Гурни вспомнилась пролетевшая мимо него машина на узкой грунтовой дороге и безумный визгливый смех.
– А какие отношения у него были с братом?
– Никаких отношений не было. Они жили в разных крыльях дома и практически не общались, если не считать эпизодических попыток Итана оказывать давление на Пейтона. Если Остен стал величайшим достижением Итана, то Пейтон был его величайшим провалом.
– Как вы считаете, способен ли был Пейтон убить Итана?
– В плане нравственности, да. На эмоциональном уровне – тоже. На деле – нет. Не могу представить себе, чтобы Пейтон справился с тем, что требует комплексного мышления, четкой логистики и стрессоустойчивости.
– Вы думаете, именно эти качества нужны были, чтобы совершить эти четыре убийства?
– Возможно, не только эти, но именно их не хватает Пейтону.
Гурни в голову пришел еще один неожиданный вопрос:
– Возвращаясь к вашей способности чувствовать, чего хотят люди… что вы думаете обо мне? Чего на самом деле хочу я?
Хэммонд натянуто улыбнулся:
– Вы меня проверяете?
– Мне интересно посмотреть, как далеко вас заведет ваше чутье.
– Вполне логично. Чего на самом деле хочет Дэйв Гурни? Любопытный вопрос.
Он взглянул на Мадлен, которая внимательно смотрела на него, а потом повернулся к Гурни.
– Это одно из первых, довольно очевидных впечатлений, но я бы сказал, что у вас в жизни есть одна первостепенная необходимость. Вам нужно понимать. Соединять точки, сопоставлять факты. Ваша личность зиждется на этом важнейшем влечении сердца, которое вы воспринимаете как нужду. Ранее вы сказали, что хотите представлять интересы жертв, выступать в защиту Итана Голла, добиться справедливости для него и остальных. Не знаю, так ли это, но я вижу, что вы в это верите. Я вижу, что вы предельно открыты и честны со мной. Однако, судя по всему, вас многое беспокоит, есть проблемы, о которых вы не говорите.
Он перевел взгляд на Мадлен.
– Вас тоже многое тревожит.
– Да что вы? – Она инстинктивно скрестила руки.
– Вас что-то беспокоит, и вам очень неуютно. Прежде всего потому, что вы держите это в секрете. Ваш муж знает, что вас что-то тревожит. Он чувствует, что вам страшно ему об этом рассказать. Его это угнетает. А вы видите, как ваша тайна его задевает, но как выбраться из этой ситуации, не знаете, и все это причиняет вам боль.
– Вы все это поняли… как? По тому, как я ем черничный пирог?
Хэммонд приятно улыбнулся.
– На самом деле, по тому, как вы его не едите. Когда Джейн впервые упомянула чернику, ваши глаза загорелись в предвкушении, но вскоре вами овладели другие мысли. От волнения у вас пропал аппетит. Вы даже не дотронулись до десерта.
– Потрясающе. Кто бы мог подумать, что несъеденный десерт сможет вывести меня на чистую воду.
Ее раздражение, казалось, никак не задело Хэммонда, который продолжал улыбаться.
– То, как муж и жена смотрят друг на друга, о многом говорит, особенно когда один смотрит на другого, а другой этого не замечает. На их лицах столько всего написано.
Мадлен холодно улыбнулась ему в ответ.
– А вы часто смотрите в зеркало?
– Увы, так это не работает. Если я правильно вас понял.
– Человек с таким глубинным пониманием мимики лица, должно быть, получает массу информации, глядя на свое собственное отражение.
– Если бы! Но, увы, в моем случае это не так.
– То есть ваш навык психологической диссекции может быть применен только к другим?
Он печально кивнул.
– Иногда я отношусь к этому как к сделке с дьяволом.
Мадлен притихла, явно изумившись такому странному сравнению.
– Что вы имеете в виду? – спросил Гурни.
– Я имею в виду, что мне было даровано нечто уникальное, но и цена соответствующая.
– Вы имеете в виду вашу проницательность?
– Да, способность понять других. А в качестве расплаты – неспособность понять самого себя. Ясность при взгляде наружу, полная слепота при попытках заглянуть внутрь. Я отчетливо понимаю ваши побуждения. Мои же остаются для меня загадкой. Кажется, чем лучше я разбираюсь в людях, тем сложнее мне разобраться в себе. Существуют вопросы, на которые у меня нет ответов, одни лишь догадки. Вам интересно, почему я не найму адвоката, почему не засужу полицию за клевету, почему не засужу желтые издания и блогеров за навет, почему не найму команду следователей, чтобы дискредитировать Гилберта Фентона, почему не начну ожесточенную общественную кампанию. Вам интересно, какого черта я не встаю на свою защиту, почему не развяжу масштабную войну и не закопаю этих ублюдков в их собственной лжи.
– Отличный вопрос. Есть ли на него ответ?
– Конечно, ответ есть. Но я его не знаю.
– Совсем не знаете?
