‑чего доучить надобно про умножение. «Геокурс» давно уж подарен без сожалений Веронике, все, что хотел, Тим из этой книжки для ума извлек. А что до прочего, при себе иметь свое добро, однако, спокойней, ну, вдруг придется удирать?! В остальном мало чем он теперь отличался от всех иных радетелей. Третий день пошел, как в инферальном (кажется, так?) ателье «Мистерия» выбрал при помощи сильно услужливого «серва» новое одеяние. В штанишках и сандалиях выглядел он смешно и убого – так Тиму казалось, при головокружительном разнообразии здешнего платья. Сандалии, правда, оставил после того, как Вероника сказала о нем – «деревний грек на агоре». Агора – это такая площадь, вроде той, что с «Пьющим носорогом», только без фонтана, а грек – это человек из другой полосы земли. Не «деревний», конечно, а древний. Но он понял, выражение это лестное для него. Зато удобные, но слишком неказистые штанишки прикрыл юбкой до колен, такая вся клетчатая, желтая с коричневым, в складку – увидал на одном чудаке в «Оксюмороне», у того была красная с черным, на вкус Тима крикливо. Ушлый «серв» уверял, что выбор ему к лицу. Хотя при чем здесь лицо, юбку‑то носят совсем на ином месте? Однако Тим тогда взял и юбку, и тоже короткий сизый балахон с толстым, широким поясом в обхват. На поясе том зеленоватые железные бляхи. Тронешь одну – пожалуйста, по спине бежит легкая щекотка, снимает усталость, особенно от сидения в библиотеке. Тронешь вторую – подует на тебя освежающий ветерок – на жаре‑то в самый раз. Друзья‑приятели его, как увидели, ахнули: прелесть, что за стиль. Этот самый стиль и вправду был ничего, Тим нравился себе и чувствовал даже некоторую уверенность, будто бы он стал и в самом деле он. А Виндекс с той поры называл иногда его бардом, значит – вольный певец, что придумывает стихи под настоящую мелодию.
– Да, так собираюсь, – ответил он Лизеру, не очень‑то понимая суть вопроса. – Разве нельзя?
И снова пришла на выручку Нинель, и снова покраснел Сомов:
– Милейший господин Лизеру, я предупреждала вас – к образу Тимофея надо привыкать постепенно. Это его форма приятия мира – странствующий пилигрим, поэт‑скиталец. Сегодня он здесь, а завтра в неизвестности, – будто кошка мурлычет, и Бен‑Амин‑Джана пальчиком этак нежно тук‑тук по могучему плечу. (Бедный Ивар Легардович! Грозовая туча и то не настолько мрачно застит солнце! Уж Тим бы не стерпел, не смолчал. Коли бы его Аника! Но у радетелей свои повадки.) – Ведь я верно вас трактую? – последние слова Нинель были уже адресованы Тиму. Пришлось поспешно и согласно трясти головой в ответ.
Действительно, с переметной сумой через плечо, в долгополом плаще здесь стоял лишь он один. Не то чтобы привлекал посторонние взгляды – а и привлекал, что из того, коли они с доброжелательным любопытством? Народу вокруг было много: очередь в Коридор, в уме прикинул – человек с двадцать. Некоторые по парам, некоторые и с детишками, смирными, серьезными, не то что в его родном поселке. Сегодня день выходной, вот и собрались гулять кто куда. Если далеко, то через Коридор, если близко – с помощью «квантокомба» долететь можно или на грузовой подушке. Тим уж эти тонкости разведал.
Их компания тоже встала в очередь, Тим из осторожности пристроился позади всех. Смотри и делай таково же, первое в том правило. Успеет приглядеться, что к чему. ИНСТРУКЦИЯ помогла все‑таки не очень, не представлял он себе хорошенько, как поступать внутри Коридора.
– Я наберу шифр с‑хразу на шестерых, – вежливо предложил Бен‑Амин‑Джан, никто и не возражал.
Это значит номер того места, куда они отправляются на Луне. Ох, здорово! Потому что, как именно набирать разэтакий сей номер, Тим понятия не имел. В ИНСТРУКЦИИ лишь коротко было сказано: «Наберите соответствующий каталогу шифр и затем…» Только и всего. Как набирать и, главное, где, ну ни полстрочки! Или слишком просто, или на то другая ИНСТРУКЦИЯ есть. Ох, свет ты мой! Кому просто, а кому – что облако решетом ловить! Зато теперь стало одной заботой меньше. Как‑то будет внутри Коридора? Очередь двигалась быстро, раз‑два, и вот уже впереди одна мама с дочкой, совсем малышкой – ноет тихонько: «Сама хочу, пожалуйста! Я уже умею». Но нет, ласково и твердо мать говорит ей «нет». Выходит, по Коридору дозволено переправляться не самому? Может, ну его, этот символ веры, который поэт? Взять, да и попроситься, пускай Виндекс его перенесет? Ага, спросит, отчего ты сам не выучился?! Тут‑то и конец его басенке!
