно вам скажу, я за него переживаю.
– Ему что-то угрожает? – спросила Ройшн.
– Не могу сказать. Просто неясное предчувствие.
– Ты назвал меня Анной.
Я смущённо почесал в затылке.
– Твоя подруга?
– Нет. Она жена проректора Роданфорда.
– Но вы с ней в близких отношениях?
– Совсем не обязательно, – сказал я.
Моя серьёзность её рассмешила.
– Мне это нравится, – сказала Ройшн. – Таким я тебя и представляла. Она молодая?
– Лет тридцать с малым.
– То, что нужно. В тридцать мы ещё молоды, но уже опытны, – она сделала паузу. – Можно ли уйти куда-нибудь? Невыносимо топтаться на одном месте.
– В университет?
– Я бы предпочла бар.
– В Роданфорде его нет.
– Тогда я бы прошлась. Таксист вёз меня огородами целый час.
Мы прошли вдоль южного крыла здания и оказались на тропинке, ведущей в деревню. В какой-то момент Ройшн усмехнулась. Я поинтересовался, в чём дело.
– Лес этот. Порождение Тартара. Поганец эдакий, стоит себе всё такой же высокий и юный, – она вдруг плюнула и жёстко сжала губы.
– Вы и впрямь другая. В смысле полная противоположность Шивон.
– Моя дочь глупа. Она – единственное, что осталось мне от прошлой жизни, кроме воспоминаний. Но мои гены в ней атрофировались и отмерли, как неразвившиеся органы.
– Должно быть, – подтвердил я. – Шивон в восторге от леса, как и её отец.
– О, могу представить! – Ройшн закатила глаза.
– Настоящий Арденнский лес! Её слова.
– Какой банальный идиотизм! Какой Арденнский лес? – Ройшн рассмеялась. – В моё время лес звали Волчьим кладбищем.
– В самом деле? – изобразил я дурака.
– Не притворяйся, что не знаешь. В деревне все юбки через него пропадали. Днём ходили через лес в церковь, а ночью тем же путём бегали на свидания с богатыми студентами. В Древнем Риме нас таких звали волчицами – это вы, студенты, нас тогда просвещали. Вы же и бросали нас потом, как кукол, с которыми наигрались. Хотя на самом деле бросали не тела, а души. Лес превратился в одно сплошное кладбище душ, где множество раз погибали волчицы.
– Но вы, кажется, не в обиде.
– Я, в отличие от этих глупышек, в душу не верила. Что такое душа? Способность чувствовать? – Ройшн покрутила головой в шляпе. – Я ничего не чувствовала здесь, – коснулась она груди слева. – Я всегда горела сама по себе, как нескончаемый фитиль.
С минуту мы шли молча. Вдруг Ройшн притормозила.
– Это сторожка там виднеется?
– Она самая.
– А показать тебе мою надгробную плиту?
Я опешил. Она засмеялась и уверенно взяла меня за руку.
– Пойдём. Мне самой интересно.
Смятение владело мной больше, чем интерес. Я не хотел бы оказаться с ней в сторожке. Но я поплёлся следом. Мы прошли сторожку ярдах в тридцати; очевидно, Ройшн избегала встречи с Диксоном.
– Теперь нужно идти строго на юг.
– Как далеко?
– К самому карьеру.