жилья — оказывается, он еще не выветрился. Из мебели ничего не осталось, разве что кухня, до того обветшалая, что даже не стоило разбирать ее и вывозить отсюда, и еще диван, от которого он давно хотел избавиться. Несколько плакатов на стенах и пустые полки. В квартире были большие окна и высокий потолок — раньше здесь жил художник. Фаусто поднялся по железной лестнице в мансарду. Обнаружил там рулон черных пакетов для мусора и коробки, которые оставила ему Вероника. В шкафу висела его одежда, на полках стояли его книги. В спальне его вещи были сложены отдельно от ее вещей — разграничение было строгим и бескомпромиссным. Фаусто отметил эту щепетильность, которая указывала на окончательный разрыв отношений.
Он собрал ненужные вещи, выбросил их в мусорный контейнер, а на обратном пути зашел в бар и купил две бутылки холодного пива. Вероника пришла, когда он упаковывал книги в коробки. В квартире не осталось ни столов, ни стульев, ни чашек, ни стаканов, ни пепельниц. Вероника пила пиво, прислонившись к кухонному шкафу и стряхивая в раковину пепел с сигареты; Фаусто сидел на старом продавленном диване. Они поздоровались, поцеловали друг друга в щеку. Один раз, а не два: хотя они и расстались, но не были чужими друг другу. Раньше, когда Фаусто возвращался с гор, Вероника первым делом заставляла его раздеться и отправляла в душ — сейчас он вспомнил об этом, и ему стало неловко, оттого что он принес с собой запах леса. Сперва нужно было вымыться.
Ну как там, в горах? — спросила она. — Пишешь?
Толком нет.
Что ты делал всю зиму?
Работал поваром.
Поваром?
Да, в ресторане. Оказалось, хорошая работа. Лучше многих других. Меню незатейливое, всегда одни и те же четыре блюда.
Кто бы мог подумать.
Я уж точно и вообразить не мог.
Вообще тебе ведь всегда нравилось готовить.
Это правда.
Не хочешь забрать с кухни свои чудесные кастрюли и все остальное?
Не знаю даже, куда девать их. А ты не хочешь забрать себе?
Какой из меня повар. Вероника улыбнулась. Впрочем, может быть, пришло время научиться готовить. По крайней мере, перестану заказывать на ужин всякую ерунду.
Запрокинув голову и дав Фаусто полюбоваться ее длинной шеей, Вероника отпила пива из бутылки. Они не виделись больше полугода, и Фаусто думал о том, что перед ним стоит красивая сорокалетняя женщина и что сейчас весна, а значит, Милан скидывает с себя зимнюю одежду. По весне Фаусто не мог отвести глаз от нежной женской кожи, особенно после того, как спустился с гор, где все еще носили шерстяную одежду. Он смотрел на плечи, ключицы, ноги, на формы, скрытые тканью. Зрелое, налитое тело Вероники было совсем непохоже на то, к которому он привык. Она заметно похудела. Возможно, потому что часто забывала поесть или встречалась с кем-то.
А как поживаешь ты? — спросил он.
Вероника пожала плечами. Работа есть, и за нее мне платят. В нынешние времена это немало.
Ну а кроме работы?
Что ты хочешь знать? Во всяком случае, раньше я представляла свою жизнь совсем иной — казалось, в этом возрасте у меня все сложится по-другому.
Прости.
Ни к чему просить прощения.
Ты права.
Каждую неделю я бываю у твоей мамы, она приглашает меня. Ты знал об этом?
Нет, не знал.
Но ты ведь помнишь, что завтра ей исполняется восемьдесят лет?
Я собираюсь заехать к ней.
Неужели ты никогда не думаешь о других на своем пути к счастью?
В этом вся Вероника. Тут нечего возразить, все верно и справедливо. И Фаусто снова стал извиняться перед женщиной, для которой он столько раз готовил еду.
12. В другой стране
На следующее утро они встретились в студии, расположенной в центре Милана, на полпути между кафедральным собором и площадью Аффари, в одном из мраморных дворцов, где, кажется, живут лишь адвокаты, бизнесмены и нотариусы. Фаусто сидел за овальным столом вместе с Вероникой, нотариусом, банковским служащим, девушкой, которая скоро должна была переехать в студию, и ее отцом, купившим ей эту квартиру. Из-за экономического кризиса квартира продавалась по сходной цене, и значительная часть денег ушла на то, чтобы погасить ипотеку, — на эту сумму можно было бы отпраздновать свадьбу. Банкир, похоже, уже успел пресытиться чтением юридических документов. Став наконец обладательницей квартиры, девушка трепетала от радости, и только ее отец внимательно вчитывался в каждое слово актов. Вероника хотела поскорее покончить с этим делом, а Фаусто казалось, он присутствует на церемонии их с Вероникой развода: «Намерен ли ты, Фаусто Далмассо, отказаться от этой женщины и от совместной жизни с ней? Желаешь ли ты забрать половину вашего общего имущества и больше не заниматься с ней любовью, не заботиться о ней, не докучать ей своим присутствием и даже не слышать о ней, пока смерть не превратит вас в ветошь?» Да, я хочу этого, подумал он, и поставил свою подпись в надлежащем месте. Пусть эта девушка будет счастлива в новой квартире, пусть создаст там уют и проведет лучшие годы своей жизни. Когда документы были подписаны, ее отец взял два конверта с чеками — один передал Веронике и Фаусто, другой предназначался для банка. Фаусто положил в карман пиджака деньги — почти восемь тысяч евро. Вот и все его сбережения в сорок лет, не считая машины. Потом он ушел, на душе было горько и легко.
