Поручик быстрыми шагами прошел из комнаты в комнату. Он резко обернулся к вошедшей старухе.
— Где господин Курилев? Что это значит? Почему здесь такой ералаш?! Отвечайте!
Старуха с недоумением посмотрела на него и покачала головой:
— Господи, крика-то сколько… Да съехал господин Курилев. Расплатился сполна… Освободил помещения. Теперь сдаю внаем. Теплые помещения. Рамы двойные, новые…
— Куда он съехал? — неторопливо спросил Фиолетов.
— Да что я — полиция? — возмутилась старуха. — Я за чужими людьми следом не бегаю. У каждого свое дело. Нос не сую в чужие сундуки.
— Но, — уже тише проговорил поручик, — может быть, он вам говорил — куда, зачем? Слыхали кое-что краем уха?
— Ни ухом, ни глазом, — сердито перебила старуха. — Порядочный, всеми уважаемый человек. Чего я буду шпионить за ним? Он деньги платил исправно. Да и вы тут не первый раз, господин офицер. Я ведь помню, как вы здесь появлялись. Вместе с ним, с господином Курилевым! Чуть не в обнимку! Коньячок пили!
Глаза у старухи были злые, с ожесточенным блеском. В шамкающем рту торчали пеньки зубов. На тощей шее, как поршень, ходил кадык.
«Ну и ведьма, — подумал с отвращением поручик. — Она глупа… и всего боится… Черт с ней! Обвели меня вокруг пальца, сволочи спекулятивные…»
Фиолетов молча обошел старуху и застучал каблуками по ступеням лестницы. Он выбежал из домика и, щурясь от слепящего солнца, направился к извозчику.
«Но капитану меня на этом не взять, — думал поручик, устраиваясь на кожаных подушках. — Шантаж не получится! Ни копейки не дам. Акт составили… Пока я в контрразведке, ни один самый отъявленный негодяй из интендантов не посмеет бросить на меня косой взгляд… Залитый керосином кофе? Таинственное исчезновение коммерсанта Курилева? Это диверсия. И каждый, кто будет связан с таким делом, станет соучастником не уголовного, а политического преступления. А в наше время это чревато… Кто меня свел со спекулятивной шкурой?.. Когда это было?.. Да, в ресторане… Блондин!..»
Глава 13
Андрей возвращался домой. Он шел теми трущобами, которые окружают вокзал, — продымленные, закопченные здания словно вгрузли в землю. Расшатанные камни мостовых поросли травой. Казалось, что все эти кирпичные дома, полуразрушенные заборы и обвалившиеся сараи смешали в одну кучу, а потом вывалили вдоль пропахшей углем и паровозной гарью песчаной насыпи железной дороги. Здесь улицы не имели названий, а под жестяными колпаками редких фонарей торчали цоколи разбитых лампочек. В сточных канавах не высыхала грязь. Приземистые, покосившиеся, однообразно темные, с выкрошившимися углами и разбитыми стеклами в чердачных окнах рабочие бараки и ночлежки выстраивались в унылый лабиринт.
Вот уже какой день Андрей бродил по улицам и окраинам, заходил в пивнушки, толкался у ворот кустарных заводиков, разглядывал людей на пристанционном базаре.
Шел усталый, волоча ноги. Было темно. Луна, трудно пробиваясь сквозь тучи, сочила вялый зеленый свет. Он собирался на горбах булыжников, стоячими лужами натекал на раздавленные временем ступени крылец и плыл по слепым окнам.
Несколько раз Андрею чудилось, что за ним кто-то идет. Он прислушивался, но снова было тихо на пустынной улице, только далеко кричали лягушки, да на станции гремели буфера вагонов.
Когда проходил около ворот, створки их скрипнули, раздался шорох и прямо перед Андреем брызнул, расколовшись о стену, черный кирпич. Он отшатнулся в сторону, схватился руками за усыпанное осколками лицо. Раскрыв глаза, кинулся в деревянные ворота. Пересек двор. Подтянулся на руках и перевалил тело через забор. Впереди слышались торопливые шаги и частое дыхание. Они то удалялись, то Андрей почти хватал руками чью-то ускользавшую фигуру.
— Сто-о-ой! — закричал он.
Где-то злобно залаяла собака. Обливаясь потом и задыхаясь, Андрей прыгал в какие-то ямы, карабкался по склону. Ему в руки попался камень. Он швырнул его наугад в темноту. Там болезненно вскрикнули.
— Сто-о-ой!
Он забыл, что имел оружие. Ему казалось: тот человек рядом. Кругом стены. В крошечном мраке живое шевелящееся тело. Его не видно, но оно здесь.
— Пришью, сволочь, — сказал Андрей и, раскинув руки, пошел напрямую.
— Обожди… Стой, — послышалось из темноты.
— Выходи!
— Я все скажу… Не трогай меня.
— Ты кто?
— А не пришьешь? Твоя взяла… У меня нож. Слышишь? Лучше не трогай.
— Я тебя с ножом возьму… Вылезай!
— Уйди с дороги, не глотничай!
— Убежишь!
— Твоя взяла.
— Бросай перо!
Финка звякнула о камни. Андрей подобрал ее и, схватив человека за плечо, вытолкал его из сарая. Перед ним стоял оборванец.
— Ну, жиган, толкуй.
— Отпустишь?
— Там решим… Говори!
Оборванец опустился на землю, задрал штанину, осматривая расшибленное колено.
— Кто тебя подговорил? — не выдержал Андрей.
— Я его не знаю…
— Какой он из себя?