– Хм, я могу дать вам целый список идей. Возможно, это удушающий страх конфликтов в целом? Или боязнь, что в случае дальнейшего противоборства раскроется какая-нибудь страшная тайна из моего прошлого? Или это гнетущая убежденность, что, сопротивляясь, я лишь еще больше увязну в болоте? Или явная паранойя, вроде моей навязчивой идеи про труп в багажнике? А может, я не хочу нанимать адвоката, так как боюсь, что никогда не смогу от него избавиться, что каким-то образом он станет контролировать мою жизнь и я навсегда окажусь в его власти. Возможно, это глубинный ужас перед матерью, которая в первую очередь научила меня одной вещи – никогда не сметь опровергать ее обвинений. Безропотно принимать положенное наказание или же сталкиваться с очередной неукротимой вспышкой ее гнева… – Ричард нервно, невесело усмехнулся – вероятно, собственным домыслам. – Теперь понимаете, что я имею в виду? Столько бредовых страхов, выбирай не хочу. С другой стороны, может быть, я верю, что ни одно слово Фентона не сможет задеть меня. Возможно, по принципу Поллианны, я убежден, что правда восторжествует и моя невиновность будет очевидна. Или просто дурацкая гордость не велит мне опускаться до уровня нападающих на меня болванов. А может, я жажду увидеть, как дело Фентона, весь его мирок, с грохотом обрушится, а я при этом и пальцем о палец не ударю.
Он замолчал.
– Наверняка что-нибудь из этого приходило и вам на ум. Я ежедневно перебираю в голове все эти варианты. Но понятия не имею, что именно является решающей силой. Я знаю только то, что буду вести себя, как изначально задумал.
Произнося это, он обращался к Мадлен. А затем повернулся к Гурни.
– Если вы хотите добиться правосудия для Итана и остальных, не защищая при этом меня, это ваше право. Я не буду вам препятствовать. Но позвольте еще раз подчеркнуть: вы не мой адвокат. Это понятно?
– Понятно.
На некоторое время все замолчали. Слышно было только, как снежная крупа тихо бьет по стеклу.
А потом где-то в лесу раздался вой. Такой же вой, что слышал Гурни, когда их машина застряла в кювете.
Он начался с тихого подвывания, словно ветер, жалобно стонущий в перекосившуюся дверь.
Глава 18
Когда они вышли из шале и направились к машине, чтобы вернуться в гостиницу, вой, отдаленный и заунывный, казалось, раздавался отовсюду – с Кладбищенского кряжа, из дремучего леса за домом Ричарда и даже над темной поверхностью озера.
А потом он слился с ветром.
Пока они ехали обратно, Гурни вспомнил, как сердито Мадлен реагировала на замечания Хэммонда. Он был немного раздражен тем, что она влезла в их с Хэммондом разговор. Впрочем, нужно было признать, что ее манера общения вызвала ряд откровенных ответов. Но ведь могло получиться и иначе. Он мог окончательно замкнуться.
– Ты была довольно агрессивна.
– Да?
– У тебя было выражение лица, словно ты думаешь, что он врет.
– А я так и думаю.
– Ты уверена, что он говорит неправду?
– Уверена. Так же, как и ты уверен, что он не врет.
– В смысле?
– Его рентгеновский взгляд, когда дело касается других. Но в качестве расплаты за это он лишен способности понимать собственные мотивы? Как кстати! Отличный способ уйти от ответов. Вопрос: Ричард, зачем вы так поступили? Ответ: божечки, а я и не знаю. Я гений, но понятия не имею, почему поступаю так, как поступаю. Как ты не видишь, он просто водит тебя за нос.
– Как?
– Расписывая все эти “возможные” причины отсутствия адвоката, он пытался убедить тебя, что понятия не имеет, какая из них является истинной.
– Ни в чем он меня не убедил. Ты же знаешь, я открыт для любых теорий.
– А ты заметил, что наиболее вероятную причину он не упомянул?
– Какую это?
– А то, что толковый юрист, копающийся в этом деле, может узнать что-нибудь такое, что Ричард скрывает. Вполне возможно, что эти смерти – всего лишь верхушка айсберга.
– Господи, Мэдди, всякое возможно. Но я все равно не понимаю, как он водит меня за нос.
– Почему ты защищаешь его?
– Каким образом я его защищаю?
– Что бы я ни сказала, ты его оправдываешь. Ты веришь всему, что он говорит.
– Я ничему не верю. Я детектив по расследованию убийств, а не наивный идиот.
– Его блестящий ум еще ни о чем не говорит.
Гурни потерял дар речи. У него было ощущение, что неприязнь Мадлен к Ричарду была следствием ее уязвимости, а не объективной оценки фактов.
А вдруг она права? Что если она увидела что-то, чего он не заметил? Вдруг его предполагаемая объективность в конце концов дала сбой?
В напряженном молчании они вернулись в свой номер. Мадлен пошла наполнять ванну.
Гурни вошел вслед за ней.
– Ты же уже принимала ванну часа три назад…
– А что, есть какие-то ограничения, сколько раз мне можно принимать ванну?
– Мэдди, что, черт возьми, происходит? С тех пор как мы решили приехать сюда, ты сильно нервничаешь. Может быть, нам стоит обсудить, что тебя так беспокоит?
– Прости. Я просто… Мне не по себе.
Она закрыла дверь в ванную.
Все это было непривычно и вызывало у него беспокойство. У Мадлен – какие-то тайны. Она прячется за закрытой дверью. Гурни уселся на диван. Через несколько минут он заметил, что огонь в камине догорел. Лишь несколько небольших углей тускло алели среди золы. Он хотел было подбросить дров, чтобы в комнате стало теплее, но потом решил, что нужно лечь спать. У него был тяжелый день, и завтрашний обещал быть не легче.