– Придавите-ка его, и дело с концом! – закричал женский голос. – Мы умираем с голоду; нам нужно хлеба для себя и для наших детей!
– Ведь у тебя нет детей, Тон-тон! – засмеялся каменщик из толпы, который, по-видимому, хорошо знал эту фурию.
– Так что ж из этого? Это всe равно! – послышался пронзительный и грубый ответ. – Я хочу есть, хочу пить. Я бы сама съела ребенка и выпила бы его кровь. Долой булочника! Он аристократ в душе.
– Долой всех булочников! – подхватила толпа, кидаясь на несчастного, как стая волков на свою добычу.
В эту самую минуту, в десяти шагах от места происшествия, остановились сани Монтарба, между тем как с противоположной стороны приближался отец Игнатус, мужественно прокладывая себе дорогу сквозь толпу и спеша на помощь к несчастному булочнику. Он схватил за руку негодяя, державшего несчастного за горло, и успел спасти жертву, лицо которой уже почернело и глаза почти закатились.
Смущенный на минуту неожиданным вмешательством священника, злодей хотел было неожиданно скрыться и толпе, но насмешки оборванного мальчишки-мусорщика заставили его переменить намерение.
– Это верно твой духовник, Гильо? – пищал постреленок. – Ты лучше встань перед ним на колени, пусть он отпустит тебе грехи.
Подстрекаемый таким образом, полупьяный Гильо обернулся к священнику, спрашивая с отвратительными проклятиями – кто он и по какому праву он вмешивается не в свое дело?
– По праву моего Господина, – отвечал громко и явственно отец Игнатус. – Я его служитель, точно также как и ты.
– Долой всех господ! – завопила толпа, – Долой священников! Долой Церковь! Долой всех!
Но так как подобные требования отзывались уже слишком большой нетерпимостью, реакция – в особенности в лице бунтовщиков-женщин – не замедлила наступить, и несколько голосов воскликнули:
– Да здравствует Церковь! Да здравствует священник! Не мешайте доброму отцу идти своей дорогой.
Но оборванный чертенок снова вмешался.
– Священник! – запищал он со смехом. – Он такой же священник, как и я. Вы посмотрите только на него! Где у него четки? Где у него требник? Это волк в овечьей шкуре. Переодетый аристократ! Разденьте-ка его, у него под рясой придворная одежда.
Толпа сдвинулась вокруг патера с криками ярости; десятки грязных рук уже протягивались к отцу Игнатусу, когда взгляд его упал на графа, стоящего во весь рост в санях, чтобы лучше видеть разыгрывающуюся перед ним шумную сцену. Взгляд этот не выразил ни страха ни колебания, но в нем было что-то, что пробудило благородное мужество Монтарба; молодой человек выскочил из саней, и в три прыжка очутился возле священника.
– Я знаю его! – закричал он, – он говорит правду. Я отвечаю за него жизнью. Он не придворный, говорю вам; я знаю это, наверное. Я сам был в Версале час тому назад.
Это было смелое признание, в такую минуту, перед такой аудиторией, но оно произвело желанное действие. Бунтовщики остановились, чтобы начать переговоры и выпустили свою жертву. Монтарба тотчас же взял священника под руку.
– Так значит ты сам придворный! – завопила толпа, – и не боишься сознаться в этом здесь перед лицом самодержавного народа!
– Спасайтесь, – шепнул граф на ухо священнику. – Я знаю, как надо обращаться с этой сволочью. Я буду вести с ними переговоры, пока вы скроетесь незамеченным.
– Сын мой, ты спас жизнь своего ближнего, – отвечал тот и незаметно скрылся в толпе.
– Я был придворным, граждане, еще нынче утром, – начал граф Монтарба, снимая шляпу с уверенным видом человека, обращающегося к сочувственным слушателям. – Но то, что я видел сегодня, убедило меня не быть им больше. Я принадлежу теперь к народу. Я гражданин; я патриот; я один из вас. Видите! Я бросаю орден Людовика и топчу его ногами.
С этими словами, он сорвал крест со своей груди и бросил его на мостовую. Послышались было легкие крики одобрения, но были тотчас же заглушены криками ненависти, насмешки и презрения.
– Безумец! – воскликнул за ним чей-то голос, – что у тебя десять жизней за душой, что ты делаешь такие глупости? Войдите же, во имя всего святого, или вас разорвут на куски. Они думают теперь, что вы боитесь их.
Не успел он обернуться, как кто-то втолкнул его в тяжелую дубовую дверь, околоченную железом, которая с шумом захлопнулась за ним. Дверь была так толста и тяжела, что крики ярости и обманутого ожидания, раздававшиеся на улице, едва-едва проникали сквозь нее, и Монтарба очутился в темном проходе, рука об руку с какой-то женщиной.
Глава восьмая
Два тонких пальца схватили руку графа, и тихий, звучный голос шепнул ему на ухо:
– Прекрасно, ваш пульс бьется ровно и спокойно. У нас недостаток в вождях, а из вас может выйти хороший. Пойдемте наверх со мной.
Та же рука провела его несколько ступеней выше и, пройдя вторую дверь, менее тяжелую, чем первая, Монтарба очутился в прилично убранной комнате, лицом к лицу с женщиной, которая, по всей вероятности, спасла ему жизнь.