Ну, пока, сказал он Веронике уже на улице.
Грустно, да? — произнесла она. Глаза у нее блестели. — Что собираешься делать? Сразу вернешься в горы?
Я не тороплюсь. Хочешь, выпьем где-нибудь кофе?
Нет, я на работу. И так уже опоздала. Вдобавок нам ведь нечего сказать друг другу. Пока, Фаусто, пока.
На прощание Вероника поцеловала его в губы. Развернулась и быстро зашагала прочь. Фаусто никуда не спешил. Он смотрел, как Вероника шла по улице, а потом под портиком растворилась в толпе.
Вряд ли я снова окажусь в центре Милана в ближайшее время, подумал он и решил прогуляться, прежде чем ехать обратно в горы. Он почти забыл, как выглядят кафедральный собор, широкая мощеная площадь и памятник Витторио Эммануэле на коне, строгие дворцы девятнадцатого и двадцатого веков, которые гармонично оттеняли причуды готической архитектуры. Вспомнился Хемингуэй и его рассказ о Милане, который Фаусто много раз читал, — как он там назывался? «В другой стране». Центр города расчерчен каналами, возле моста старушка продает жареные каштаны, и американец, который прошел через войну, по пути в госпиталь покупает у нее кулек горячих каштанов и кладет себе в карман. Стоит октябрь, а может, ноябрь. На улице перед магазинами подвешены лисицы и олени, они покачиваются из стороны в сторону, и ветер взъерошивает шерсть, солдаты пересекают площадь, направляясь в кафе «Кова»[11], расположенное рядом с «Ла Скала», там столько девушек, горящих патриотизмом. Фаусто вспомнил начало рассказа: «Осенью война все еще продолжалась, но для нас она была кончена»[12]. Эти строки врезаются в память. Вот бы прочитать их Сильвии там, в комнате. Фаусто привык произносить их вслух, поставленным голосом, несколько лет он цитировал эти фразы на своих лекциях, пытаясь донести до студентов, что речь идет об исцелении, о залечивании ран, нанесенных войной, о стремлении поделиться тяжелым опытом, о невозможности исцелиться полностью и возможности обрести покой. А сейчас он приглядывался, каким предстает у Хемингуэя Милан 1918 года. Тогда в центре города продавалось мясо диких животных. Он не стал бы рассказывать Сильвии о ранах, об исцелении и тем более о чувстве опустошенности: война продолжается, но пусть воюют другие, а мы будем бродить по улицам с жареными каштанами в кармане и угощать девушек в кафе. Размышляя так, Фаусто поймал себя на том, что у него пересохло в горле. Он миновал Галерею с приятным ощущением оттого, что до сих пор помнит все улочки Милана, и зашел в «Кова», которое теперь находилось не возле театра «Ла Скала», а на Монтенаполеоне, рядом с бутиками, популярными среди жен русских миллионеров. А может, этих женщин содержали любовники? У барной стойки Фаусто заказал себе шампанское — в честь удачного завершения дел. И подумал: «Он только что развелся и продал квартиру, сейчас десять утра, и он пьет шампанское». Бармен, наверное, привык к странностям русских и, не поведя бровью, подал Фаусто бокал.
13. Провинциальная больница
Возвратившись в Фонтана Фредда, Фаусто заглянул в магазин за продуктами и там услышал, что с Санторсо произошел несчастный случай. Подробностей никто не знал, было известно лишь то, что все случилось в горах и за Санторсо выслали вертолет, однако ходили слухи, что он остался под лавиной. Фаусто расспросил продавца в газетном киоске, а потом наведался в бар, но все говорили намеками, строили догадки, недоумевали, почему этот тип вмешивается и зачем вообще этот повар остался в поселке, когда сезон давным-давно закончился. Фаусто и вправду было не безразлично, что произошло с Санторсо, — возможно, из-за всего пережитого им в тот день в городе; нужно попробовать узнать что-нибудь. Вертолет кружил над одним и тем же местом.
Он поехал в больницу, расположенную в пятидесяти километрах от Фонтана Фредда, прямо у подножия горы. Это был современный госпиталь, хорошо оборудованный и с просторной парковкой. Еще не выйдя из машины, Фаусто понял, что имя Санторсо здесь вряд ли вообще слышали. Ему уже доводилось бывать в стационарах, и он сказал, что пришел навестить своего дядю, которого привезли на «скорой помощи», — скорее всего, он в ортопедическом отделении, — и назвал фамилию, которую в Фонтана Фредда носил каждый второй. Фаусто не промахнулся. Луиджи Эразмо Балма, третий этаж.
В палате он увидел Санторсо, он же Луиджи Эразмо Балма, с перевязанной головой. Руки тоже были в бинтах — до самых локтей наложены плотные повязки, пухлые, как боксерские перчатки. Он не спал — точнее, не просто не спал, а был настороже.