Такие писатели против политической цензуры, которая искорежила, а подчас и сломала столько талантливых людей.
Но они, и вместе с ними я, против той коммерческой цензуры — цензуры равнодушием, которой подвергается сейчас современная российская литература, почти изгнанная с экранов телевидения разнузданной «попсой», отравляющей вкус нашей молодежи позорными для страны Пушкина неандертальскими текстами песен. Нельзя, чтобы зарубежная и не уступающая ей в бездарности отечественная сексуально-полицейская пошлость, как вулканическая лава, погребала под собой на книжных прилавках серьезную литературу, без коей страна духовно обречена.
Нормальное, здравомыслящее общество, понимающее необходимость духовности даже для прагматической экономики, должно поддерживать свою литературу, в то же время не требуя взамен лакейской преданности, не вмешиваясь в святая святых — творчество.
В США, да и во многих других странах, писатели получают поддержку университетов, приглашаемые или на постоянную работу, или для высокооплачиваемых лекций, литературных чтений. Во всех крупнейших учебных заведениях есть такая должность — «писатель при университете». Широко развиты писательские «гранты» — как частные, так и правительственные.
Если бы шведское правительство не помогало финансировать проекты Бергмана, вряд ли бы такой великий режиссер выжил.
Мы надеемся на то, что правительство не ограничится разовым траурным поклоном в сторону гроба Окуджавы. В этом году мы потеряли другого большого русского поэта, Владимира Соколова, и он тоже заслуживает увековечения за его вклад в сокровищницу русской лирики. Как председатель комиссии по его наследию я вижу, как трудно издать его книгу к его семидесятилетию. Вижу, что его вдова Марианна Роговская-Соколова находится под угрозой выселения с литфондовской дачи, хотя Марианна, заслуженный работник культуры РФ, и сама имеет на дачу полное право как член Союза писателей.
Неужели наше государство не может раз и навсегда защитить права писательских вдов — верных соратниц, редакторов, а зачастую и духовных соавторов их ушедших мужей? Разве вдовы наших выдающихся мастеров не заслуживают унаследования их персональных пенсий? Это же национальный позор — видеть в нищете вдов тех писателей, чьими именами гордится наша литература.
Почему в культурном департаменте Москвы появилась странная тенденция не разрешать установление мемориальных досок писателям в связи с тем, что Москва якобы станет похожей на крематорий? Во всем мире самыми прославленными являются именно те города, где больше всего мемориальных досок. А у нас дело дошло до того, что жильцы дома, где жил Юрий Трифонов, не получив разрешения властей, установили мемориальную доску внутри подъезда. Вдова Юрия Казакова, чьи рассказы включены в школьную хрестоматию рядом с прозой Гоголя, Тургенева, Чехова, тоже получила каменно-равнодушный отказ, подписанный первым заместителем председателя Комитета по культуре правительства Москвы А. И. Лазарева: «Сообщаем Вам, что в связи с перегрузкой фасадов многих зданий в Москве мемориальными досками компетентные организации Правительства Москвы подготовили рекомендации о нецелесообразности дальнейшего использования этой формы увековечения памяти, которые получили поддержку у руководства города». Какие культурные люди! Их не волнует перегрузка фасадов Москвы и ее улиц рекламами казино, иностранного нижнего женского белья, табака, спиртных напитков, сомнительными скульптурами, но вот имена, представляющие гордость нашей отечественной литературы, — это для них лишняя забота.
Своего достойного увековечения ожидают и такие недавно ушедшие от нас крупные писатели, как Борис Можаев, Владимир Солоухин, и менее известный, но прекрасный вологодский поэт Виктор Каратаев и ряд других литераторов, хранивших в чистоте наше русское слово.
Но внимания заслуживают не только мертвые, но и живые писатели. Знают ли наш президент и правительство, что писатели принадлежат к тем париям, которым в случае болезни не выписывается бюллетень?
Необходима всесторонне разработанная широкая федеральная программа поддержки изданий и распространения отечественной литературы. Надо восстановить структуру, занимающуюся организацией встреч писателей с читателями.
Думается, что следует рекомендовать Министерству образования разработать программу «Писатели в университетах» Надо всячески способствовать скорейшему утверждению закона о том. что финансовые суммы, идущие на поддержку национального искусства или литературы, налогом не облагаются.
Данное обращение не есть новая попытка иждивенчества писателей за счет государства.
Это отстаивание права на уважение к литературе как к профессии.
Если эта профессия станет в России вымирающей, то и наши надежды постепенно вымрут, как наши поэты.
Елг Евтушенко Июль 19971.
P.S. Ответа на это письмо автор так и не получил. Ни от одног го из адресатов.
Воспоминание о первом съезде
Когда мы в Боровицкие ворота входили депутатами надежа, я помню —
мрачно каркнула ворона, зубец кремлевский выбрав,
как насест, но СССР стал вроде стадиона, где все,
как матч, смотрели Первый Съезд.
