Оставалось ждать.
Казалось, что прошла бесконечность, прежде чем хлопнула дверь. Я слышала тяжелые мужские шаги, слышала как они приближаются, но не смотрела, отвернулась, варясь в поглотивших меня горечи, страхе, обиде. Таор тоже молчал. Он не проронил ни слова, пока развязывал узел рубахи. От бессилия мне хотелось расплакаться, но для этого надо было убежать, чтобы Волк не видел. Я терпела, кусая губы. Надо было дотерпеть до второй двери.
Наконец, с запястий соскользнула ткань, я потянулась вскочить, но тут же села. Опустившийся на кровать Таор, непринужденно посадил меня к себе на колено, надежно прихватив за пояс. Подняться не позволил.
— Дай встать, — вынужденно произнесла я, отворачиваясь от него. Повернуться Таор дал, а вот встать — нет.
— Нет уж, посиди, — однозначно откликнулся сзади. — Я учусь быстро. Сейчас отпущу, а завтра утром внезапно начну легкие выплевывать. Так?
Разговаривал он нормально и мыслил в верном направлении. Я уже думала об этом.
— Мне по нужде надо, — соврала, пытаясь убрать его руку с талии.
Таора это не смутило. Руку он придержал.
— Если ждать не можешь, ходи пока под себя, переживу. Поговорить надо.
— Да отпусти ты! — взвившись, я забила руками и ногами. Колотила по лицу, по шее, плечам. Истерику Таор переждал, только отвернулся. Медвежьи свои объятия не ослабил, и в карман с крушиной не дал мне залезть. Долго вырываться я не смогла, устала.
— Все? — услышала спокойное.
— Не все! — я всхлипнула, не удерживая несколько слезинок, которые тут же размазала по щекам тыльной стороной ладони.
— Не реви, — услышала суровое. — Жив твой любимчик, даже цел почти. Я ему только личико чуть подпортил. Хотел руки оборвать, но мать влезла, помешала.
— Да причем тут Тиром! И он мне не любимчик! — выпалила, все же немного успокаиваясь.
— Но он тебя своей парой называет, — в голосе Таора прозвучали незнакомые звенящие нотки.
— А он тебя насильником называет, и что? — огрызнулась, глядя в пол. — Верить?
На это Таор помолчал.
— Не веришь?
— Не верю.
— Глупая ты, — бросил, но голос смягчился.
— А ты больно умный.
— Дурень, каких поискать, — констатировал он, не обидевшись на сарказм, повернул меня к себе за колени, и следующий вопрос задал уже почти касаясь губами щеки. — Значит, испугалась?
Я почувствовала его дыхание со свежими нотками хвои. Таор тронул пальцами мой побитый лоб ласково, осторожно. Я поняла, что он спрашивает о похищении.
— Да...
Мужские пальцы поджали меня к себе за плечи покрепче, сдержанно поглаживая.
— Больше не тронет. И я уже одну не оставлю. Эти четыре дня одна не будешь, с собой буду брать. Бояться придется тоже — только меня. Поняла?
Заявление прозвучало угрожающе... надёжно. Ещё раз вытерев глаза, я удивленно воззрилась на Таора, невольно отметив, что он тоже посчитал дни. Лицо мужчины выглядело серьезным и разумным.
— Куда брать?
— Куда угодно, — хмыкнул Волк и уточнил. — В лес по утрам вместе будем ходить.
Он положил тяжелую руку на мое колено, неторопливо погладил.
— Ты оказалась права. Да, Тиром не понял, что на тебе моя метка. Дрей тоже заболел, не чует ничего. Сейчас даже ты по нюху лучше этих двоих будешь. Я и думать не хочу, что следующему больному в голову взбредет. Старейшины объявили официально, что синяя хворь пришла, по носам нашему роду бьет. Стая паникует, все жрут пырей и сидят по домам. Такие дела, травница.
От новости голова пошла кругом. Я с ужасом приложила руки к щекам.
«Портниха, Тиром, Дрей, болезнь, я... Я?!»
— Таор... А если это я? — голос сорвался на шепот.
— Что — ты?
— Если я болезнь принесла...?
Заметно нахмурившись, Таор остро глянул на меня, несколько секунд подумал.
— Может ты, — согласился. — Но может и не ты. У меня нос на месте. Откуда нам знать? Может вода. Или птица, зверь — заяц, олень. Куропатка.
От перечисления вариантов стало немного легче.
— Что же теперь будет? — окончательно забыв об обиде, я распахнула глаза на Таора. Он смотрел на меня спокойно.
— Теперь — не знаю. Может скоро будем называться безносыми волками, — он чуть улыбнулся, но глаза остались серьезными. — Интересно отвар твой корневой попробовать. Сваришь? Серый готов выпить что угодно. Может и я глотну.
— Конечно, сварю!
— Обижаешься, что связал? — спросил без паузы. — Будешь травить?
По своему обыкновению Таор спрашивал прямо. Покусав губы, я поняла, что моя обида куда-то исчезла так стремительно, что я обнаружила от нее только крошечную, почти испарившуюся лужицу на донышке чаши моего терпения.
— Уже не обижаюсь, — признала. — Травить не буду. Но больше так не делай!
— Обещать не буду, — хмыкнул злой Волк, который все ещё оставался тем, кем всегда и был. Я вздохнула и не обиделась.