Пульс его, столь спокойный в минуту опасности, сильно забился теперь; он отшатнулся, пораженный – так женщина эта походила на королеву! Тот же рост, тот же гибкий стан и грациозный поворот головы, мало того: тот же нежный прозрачный цвет лица и роскошь каштановых волос. Но тут и оканчивалось сходство. Внимательно рассматривая черты ее лица, граф заметил, что они резче, хотя и тоньше очерчены, чем у Марии-Антуанетты. Сжатые губы, признак решительного характера, и крепкие, белые зубы свидетельствовали о несокрушимой энергии и силе воли, между тем как светло-серые глаза с сильно сокращенными зрачками и томными веками обнаруживали дремлющую свирепость хищного зверя.
Это была одна из тех женщин, утративших свой пол среди безнравственности той эпохи, которые вели к ненужным преступлениям вожаков революции; своими кровожадными советами, своей бдительностью, осторожностью и мстительностью она успела заслужить в кругу своей парии прозвище «Волчицы».
Жестокая, неусыпная, неутолимая, как этот бич лесов, она, казалось, не знала границ своей настойчивости, не знала пресыщения в мести. Но, не смотря на все это, Волчица оставалась женщиной. Она не могла допустить, чтобы толпа разорвала в куски такого красивого аристократа, как граф Арнольд, когда в ее власти было спасти его одним движением руки, тем более что он, как ей казалось, мог служить удобным и приятным орудием для ее целей.
Вежливость никогда не покидала Монтарба. Он остановился без шляпы на пороге комнаты, благодаря ее с беззаботной улыбкой.
– Вы можете отныне располагать мною, мадемуазель, – сказал он. – Вы спасли меня от смерти, и по всем военным законам я принадлежу вам телом и душой.
Неясно долетавшие крики все еще слышались на улице. Она подняла руку, чтобы обратить на них внимание.
– Слышите! – сказала она, – слышите вы рев волн, из которых я вытащила вас? Думаете, что их можно остановить горстью кавалерии и ротой швейцарских гвардейцев?
– Не без помощи одного или двух полевых орудий, а может быть, и целой батареи, – отвечал он с цинизмом. – Говоря откровенно, мадемуазель, я думаю, что волны эти своим приливом скоро затопят все, что встретится им на пути.
– Не зовите меня мадемуазель. Я гражданка. Арнольд де Монтарба, я знаю ваше имя. Называйте и вы меня моим – Леони Арман.
– Леони Арман?! Сестра Головореза? Право, дело запутывается с каждым шагом.
– Да, я сестра Головореза и горжусь своим братом. Одно только; он прекрасный работник, прекрасный составитель замыслов, прекрасный исполнитель, но – он не годится в вожди. О, если бы я была мужчиной!
– Вы бы могли водить за нос всю Францию! Меня, по крайней мере, вы можете и теперь вести куда хотите.
– Вы говорите пустяки, граф Арнольд. Вы думаете, вероятно, что я вытащила вас за уши из этого ада ради вашей красивой наружности?
– И моих прекрасных душевных качеств. Да, я льстил себя надеждой, что это так, мадемуазель… Виноват… Леони.
Нежная интонация, с которой он произнес ее имя, приятно поразила слух Волчицы. А между тем, она должна была бы знать, что для человека подобного графу Арнольду, немыслимо говорить с женщиной, не стараясь дать ей понять, что она возбуждает в нем интерес.
– Вы шутите! – воскликнула она с более мягким выражением в своих блестящих серых глазах, – а я говорю серьезно. Я всегда серьезна, потому что я честолюбива. Вы тоже, кажется, честолюбивы?
Он был очень красив, этот аристократ, когда поднял свои заблиставшие глаза.
– Да, сказал он, – если честолюбие означает любовь к власти. Не ради богатства: я потратил так много в моей жизни, что деньги более не привлекают меня. Не ради роскоши обстановки: король не оттого король, что его корону несут перед ним на красной бархатной подушке. Даже не ради славы, остающейся в наследие поколениям, которых я вовсе не буду знать. Но ради самой власти, ради удовлетворения гордости и тщеславия, ради возможности располагать всецело, по своему капризу, жизнью мужчин и честью женщин!
– Вы откровенны, милостивый государь, сказала она, с восхищением глядя в его красивое, возбужденное лицо. – А что бы дали вы взамен той женщине, которая помогла бы вам достигнуть этой власти?
– Что дают обыкновенно женщине взамен ее жертв? – заметил он. – Непостоянство и неблагодарность.
– Но если бы я была этой женщиной, я бы не допустила этого, – отвечала она. – Я бы задушила вас собственными руками, прежде чем вам удалось бы обмануть меня! Потом, улыбаясь своей собственной горячности, она прибавила уже мягче: – Но этого не может быть между мной и вами. Слушайте: я буду вашим добрым гением… Я укажу вам путь к успехам, которые никогда и не снились вам… И когда вы будете идолом народа, освободителем Франции, скажите мне просто: «благодарю вас, Леони», и с меня будет достаточно.
Энтузиазм ее действовал заразительно. Он поднес ее руку к губам, удивляясь, что рука эта такая сильная и крепкая, с большими синими жилами как у мужчины.
Она поспешно, грубо, отняла свою руку.