Смерд в депутатах нам казался князем, и женщины,
роняя клипсы наземь, совали нам цветы и леденцы, шепча, как в трансе:
«Травкин! Афанасьев!», крича, как на хоккее: «Молодцы!», но, прошлого с грядущим не прикрасив, кровь юнкеров сочилась сквозь торцы, и чудились казненные стрельцы… Небрежные родители свободы, мы, как могли, так принимали роды, преступно неумелые отцы.
Надеялся наивный Первый Съезд, что Бог не выдаст, а свинья не съест.
Нас выдал тот, кто не дорос до Бога, да мы и сами выдали его, ну а свиней так оказалось много, что хрюкать стали все на одного.
Спасеньем стало или наказаньем, когда, неукротимо бородат, провинциал-идеалист Казанник так пламенно пожертвовал мандат?
Как хорошо, что Сахаров не видел то, что не мог представить тот наш съезд, — молниеносно-медленную гибель СССР -
«Титаника» надежа.
История, что нам за место дашь ты?
Могли ли догадаться мы о том, что мы прикроем Белый дом однажды, позволив расстрелять его потом?
Дурманил депугатов-демократов аплодисментов судорожный плеск, но наших доморощенных сократов из власти постепенно выжал плебс.
Зачем вообще нужны им либералы?
Для выборов.
Как слуги-подбиралы валяющихся праздно голосов.
А сразу после выборов дорогу пусть позабудут к главному порогу — не допускать, как шелудивых псов!
Капитализма с ангельским лицом не вышло.
Из троянмстого брюха посыпались вор, киллер, стсбарь, шлюха,
катала, рэкетир.
Не жизнь — мокруха!
И с красным флагом нищая старуха
грозит России нищетою дум
и апокалиптическим концом.
Мы сами не добрее, чем ЧК. Нас мучают ли тени ночью поздней
Коротича, отшвырнутого в Бостон, и преданного нами Собчака?
Нам заменила дружбу, как бесовка, вихляющая бедрами тусовка.
В гражданской импотенции страна.
Но если нет в нас больше прежней страсти, в грядущем, на обломках деньговластья напишут разве наши имена?
И в Оклахоме,
или в Барнауле,
меня терзают,
как под кожей пули, вопросы, от которых Бог не спас: так это мы надежды обманули или надежды обманули нас?
А все-таки я верую в Россию, в надежды наши —
пусть полуживые.
Их растоптали,
но не навсегда.
Как нам Боннэр сказала —
мы не быдло.
Россия,
за которую не стыдно, да сложится из нашего стыда!
И пусть мне тоже наплевали в душу, да так, что не желаю и врагу, я без надежды жить не то что трушу, — жить без надежды просто не могу.
Безвозрастный возраст
Однажды я влюбился в портрет.
Трудно этому поверить, но он был не мой собственный.
Это была фотография двадцатилетней женщины, снятая шестьдесят лет тому назад.
Она выглядела как Анна Каренина, Скарлетт О’Хара и мадам Бовари одновременно.
Ее глаза были полны ожиданием чего-то, а чего именно — она и сама, видимо, смутно представляла.
У нее было лицо женщины, которая еще не любит, но готова полюбить.
Возможно, она воображала, что этот «кто-то» вот-вот появится из-за угла.
Однако, если вглядеться в ее глаза, глубже, внутри золотых искорок заранее влюбленного ожидания можно было заметить грустные синие отблески уже умирающего пламени, которое так боялось умереть, оставив после себя лишь постепенно остывающий пепел.
Но даже предраненная горькими предчувствиями, эта женщина не потеряла смелость верить, что юность и любовь остаются бессмертными, несмотря на такое количество их убийц, одна из которых — смерть.
— Это ваша дочь? — не в силах оторвать взгляд от портрета, спросил я восьмидесятилетнюю американку, в чьем доме совершенно случайно оказался по пути во Флориду.
— У меня нет дочери. Это я сама… — сказала она просто, без всяких вздохов. — Почему вы так долго смотрите на этот портрет?
— Я, может быть, никогда не видел настолько прекрасного лица, — ответил я совершенно искренне.
Она сняла портрет со стены и подарила его мне.
Этот портрет года два жил на стене моего дома в Оклахоме, как образ моей неосуществленной любви, как символ чистоты, к которой не может пристать никакая грязь. Когда я понял, что восьмидесятилетняя старушка — это и есть она, в первый момент я не нашел ничего общего между ней и той молодой женщиной. Но после полуторачасового более или менее поверхностного разговора за чашкой чая то юное лицо начало понемножку проступать сквозь морщины. Это напоминало реставрацию церкви, когда сквозь напластования чуждых красок, набросанных «кистью сонной» художника-варвара, медленно начинают проступать черты первоначального шедевра.
Я встретил эту женщину через два года, когда она приехала погостить к своему сыну-археологу в Оклахому, где я преподавал, и теперь она вела себя со мной совершенно по-другому, ибо теперь я принадлежал к драгоценному для нее крохотному кругу людей, кто помнил, как прекрасна она была, и ее знание по поводу моего знания ее красоты делало ее все ближе и ближе к ее собственному портрету.