— Обыкновенный… Он мне тебя показал на улице.
— Хотел меня пришить?
— Сам понимаешь…
— Много за это получил?
— Э-э, — пренебрежительно хмыкнул оборванец, — задаток. Видать, жмот попался.
— Я тебе дам больше, — предложил Андрей. — За что?
— Покажешь того человека.
— Лягавого из меня делаешь?
— От одного раза не умрешь. А деньги дам не малые. И задаток получишь.
Оборванец долго молчал, потом с отчаянием махнул рукой:
— А-а, все равно жизнь в копеечку. Гони гроши. В субботу ожидай меня у вокзала. Там мы с ним встречаемся. Утром, как часы десять пробьют. Не забудь остальные гроши, а то шиш я тебе его покажу!
Андрей кинул ему в ноги пачку денег, насмешливо проговорил:
— Смотри же, не прогадай. Утром у вокзала.
И пошел от него, грея в ладони полированную рукоять финки.
Домой он пришел поздно. В маленькой комнатушке, которую ему выделила Наташа, торопливо переоделся, сменив засыпанную кирпичной пылью и разорванную рубашку. Наташа не входила, он слышал ее беспокойные шаги в коридоре и у дверей кухни.
— Есть теплая вода, — закричала она, тихонько постучав. — Будешь умываться?
— Обязательно! — бодрым голосом ответил Андрей. Он закатал рукава рубашки и с полотенцем через шею вышел в коридор. В темноте обнялись, и она зашептала на ухо:
— Господи, где ты бродишь? Каждый день… С утра до вечера… Ужин на столе…
Когда Андрей входил в столовую, он быстро спросил Наташу, увидев у стола только два стула:
— Что, отец опять бастует?
— У меня из-за него голова кружится, — пожаловалась Наташа. — Мне его жалко… Пойми, у него такой характер…
Андрей вышел в коридор и тихонько постучал в дверь.
— Да! — раздался голос.
— Никодим Сергеевич, Наташа уже подала на стол.
— Так что?
— Идите ужинать. Мы ждем вас.
— Я, надеюсь, пока еще хозяин этого дома? — ядовито спросил старик.
— Безусловно.
— Благодарю, — с ехидством воскликнул старик. — В таком случае, я позволю себе принимать пищу, когда захочу. Не приспосабливаясь к желаниям квартиранта. Всю жизнь я следовал порядку и закону. Я благонамеренный обыватель! Да-с! Закону и порядку! Мой дом — моя крепость. Да-c! Кстати, вы обязаны вносить квартирную плату за комнату.
— Простите, — сказал Андрей. — Я как-то сразу не догадался.
— Куда уж вам! — почти радостно закричал старик. — Это так трудно!
Андрей крутнул головой и пошел в столовую. Сел за стол и посмотрел на Наташу растерянными глазами.
— Ну что?
— Отказывается…
— Я принесу ему в комнату.
— Да, конечно, — пробормотал Андрей. — Иначе он еще умрет с голода. Какой уже день тянется его бойкот?
— Не беспокойся, — весело фыркнула Наташа. — Когда ты уходишь, он не вылезает из кухни. Я не успеваю ему подавать.
— Сколько же я должен платить за комнату? — задумался Андрей.
— А-а, — догадалась Наташа. — Это что-то новенькое. Квартплата?
— Может быть, мне в самом деле надо уйти от вас? — спросил Андрей. — Жили вы мирно и спокойно…
Она села напротив, подперла щеку кулаком и серьезно взглянула ему в глаза.
— Плохо жили… Тебя не было. Когда тебя нет — заканчивается жизнь.
— А когда я есть, ты меня не кормишь, — пожаловался он. Наташа краем ложки постучала о тарелку.
— Когда я ем, я глух и нем.
Подвинула жареную картошку, пристроилась у стола, положив подбородок на кулаки.
— А ты чего не ешь?
— Не хочется… Ты куда всегда уходишь, Андрюшка?
— Я? Да просто так…
— Ты совсем не умеешь притворяться.
— Да что ты? — ужаснулся он. — А мне всегда казалось, что я прекрасный актер.
— Ты весь как на раскрытой ладони, — вздохнула Наташа. — Я боюсь за тебя.
На столе пугливо трепетали огни трех свечей, по углам тускло отсвечивала старинная мебель, под потолком мерцали стекляшки люстры, а высокое венецианское окно столовой было до половины завешено марселевым одеялом.
— Это я тебя прячу, — улыбнулась Наташа, заметив его взгляд.
— Когда все это закончится? — сказал Андрей. — Ведь закончится когда-то… Вот тогда я тебя увезу в дремучий лес. Построим там избу на курьих ножках. Будет у нас ученый кот и граммофон с миллионом пластинок.
— Нет, наоборот, — покачала она головой. — Поедем в самый большой город и выберем самый шумный дом. Чтоб ходили день и ночь под окнами, хлопали дверями, смеялись…
— А чего? Это мысль, — согласился Андрей. — Предлагаю Москву.
Поручик Фиолетов поднимался по лестнице, чуть касаясь носками шпор мраморных ступеней. Он как бы медленно плыл между бронзовыми светильниками и картинами, висевшими на стенах. Свежевыглаженный мундир ловко облегал его высокую фигуру, косой пробор был безукоризнен, словно ото лба к затылку провели через полированную смоль волос белую полосу по линейке. Клинок висел прямо, не путаясь в ногах, надраенный его эфес зеркально блестел.
Поручик шел по вызову к полковнику, теряясь в догадках. Отношения с Пясецким все более обострялись, и Фиолетов н