Внутрь капли первым вступил Лизеру. Ой‑ой‑ой! Тима вдруг перестали держать ноги. Сердце с гулким, дробным боем рванулось к пересохшему горлу, от самого низа живота наползал лижущий холод неумолимого внешнего страха, какой иногда бывает в ожидании прилюдного стыда – он рос и рос, словно волна, которая до небес. Сейчас‑то Тим выдаст себя. Не сдюжит и выдаст. Не переправит его Коридор, выплюнет обратно – всего хорошего, приятель, не по силам тебе. Останется он здесь, а друзья‑приятели его будут уж на Луне. И когда вернутся, следа его не сыщут, потому как позор и полное разоблачение. Но полно, полно! Тим с усилием, достойным титана Атласа, – дрожь в коленках и по самую макушку хоть выжимай от напряжения, – привел себя к человеческому здравомыслию. Ежели такая малая детвора может, нечто он хуже? Справится и нынче, как‑нибудь справится. Не съест же его Коридор? Перед ним мелькнула сиреневая туника Вероники. Следующая его очередь.
Зажмурив накрепко глаза, он сделал шаг. Прямо в переливчатую серебряную стену. Думал, лоб зашибет, ан нет! Мягко, точно сквозь густой, шевелящийся трепетно цветочный покров, и всё – прохладный ветер скользнул по его горящим щекам.
– Дайте команду к старту! – требовательно произнес щелкающий неживой голос, каким говорят одни лишь уличные «сервы»‑уборщики.
Пришлось разжать судорожно сведенные веки и оглядеться. Серенький полумрак, равнодушно бесцветный, совсем не тревожный. Пахнет, как после вечернего дождичка седая пыль на траве – свежо и в то же время сонно щекочет ноздри. А он‑то ожидал страсть каких напастей! Пустяки, наверное, всё. Вдруг успокоился Тим. Где этот старт‑то? Ага, вот. Прямо у него под носом. Будто нарисованная в воздухе мигающая пунцовая звездочка. Наверное, нужно до нее дотронуться. Как там сказано‑то? Собрать дыхание в области диафрагмы, то бишь пониже груди, – уж это он худо‑бедно делать научился. Сохранять свою целостность, думать о себе как о единице… Подумал. Представил эту самую единицу в виде складного аршина. Пока ничего особенно заковыристого. Страх вроде бы отступил. Дальше так держать! Подзадорил себя Тим и храбро, из озорства, ткнулся в звездочку нарочно и именно носом.
– Команда принята! – прозвенел все тот же неживой голос. – Отсчет: пять, четыре, три, два, один. Счастливого пути!
В следующий миг лицо Тима словно бы провалилось в пустоту. Тотчас следом надежная земная опора ушла из‑под ног, и вокруг него не стало ничего. И самого Тима вдруг не стало.
Это был даже не прежний знакомый, всепоглощающий страх – это живому человеку невозможно вообразить. Ибо у мертвеца, лишенного чувств, не бывает и ощущения ужаса. Тим был весь голое сознание, совершенно отстраненное от телесной своей субстанции, он только мог отметить, словно во сне, что ему должно непременно испугаться. И что вот так, без запаха, но одновременно светом и тьмой пахнет смерть. Как смерть могла пахнуть светом или тьмой – он не представлял, но здесь это было возможно, именно потому, что отсутствовало и то и другое. Однако он не мыслил об этом во времени, которое тоже перестало существовать, растянув единый миг до бесконечности. Все сознательное в нем находилось как если бы сразу в одной точке и везде, но и невероятным образом Тим сохранялся отдельно. Тело же его, словно распавшееся на мельчайшие пылинки, реяло вокруг в этом самом мгновении и в потоке небытия, уносящемся неведомо куда. Подобно застывшему ветру, вовсе не прекратившемуся, напротив, противоестественно замершему в порыве. Подобно камню, подброшенному вверх, но отнюдь не упавшему – зависшему в высоте, как не бывает в настоящем движении. И все‑таки движение это есть, но и нет его.
Тим понял вдруг и не вдруг – никак не подходили здесь обычные понятия и названия, – что так и останется расщепленным навеки, если не предпримет срочно какого‑то решительного поступка. Но как его предпринять, когда нет ни минут, ни часов, где бы спасительное это действие могло возникнуть и продолжиться? Нечто большее, чем реальный мир, вступило в свои права, и название этому нашлось – пустота. Но мысль его никак не растеклась, не затрепетала в паническом сбое, явив непроизвольно от Тима воспоминание аршина‑единицы, хотя и вспоминать ему, по правде, тоже было теперь нечем. Да он и не вспоминал, загадочное шестое чувство, всегда жившее в нем на некоторой недоступной глубине, и сейчас пришло на выручку – вспыхнуло незвано ярким озарением, будто распустился вмиг благоухающий бутон, перебивший своим цветом свет и тьму. За несуществующий этот миг он понял внезапно все то, чему не мог столь долгие и трудные в познании часы научиться отстраненно по книгам. Каждая читанная им прежде строчка из начальных навыков психокинетики обретала явный и точный, опытный смысл. Заряда сосредоточенности, полученного от концентрированного не слишком умело дыхания, хватило ему ровно настолько, чтобы собрать в общее целое крохотные частички, бывшие некогда самим Тимом, и удержать их вблизи. В пространстве, которое напрочь исчезло. Однако чтобы вытолкнуть сознательного и телесного себя наружу, навыка его, примитивного и не развитого в упражнении, отнюдь не достало. Тим подумал равнодушно и бестрепетно – пусть поток уносит его и дальше в свет‑тьму, разве уже не все безразлично? Но тут его будто бы дернуло извне. Будто бы спасительный силовой круг, свернувший бесконечность до постигаемого предела, одномоментный всем его сознательным попыткам, охранил его, разделив облако пыли на большую и меньшую части. Единица‑аршин все еще пребывала с ним, и тонкая эта соломинка позволила, наконец, ухватиться за свой слабый краешек, чтобы вытащить своего хозяина в материальное измерение.