Таор качнул меня на ноге. Руку он пока не разжимал, крепко стискивая мне плечо. Вторая рука все еще лежала у меня на колене. Уже не пытаясь вставать, я тронула кожу около содранных костяшек.
— Болит? Тебе ничего не... поранили? — тихо спросила.
— Так... — Таор задумчиво пошевелился, будто подумал о повреждениях впервые. — Полечишь?
— Полечу...
Он потянулся, быстро стащил с себя рубаху, небрежно бросил ее на пол и повернул ко мне руку.
— Плечо прокусила... Мать его.
В последний раз шмыгнув носом, я потянулась осматривать место укуса. Волчица прорезала кожу клыками, оставив два очевидных прокола.
— Промыть надо... — озабоченно нахмурилась и потянулась встать. Таор не отпустил.
— Ты говорила, что меня надо ещё зеленью намазать, — напомнил.
Я перевела взгляд на мужскую грудь.
— Чешется, да? Где, здесь? — приложила ладонь, опять оглядывая плечи.
Впервые после начала разговора Таор улыбнулся.
— Чешется, да, — иронично подтвердил, позволяя мне трогать и разглядывать себя. — Нет, не там ищешь. Ниже. Ещё ниже. Показать?
Черная бровь смешливо приподнялась. Я вопросительно посмотрела вниз и залилась румянцем. Волк ухмыльнулся.
— Чай тоже нужен. Успокаивающий, — он повелительно приподнял пальцем мой подбородок. — У меня тут селянка на колене вертится, ёрзает мягким местом. Успокаивать нужно, утешать, а я с утра об одном думаю: как бы эту селянку...
Голос становился все тише, тише... Так и не договорив, Таор жадно захватил мои губы. С облегчением обвила руками мужскую шею, горячо отвечая на поцелуй. Я так боялась, что вчерашняя гроза больше никогда не повторится, так сильно боялась...
Подол взвился вверх, трепеща как парус, и тут же сник: сорванное с тела платье полетело в угол, замирая там беспомощной кучкой ткани. В воздух взвилось маленькое облачко бесполезной уже коры крушины, оседая на волокнах платья бурыми крупинками. Солнечный день за окнами дома улыбался понимающе, безмятежно: погода не имела значения.
***
После близости я лежала с закрытыми глазами, чувствуя как по векам невесомо прыгают просочившиеся из окна солнечные зайчики. Таор лежал за мной, накрыв своей рукой. Блаженная нега, разлившаяся по телу, утопила в себе волнения и я ощущала только одно: как же мне хорошо и лениво. Хворь, Тиром, великородные, мысли о матушке — все отодвинулось, накрытое тягучей поволокой услады. Шевелиться и думать не хотелось.
Мы лежали так довольно долго, когда мерный голос Таора нарушил тишину.
— Сосунок тебе не соврал. Есть на мне вина.
Удивленно приоткрыла веки. Я думала, что он задремал, но оказалось — бодрствует. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять: Таор говорит о Тироме.
— Была одна девушка больше года назад... Великородная, — Волк говорил задумчиво. — Я хотел жениться на ней. Насильно.
Я молчала, прислушиваясь, чувствуя как он рассеянно гладит меня по бедру. Я не знала, зачем он мне это рассказывает.
— Тогда много происходило... Все вокруг хаоса крутилось, моя жизнь тоже. Зацепились мы с ней... Старейшина велел, чтобы я ее оставил в роду любым способом, пусть и насильно. Он мне как отец был, я согласился. Насильничать не думал, но нажал. У нас с ней было такое, знаешь... притяжение. Искра. Меня к ней тянуло сильно. Был уверен, если поднажму немного, она сдастся. Примет.
Голос у Таора звучал повествовательно, не спеша, кажется, почти без эмоций, будто он говорит не со мной, а сам с собой. Поэтому я просто слушала, ощущая смесь странной ревности к той прошлой неведомой девушке и страха, что он — мог.
— ...поднажал крепко. Она не сдавалась, упрямая... Ошибся я, уже тогда понял... Не так пошло, как думал. Ну и все. Сделать-то и не сделал ничего, но принуждение было. Потом чуть не казнили. Я говорил с ней потом, она простила. Но для меня самого это до сих пор...
Он сделал паузу.
«Непростительно», — поняла.
— Бесчестье, — Таор тут же подтвердил мою мысль. — Не избавиться, не смыть, не забыть. То, что теперь просто есть.
Эмоций в его голосе все еще не было.
— Ты же не успел... — сочувственно подала голос.
— Кое-что успел. Силу применил.
— Это просто ошибка, — тихо возразила. — Ты приказ исполнял.
— Нет, Аса, не просто... Исполнить приказ — мое решение. Значит и вина — моя.
Чем ответить, я не знала. Понимала только, что жизнь Таора этот поступок разделил на две половины: до и после.
— Зачем ты мне об этом говоришь?
— Чтобы знала, — услышала. — Тиром тоже такое решение принял. Больной, здоровый, притяжение, приказ... Обстоятельства не так важны. Мы способны себя контролировать и отвечаем за свои действия. Все остальное — отговорки лжецов и слабаков.
С последним я не была полностью согласна.
— Ты не можешь контролировать все свои поступки...
— Могу, — произнес Таор с такой резкой однозначностью, что я поняла — в этом его не переубедить.
Спорить не хотелось. В эту секунду я осознала, что казнь все-таки случилась. Злой Волк сам себя признал виновным и сам себя же за принятое решение безапелляционно казнил, не принимая во внимание ни одно из обстоятельств.